Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олеже нравится представлять.       Представлять свои похороны — кто придет, какие букеты положат на свежую могилу, кто что скажет.       Представлять свою жизнь, если бы он пошел в театральный — свои роли, костюмы, софиты и заполненные людьми залы.       Представлять, как в ответ на очередное «слышь, ботаник» он не протянет тетрадь с правильным решением, а заедет кулаком по лицу.       Представлять, как бы было, если бы родители не развелись — они с Олей были бы так же близки, как и в детстве, и их диалоги в соцсетях не сводились бы к поздравлениям с днем рождения и новым годом. Они бы жили под одной крышей, а не далеко-далеко.       А еще ему нравится представлять поцелуи с Антоном. Нравится думать, как это могло бы случиться, представлять, что какая-то ситуация произошла по-другому. Олеже нравится теория множественных вселенных, потому если это правда, значит хоть где-то Олежа достаточно храбрый для того, чтобы перестать представлять и начать действовать.

***

      Это могло произойти давным-давно, буквально в самом начале их общения, когда Антон сказал: «Не хочешь сходить в кино? Там сейчас фильм хороший идет, я давно хотел сходить». Олежа тогда нерешительно пожал плечами и залез в банковское приложение. До стипендии было еще почти две недели, а денег было в обрез. А потом он подумал: «На гречке тоже можно жить, а Антон в кино зовет не каждый день» и согласился.       Антон спросил какой ему хочется попкорн. Олежа вежливо отказался. Антон пожал плечами, сказал, что тогда возьмет соленый и принес такое огромное ведро, что было очевидно, что один человек столько не съест даже за весь день. Олежа сдался. Он мог предложить купить билеты, но они уже лежали в кармане Антонова пиджака.       Зал был маленький и полупустой — сеанс был ранний. Если бы это был мультик — здесь бы конечно сидели дети, но фильм был с маркировкой 16+ и людей было мало. На последнем ряду уже сидела какая-то парочка, которая явно сюда пришла не фильм смотреть.       Они сели в середине предпоследнего ряда. Как только свет погас, Олежа услышал за спиной шорох.       Поначалу Олежа не прикасался к попкорну, но когда Антон толкнул его локтем в бок, он все-таки сдался. Главный герой куда-то бежал. Сзади слышны были звуки поцелуев.       Где-то в середине фильма Олежа, не отрывая глаз от экрана, потянулся за попкорном и столкнулся запястьем с ладонью Антона. Антон повернул голову — черный профиль, освещенный оранжевым закатным светом экрана. Губы шевельнулись в неслышном «прости».       Тогда Олежа подумал, что он мог бы поцеловать Антона прямо сейчас.       Да, они еще мало знакомы, да, они не сидят на последнем ряду — он занят парочкой, но никто бы этого даже не заметил.       Олежа представляет, что губы Антона были бы соленые. Что музыка была бы напряженная и мрачная, а поцелуй аккуратный, чтобы не уронить весь попкорн на пол. Олежа представляет, как приоткрыл бы глаза и улыбнулся, и что Антон положил бы ему руку на щеку.       Тогда Олежа прошептал запоздавшее ответное «прости» и опять посмотрел на экран. Фильм правда был хороший.

***

      Это могло случиться прошлой зимой, когда они пошли на каток.       Олежа на коньках-то стоял не очень уверенно, а Антон рассекал по льду как заправский фигурист, ехал спиной вперед, убрав руки в карманы и с веселой насмешкой смотрел на Олежу.       Олежа старался держаться ближе к бортикам.       Музыка играла какая-то перемешанная — то советские песни, то современная попса.       Они вышли на прорезиненный настил, сели за стол. Антон принес им по глинтвейну. Потом посмотрел на его руки, обхватившие бумажный стаканчик, покачал головой и протянул ему перчатки. Не Дипломаторские, нет — обычные кожаные с нагретой Антоновым теплом подкладкой. Олежа не стал спорить — пальцы уже было больновато гнуть.       Потом они спустились по прорезиненной же дорожке к красиво освещенному фонтану. Людей там было поменьше, и Олежа — от этого ли, или от глинтвейна, немного осмелел, попытался ехать чуть быстрее и сразу же зацепился зубцами, начал падать. Антон подхватил его за локоть, придержал. Душнов выпрямился.       Олежа представляет, что он бы немного повернул голову, коротко коснувшись губами щеки, шепнул бы «мой герой», улыбнулся бы и проехал немного вперед по исцарапанному тысячами лезвий льду. Олежа представляет, что Антон бы нагнал его через несколько секунд, резко затормозил бы прямо перед ним, и Олежа бы влетел прямо в его объятья. Потом Антон непременно коснулся бы под подбородком, прося посмотреть на себя, и чуть наклонил бы голову. Губы у него были бы прохладные, а поцелуй был бы медленным и нежным. Олежа представляет, как Антон бы сжал его руку в своей.       Прошлой зимой Олежа улыбнулся и сказал «спасибо».

