Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Счастливые дни у Антона бывали нечасто. Если сказать честнее — совсем редко. А если уж совсем на чистоту — то он уже давно не помнил ни одного такого.       На самом деле у Антона были четкие критерии для того, чтобы день можно было назвать счастливым, и пункты в этом списке были довольно простые. У него не было завышенных требований. А еще его пункты его списка вероятно довольно сильно отличались от пунктов подобных списков у других людей. Личная специфика, так сказать.       У кого-то счастливый день мог произойти, если человек выигрывал в лотерею. Антон билетиков не покупал, они ему не были нужны.       Кто-то радовался, что доехал без пробок. Антон не злился, если приходилось в них стоять — есть время подумать.       Праздники, удачное стечение обстоятельств — все это могло бы называться счастливым днем почти у кого угодно, но не у Антона.       Его список критериев скорее состоял из сплошных «не».       Не поймали полицейские — отлично.       Не было заданий по учебе, которые действительно нужно сделать в срочном порядке — очень хорошо.       И если напротив первых двух пунктов Антон часто с удовлетворением ставил галочки, то дальше начинались проблемы.       Не проснуться от кошмара, в котором Олежа падает-падает-падает, зовет на помощь, где он улыбается и тянет к Антону руки, где он смеется, а потом превращается в кровавое месиво на асфальте, где Олежа открывает мертвые глаза, лежа в гробу, хватает Антона ледяными пальцами за черный галстук и шепчет: «Ты не смог меня спасти», где почти каждую ночь Олежа-Олежа-Олежа, кровь и пустые лица вокруг… Это иногда получалось. Иногда получалось встать после такого, смыть липкий пот со лба и уснуть обратно, но редко. Такие дни можно было назвать сносными. Если же сны не снились или снились другие — Антон ставил галочку. День имел право стать счастливым.       Не наткнуться в плейлисте на песню из старого диалога, где она тащит за собой прикованное цепью воспоминание — Олежа смущенно протягивает ему наушник, Олежа робко улыбается, Олежа зашивает очередную дырку на Дипломаторском плаще и подпевает, пока Антон сидит на его кровати и наблюдает, Олежа-Олежа-Олежа повсюду, в каждой ноте и каждом переборе — выходило еще реже.       Антон составлял плейлист, выносил отдельно, чтобы только не услышать, а память подкидывала все сама — после этой песни заиграет та, а после вот этой — та самая; и случайная, оставшаяся, спрятавшаяся в случайном перемешивании песня иногда начиналась, включалась на дорогой стереосистеме в машине, начинала играть в наушниках в университетских коридорах. Если за сутки Антон не слышал ни одной такой — день был почти счастливым.       Если глаза не выцепили из толпы клетчатую рубашку — совсем такую же, мятую и свободную, Антон был рад. Почти счастлив. Не появлялось импульса побежать за этой спиной, схватить за плечо, развернуть, и… И увидеть не то лицо. Все время казалось, что эта спина — та самая, а эти прошедшие месяцы — просто затянувшийся дурной сон, перешедший все границы идиотский розыгрыш.       Антон ненавидел клетчатые рубашки. И если никто рядом с ним в них не ходил — день завоевывал еще одну галочку, становился на одну ступеньку ближе к тому, чтобы гордо назваться «счастливым».       Если мимо не прошел никто с черными вихрастыми волосами, Антону было хорошо. Потому что Антон помнил, как они пахнут, как они протекают упругой шелковистостью между пальцами, как от этого на бледных щеках цветет румянец. Звездочкин отмахивался и старательно игнорировал. Если удавалось — Антон ставил неровную галочку и мечтал, чтобы все побрились налысо. Так стало бы намного проще и счастливых дней в его жизни было бы немного больше.       Если Антон не видел вопрошающих плакатов, то день тоже мог стать счастливым. Правда, такое случалось совсем редко. Плакаты были везде — на стенах в университете, на дверях магазинов, в переулках, рядом с Олежиной комнатой (Антон содрал первые несколько, которые закрыли буквы «А» и «О». После этого тот, кто клеил их, стал умнее и перестал допускать эту ошибку. Следующий плакат Антон трогать не стал — он ничего не закрывал). На торцах домов и на трансформаторных будках были нарисованы граффити — где-то красные маски, где-то желтые стулья, где-то просто большие буквы «Д». Бесполезно. Без Олежи Дипломатора не существует — звать попросту некого.       Дипломатор — это результат работы их обоих. Он маска и стул. Он плащ. Качественный, отлично сидящий. Олежа — алая подкладка, которая реет за спиной знаменем, он — слова. Антон просто рот. Без Олежи Дипломатора существовать не может, и плакаты — еще одно напоминание, еще одна сочащаяся кровью и помадой рана.       Антон старательно не смотрел по сторонам. Если это удавалось — день был правда хороший. Счастливый.       Но самый важный, на самом деле основополагающий пункт — нет воспоминаний. От всего можно было отмахнуться — отвести взгляд, сосредоточить мысли на чем-то другом, избежать, выбрать другую дорогу. Сбежать от этого, не позволить боли подкармливаться извне было трудно, но возможно.       Хуже, когда это прорывалось изнутри.       Собственную голову от мыслей не очистить — разве что выстрелом в упор.       Антон честно пытался. Пытался не вспоминать глаза и длинные ресницы, не вспоминать дрожащую от холода руку, не вспоминать сладковатый запах жидкости для снятия макияжа, не вспоминать хрупких плеч и потрескавшихся губ. Выходило плохо.       Галочку на этом пункте поставить он так ни разу и не смог.

***

      Антон в конце недели смотрит на мысленный расчерченный листок. Редкие галочки среди ровных рядов крестиков. Галочка у пункта с музыкой, две подряд на пункте с рубашками. И на последнем — крест-крест-крест-крест. Никакого разнообразия.       Антон приглядывается — что-то это ему напоминает.       Случайно вылетевших из клеток птиц. Серые могильные плиты среди покосившихся деревянных крестов.       Антон вздыхает — когда-нибудь у него будет счастливый день.       Жаль, что не сегодня.