Маки для Макки

Монеты из ее дрожащих рук звонко рассыпаются по заплеванному полу. Джоан не знает, почему из всех номеров, которые она держит в своей голове, она выбирает именно этот. Трубку как назло поднимает не Полли и даже не Майк. Сил, чтобы заставить свой голос звучать нормально, хватает ровно на столько, сколько требуется, чтобы протараторить:  — Здрасте, Джим, это Джоан, я могу поговорить с Полли?  — Недолго, мисс, Полли едет навестить тетушку, — отвечают ей. Когда в трубке раздается второй в списке ее любимых голосов — хотя теперь, наверное, уже правильнее будет сказать первый — ее прорывает.  — Джоан? Ты тут? Джоан размыкает челюсти, которыми вгрызлась в свою ладонь, чтобы не завыть в голос.  — Полли, — выдавливает она, прежде чем горло сжимает новым спазмом.  — Джоан?  — Полли, она… — шепчет Джоан, жадно хватая ртом спертый воздух, и наконец заставляет себя произнести это вслух — то, во что все никак не может заставить себя поверить. — Она умерла… Тишина в трубке становится настолько пронзительной, что Джоан слышит, как колотит дождь по крыше и стенам телефонной будки, в которую она забилась раненым зверьком.  — Кто? — наконец спрашивает Полли, и по тому, как звучит ее голос, Джоан понимает, что она уже все знает.  — Моя… моя мама. А потом что-то внутри нее трещит, как неисправное радио, и горло сводит судорогой, и — Боже милостивый — она и не знала, что может так кричать. Когда воздух в ее легких заканчивается, в трубке раздаются лишь короткие гудки. Джоан, наверное, могла бы собрать с пола рассыпавшиеся монетки и перезвонить, но почему-то не делает этого. Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем Полли ее находит — возникает словно из ниоткуда за обоссанным дождем стеклом в насквозь мокром плаще, молча протискивается внутрь будки, кое-как усаживается на заплеванном полу рядом с Джоан и пытается отдышаться. Так проходят бесконечные минуты.  — Как ты нашла меня? — наконец нарушает молчание Джоан.  — Мими показала, в какую сторону ты убежала, а дальше я просто ходила и обшаривала каждый угол. Джоан думает, что, судя по непривычно растрепанным косичкам и раскрасневшемуся лицу, ходить Полли точно не могла — скорее носилась как угорелая.  — Почему ты не уехала к тетушке? Полли бросает на нее короткий взгляд, будто сомневается в ее психическом здоровье, и ничего не отвечает.  — Спасибо, — говорит Джоан и прячет свое лицо в насквозь мокром воротнике ее плаща. Она чувствует тяжесть чужих рук на своих лопатках, и ей кажется, что где-то внутри нее прорвало плотину и что если она сейчас же не возьмет себя в руки, они с Полли так и утонут на пару в этой чертовой будке. А Полли продолжает молчать, только стискивает сильнее ее трясущиеся плечи и крепко прижимает к себе. А потом Джоан ощущает прикосновение ее губ в своих волосах.  — Я знаю, Джоан, — произносит Полли тихо-тихо, словно поет колыбельную. — Я знаю. Потом она до темноты водит Джоан по улицам — просто держит ее руку в своей и куда-то ведет, не произнося ни слова. Судя по тому, что они трижды проходят Пенни-лейн от начала до конца, плана у нее нет, они просто ходят кругами. Джоан не задает вопросы, только время от времени сжимает ее ладошку, чтобы хоть как-то выразить благодарность, потому что боится, что если только откроет рот, то непременно снова разрыдается. На закате они выходит к Мерси.  — Полли, — начинает Джоан, когда загораются фонари. После того, как она рыдала навзрыд несколько часов, а потом примерно столько же молчала, ее голос звучит глухо и хрипло. — Скажи мне, пожалуйста, ты же знаешь… Теперь всегда так будет? Мне теперь всегда будет так больно? В глазах Полли отражаются портовые огни, и от этого кажется, что она тоже вот-вот заплачет. Джоан думает, что может быть, это так и есть, и может быть она зря задала этот вопрос — в конце концов, они никогда не говорили об умершей маме Полли. Джоан ловит себя на мысли, что предпочла бы увидеть ее слезы, нежели услышать какую-нибудь банальную ложь в духе «все проходит — и это пройдет».  — Да, — наконец отвечает Полли. — Тебе теперь всегда будет так больно. Но со временем ты научишься с этим жить. Джоан не знает, что на это ответить, поэтому просто находит ощупью в темноте руку Полли и крепко ее сжимает в своей.  — Твой папа, наверное, ищет тебя, — произносит она спустя какое-то время.  — Он все понимает. А твоя тетя? Она не будет переживать?  — Она знает, что ты меня искала, а значит, она знает, что ты меня нашла. И что со мной все в порядке. Ты иди домой, если тебе пора.  — А ты?  — А я не пойду домой. Не хочу. Не могу.  — Пойдем, — говорит ей Полли. Джим реагирует на появление на пороге их обеих — насквозь промокших и дрожащих от холода — как на что-то само собой разумеющееся.  — Дайте угадаю, — говорит он. — Мерси вышла из берегов?  — Да, — отвечает Джоан. — Это я виновата. Позже Полли выдает ей одну из своих очаровательных пижам, а ее папа приносит им какао и печенье. Джоан засыпает у нее на коленях и какое-то время еще продолжает ощущать сквозь сон ее руку в своих волосах. Когда Джоан просыпается следующим утром, Полли уже не спит — сидит на полу возле кровати и что-то сосредоточенно строчит в тетрадке. Джоан хочет запустить пятерню в ее растрепанные, небрежно завязанные в хвост волосы и даже уже успевает протянуть руку. А потом вдруг резко все вспоминает. Потом Джоан долго плачет у нее на груди, и ткань пижамы Полли надсадно трещит в ее пальцах.  — Обещай мне, что ты никогда меня не оставишь, — задыхаясь, шепчет она. — Пообещай мне, Полли, что ты не посмеешь умереть раньше меня!  — Я никогда не оставлю тебя, Джоан, — отвечает ей Полли таким тоном, что Джоан даже в голову не приходит усомниться в ее словах. Папа и младший брат Полли все-таки уезжают к тетушке, и Джоан с молчаливого согласия Полли остается у нее еще на несколько дней. Днем она помогает ей готовить куриный суп. Ну, как помогает — режет половину луковицы, а потом складывает руки на столе, падает на них лицом и начинает рыдать. Все, что делает Полли — это аккуратно, чтобы не потревожить ее, достает из-под нее разделочную доску и все заканчивает сама. Джоан нравится — насколько это слово применимо к ее чувствам — что Полли вообще никак не стремится разговорить ее и сама тоже молчит, только каким-то непостижимым образом угадывает, что ей нужно, заваривает ей чай и даже разрешает курить в доме. Джоан нравится, что Полли не бросается ее успокаивать и не лезет к ней с утешениями, что она просто находится рядом и позволяет ей чувствовать то, что она чувствует. Джоан нравится, что Полли принимает ее и такой — уничтоженной, размазанной, прибитой к земле своим горем. Это молчаливое присутствие рядом для Джоан целительнее, чем все самые красивые слова в мире. Она старается не думать, что это, наверное, собственный опыт сделал Полли такой не по годам мудрой. Остаток дня Полли по просьбе Джоан поет ей песни, которые она написала, даже эту дурацкую про «я потеряла своего мальчика», потом Джоан просит ее сочинить музыку на ее стихи, которые она придумывает на ходу, и Полли не выпускает из рук гитару до темноты, и Джоан раз за разом просит ее продолжать играть, и Полли продолжает, ни разу не сказав ни слова против, так что к ночи у нее краснеют кончики пальцев, и на подушечках остаются глубокие борозды от струн. В половине первого Джоан берет ее правую руку в свои и медленно, с расстановкой, целует поочередно каждый ее палец. Она не смотрит Полли в глаза, боясь увидеть там удивление, и ее сердце бьется трепетной птичкой, когда Полли вдруг кладет ладонь на ее щеку и смахивает большим пальцем слезы с ее ресниц. Несмотря на обилие в доме пустых кроватей они снова укладываются спать в одну тесную постель. Джоан просит Полли пойти с ней на похороны. Она так много рыдала в последние дни, что в церкви и на кладбище не роняет ни слезинки, из-за чего ее тетя Мими даже подходит к ней и под видом объятий украдкой просит ее «нацепить менее равнодушное выражение лица», и только Полли чувствует, как дрожит рука Джоан, которую она держит в своей. После церемонии Джоан утаскивает Полли гулять. Долго ругается с бакалейщиком, который отказывается продавать ей виски. В конце концов, они идут в другой магазин, и на этот раз Джоан просит Полли подождать на улице. Во второй раз ей везет больше, и она, лелея за пазухой заветный пузырь, тащит Полли на какую-то крышу. Даже после всего времени, что она общается с Джоан, Полли по-прежнему не умеет пить.  — Ну как же так, Макка? — философски вопрошает Джоан, когда Полли падает на ее плечо, и даже не замечает, что впервые за эти дни обращается к ней не по имени. — У тебя же ирландские корни, ну.  — Я скучала по Макке, — признается Полли. Они сидят на крыше до темноты. Джоан пьет жадно и большими глотками, почти профессионально высоко запрокидывая бутылку, и проглатывает не морщась. Периодически и скорее из вежливости Полли забирает бутылку из ее рук и совершает или — что вероятнее — делает вид что совершает из нее крошечные глотки.  — Видишь ту звезду? — спрашивает Джоан, когда становится совсем темно. — Она называется Мэри-Джулия. Когда тебе будет одиноко и меня не будет рядом, отыщи ее на небе.  — Ты думаешь, они смотрят на нас оттуда?  — Я не думаю, я знаю, — говорит Джоан и лезет в карман за сигаретами. — Будешь? Полли молча вытаскивает из пачки свою первую сигарету.