***

      Это могло произойти где-то полгода назад, после очередного разговора Антона с продажным политиком. Олежа ждал в условленном месте, рядом с шестиугольной клумбой, в которой окурков было больше, чем цветов. Вечер выдался проходным. Олежа стоял, прислонившись к стене.       Шагнул во мрак переулка, когда услышал знакомую твердую поступь в тяжелых ботинках.       Они любили это место — переулок был сквозным, темным, с выступами, за которыми можно было спрятаться и магазином, главный вход которого вел на освещенную улицу.       Антон накинул и застегнул куртку поверх свитера, Олежа вытер маску с его лица. Кинул использованный ватный диск прямо под ноги. Антон облизнул пересохшие губы.       Олежа представляет, что Антон бы наклонился и поцеловал бы его резко и почти неожиданно, как он сам бы растерялся поначалу; как Антон бы потянул за ремешок сумки, подтягивая Олежу поближе, запустил бы пальцы в его волосы. Олежа представляет, что губы у Антона были бы горячие, а дыхание бы снова сбилось, едва восстановившись после бега. Олежа представляет, что Антон бы выдохнул с хрипотцой и улыбнулся, когда Олежа открыл бы глаза. Олежа представляет, что подался бы вперед сам, не позволяя остыть дыханию на своих губах.       Где-то полгода назад Олежа достал из сумки бутылку с водой.

***

      Это могло случиться в прошлом месяце, когда Антон подвозил его до общежития. Была пятница, и дороги в сторону области были забиты так, что Олежа пошутил про то, что пешком он доберется быстрее.       Антон расслабленно убрал с руля руки. Машина стояла на месте уже минуты три совершенно без движения. Включил музыку погромче. Дворники мелькали по стеклу, оставляя в середине неубранную дорожку. В машине было тепло и влажно.       Антон посмотрел на него, улыбнулся. На его лицо ложились крупными мазками красные отблески от габаритных огней Форда впереди.       «У тебя волосы так вьются», — сказал он. Олежа провел по ним рукой, улыбнулся в ответ, пожал плечами. Влажно ведь.       Минут через пятнадцать он прикрыл глаза. Навигатор пиликнул и приятным голосом сказал, что впереди камера на шестьдесят. Антон вздохнул — они за двадцать минут проехали меньше двух километров. Олежа хмыкнул, а потом, кажется, задремал.       Антон коснулся его плеча и Олежа распахнул глаза.       — Просыпайся, приехали.       Олежа проморгался. Рука Антона все еще была на его плече. Олежа кашлянул.       — Прости, отключился, — Антон кивнул и хмыкнул. В его золотистых глазах заиграли смешинки.       — Да, ты даже бормотал.       Олежа проснулся окончательно и сразу.       — Что? — Антон пожал плечами и убрал руку. Сразу стало прохладно.       — Я не разобрал. Вроде там было что-то связанное с зачеткой, — Антон опять улыбнулся, тепло и по-доброму. — Ты даже во сне учишься, да? — потом перестал улыбаться и сказал неожиданно серьезно. — Тебе надо больше отдыхать.       Олежа приподнял брови.       — Кто бы говорил, — Антон опять улыбнулся. В этот раз совсем не весело.       — Иди уже. До понедельника, — похлопал его по плечу.       Олежа представляет, как он накрыл бы его руку своей и перегнулся бы через подлокотник. Как Антон бы склонил голову чуть набок, посмотрел бы на его губы, глянул бы вопросительно: «можно?» и Олежа бы едва уловимо кивнул. Антон бы провел рукой по его плечу к шее, коснулся бы волос на затылке и наконец-то приблизил бы лицо настолько, чтобы можно было дотянуться губами. Антон бы отстегнул свой ремень перегнулся бы тоже через подлокотник, пропустил бы несколько Олежиных прядок сквозь пальцы. Олежа представляет, как провел бы пальцами по Антоновой шее, прямо там, где сбоку бился бы торопливо пульс. Они бы целовались устало и немного нерешительно — слишком уж долго тянули с этим. Олежа бы наверняка подумал, что ему это снится, но держался бы за Антоново плечо как за спасательный круг.       В прошлом месяце он попрощался, захлопнул дверь машины и побежал под дождем в общежитие.

***

      Это могло бы произойти позавчера, когда Антон засиделся в его комнате. Да, время посещений строго ограничено, но для Антона правила не писаны. Антон встал и устало размял спину, Олежа зевнул. Совсем уже поздно. Антон стал завязывать шарф и Олеже очень-очень захотелось сказать что-то вроде: «Оставайся, куда ты уже поедешь. Посмотри на время». Они бы наверняка смотрели бы до середины ночи видео, а потом говорили бы вполголоса, пока кто-нибудь не уснул бы первым.       Но Антон набросил куртку, похлопал по карманам, проверяя ключи и документы, улыбнулся.       — Я поехал. Доброй тебе ночи.       Олежа представляет, что он обнял бы Антона, что положил бы ему руки на плечи, посмотрел бы в уставшие глаза, и потянулся к губам. Олежа представляет, что Антон бы крепко обнял бы его за талию, а потом оторвался, чтобы стащить с себя куртку. Олежа представляет, что Антон целовал бы его жадно и яростно — столько времени прошло, столько было затянувшихся молчаний и выжидающих взглядов. Олежа представляет, как Антон прижимал бы его к двери и как его не снятый шарф касался бы Олежиной шеи и плеч в растянутом вороте футболки.       Позавчера Олежа приобнял его, помахал рукой через порог и закрыл дверь.

***

      Антон паркуется.       — До завтра, — говорит он, когда Олежа вылезает из машины. Воздух темный, ночной. Обволакивающий, туманистый и пахнущий листьями.       — До завтра. Спасибо, что подбросил, — Антон пожимает плечами, как бы говоря: «Пустяки. Не первый раз».       Олежа машет на прощание и захлопывает дверь. Меньше, чем через минуту Антон кричит ему в опущенное окно:       — Возвращайся, ты ключи забыл, — Олежа хлопает себя по карманам, разворачивается и идет обратно.       Олежа открывает дверь, перегибается через сидение, берет из протянутой руки небольшую связку. Антон тепло улыбается.       — Спасибо, — говорит Олежа, думая, что он наверняка внесет этот момент в список первых-поцелуев-которые-могли-но-не-случились. Хмурится. Он мог бы… мог бы. Действовать, а не представлять.       — Антон, я, — воздух и запал заканчиваются до обидного быстро. Олежа закусывает губу. Упирается руками в кресло.       — Садись, — Антон отводит отросшую прядку с его лба. Олежа чувствует, что краснеет, и что это видно — лампочка над головой Антона горит, потому что дверь открыта.       — Нам нужно поговорить? — пытается пошутить. Коленки почему-то совершенно не хотят удерживать его на весу. Антон отстегивает ремень безопасности, глушит машину и кладет локоть на руль, поворачиваясь к Олеже. Олежа садится и закрывает дверь, смотрит на белую машину, которая стоит впереди. В салоне почти темно — только горят кнопочки и экран с музыкой, поставленной на паузу. С улицы через лобовое стекло тускло проливается розовато-оранжевый свет фонаря.       Антон протягивает руку. Олежа прижимает к себе сумку. Кладет Олеже большой палец на правую скулу, упирается кончиками остальных под подбородок. Олежа чувствует, как у него горит лицо. И Антон тоже, конечно. Чуть давит, поворачивая Олежину голову. Тот боится поднять взгляд. Антон ведет пальцем по его скуле, медленно, нежно, совсем без нажима. Олежа решается поднять глаза на его губы, но не выше. Губы чуть улыбаются.       — Нет, нам совершенно точно не стоит сейчас говорить.       Губы у него теплые, вздрагивая, понимает Олежа. Теплые и уверенные. Олежа отпускает сумку, разворачивается всем корпусом, кладет руку на подлокотник, Антон сразу накрывает ее своей. Олеже кажется, мозг у него сейчас взорвется от всех случившихся вероятностей. Множественные вселенные схлопываются, оставляя только ту, которая есть сейчас. Антон наклоняет голову, углубляет поцелуй. Он держит темп — медленный, плавный. Смакующий. Не дает ни себе, ни Олеже ускорить его.       Рука Антона соскальзывает с его щеки, уползает на заднюю часть шеи, по плечам и спине пробегают мурашки. У Олежи кружится голова. Он отрывается, дышит прерывисто, Антон тоже. Дыхания смешиваются, встречаясь посередине.       — Мне пора, — выдыхает Олежа. Он только сейчас замечает, что их пальцы переплетены.       — Нет, не пора. Ты мне должен с десяток первых поцелуев, не меньше. Еще с того похода в кино.       Олежа фыркает.       — О, значит мне не показалось? — Поднимает наконец-то на Антона глаза. Тот смотрит на его лицо, как будто изучает, как будто позволяет себе изучить его впервые.       — И тогда на катке. Но там было слишком много людей.       Олежа облизывает губы. Антон касается его уха. Олеже хочется мурлыкать.       — А ты их представлял когда-нибудь? — Антон кивает. Олежа смотрит ему прямо в глаза. — Какой твой любимый?       Антон отвечает, не задумываясь ни на секунду:       — Позавчера в твоей комнате. Еле удержался.       Олежа смеется, кладет руку на его плечо.       — Отлично, потому что мой тоже.       Антон улыбается и шепчет:       — Олеж, хватит разговаривать.       Олежа думает, что больше ему не придется ничего представлять — ни кино, ни катки, ни подворотни, ни машины и даже комнаты — все это будет в реальности.       Олежа подается вперед.