Аск TnC: Мотоми

      — Что он здесь делает? Я же сказал...       Вот и явился. Белое и — как этот ядовитый цвет зовётся, фуксия? Кто знает, но звучит, подходяще. Похоже, глаза Мотоми уже начинали привыкать к принятому в этом дворце надругательству над... просто надругательству. Все так же печально, но хотя бы знакомо и привычно. Не дожить бы до мысли: "Почти как дома".       — ... заходит как к себе домой! Зачем я вас держу?       И правда, зачем он держит толпу олухов и какую часть мозга он им в своих творческих порывах ампутирует, что любого "давнего коллегу" запросто пускают к хозяину? А после чётких указаний на его счет все равно хватает окрика мимопроходящих карателей:       — Эй, тут этот его, старик обшарканный приперся, надо че ему, наверное, че торчит на ступеньках?       Эти-то вряд ли вообще мозгом пользуются — их и вправду лучше ничем не раздражать, даже своим.       А ему самому остается только кивать, извлекать выгоду и потом недоверчиво вскидывать брови, когда давний коллега снова заведет речь о такой сильной Вискио, у которой все схвачено и под контролем.       Пришлось еще немного подождать, пока Арбитро натянет обратно маску якобы гордого якобы хладнокровия и удостоит его вниманием.       — Падальщикам здесь не подают.       — Ладно тебе. Всегда же договаривались, — от того, как Мотоми усиленно давил улыбку от уха до уха, Арбитро, наверное, тошнило не меньше, чем его самого. — Тебе ведь любопытно, что там у падальщика накопилось. Падаль у нас общая.       На последних словах улыбка сошла на нет, и вместе с ней растаяли все остатки доброжелательности.       — Договаривались? Так это называется? Шантажист-моралист, — эта фраза очевидно служила каким-то отвратительным клеймом.       Когда Арбитро еще не носил дурацкую карнавальную полумаску держать хорошую мину у него получалось намного лучше. А теперь смотрит в лицо так, что потом за день не отмоешься.       — Неважный я моралист. Настоящий бы за километр отсюда начал от гнили задыхаться. А я, видишь, пока держусь. Через месяц, того и гляди, очаруюсь. Через два ломать начнет без дозы отвращения, — Мотоми продолжал говорить несерьёзные вещи совершенно не веселым тоном, душил прорывающиеся угрожающие нотки.       — Моралист-лицемер. Говоришь, как тебя тошнит, и все равно возвращаешься вынюхивать здесь что-то. Надеешься, что моим творениям пригодится живой пример ущербности? — презрительно щурить глаза у Арбитро получалось до такого же предела, что и у Мотоми давить улыбку.       Точно отмываться придётся. Липко и холодно.       — Ладно-ладно, ущербностью ещё успеем помериться. Давай сразу к шантажу перейдем. По-быстрому. Приелись одинаковые прелюдии.       Тон Мотоми oпять повеселел, но это и оказалось последней каплей в чаше натянутого хладнокровия его собеседника. Сощуренные глаза распахнулись, голос уже было привычно взмыл вверх, но Арбитро сдержался. Видно, это не то, о чем он готов скандалить при посторонних. Приблизился на пару шагов и перешёл на громкий выразительный шёпот:       — Ты с самого начала пытался ломать мою жизнь. Пытаешься ломать мои вещи. Что дальше — попытаешься сломать все, что я создал здесь? Надеешься, что выйдет?       — Извини уж, вот так мы несовместимы. Как вижу тебя, так и хочется что-нибудь сломать.       Нет, пока что Мотоми не станет в качестве шантажа сильным и точным ударом ноги опрокидывать здесь статуи. Слишком вероятно, что это настолько ранит чувство прекрасного их владельца, что придется таким же сильным и точным ударом прекращать его дальнейшую агонию.       Вот только сейчас в глазах перед ним плескалось — конечно, не отчаяние — но такая искренняя и как будто даже беззащитная обида, какую он совсем не ожидал увидеть. Которая заставила — не опешить, конечно — но на время замолчать.       — Может, скажешь им, чтобы пристрелили меня, — он кивнул в сторону охранников в масках, подозрительно — чересчур — равнодушно для такого предложения, — так, для разнообразия? Дела-то…       В ответ — снова молчание. Ему сейчас кажется, или самозванный наркокороль на него дуется? Вот неловкость.       Какими бы олухами ни были охранники, а отрабатывать свои деньги и дырявить кого положено они обязаны по первому слову, часто и без него. Мотоми знал, как здесь берут в оборот. Но Арбитро молчал, а телохранители так и продолжали стоять не шелохнувшись. Быть может, они совсем не так плохо угадывали желания хозяина, как могло показаться?       Что ж, он честно выждал свою минуту.       — Жаль… — наконец вздохнул и окинул взглядом комнату. — Жаль, что пепельниц не держишь.       Приметил одну из статуй — человека, выгнутого в неестественной позе, подразумевающей, видимо, нечто эротическое. Лепка кустарная, зато барокко, пафос.       — Не пепельница, но сойдет, — и он начал вынимать из кармана свернутые в несколько раз листы и вкладывать их в протянутые руки статуи, один за другим.       Со стороны Арбитро донеслось что-то тихое и нечленораздельное.       — Догадывался, с чем я приду, да? — довольно отозвался Мотоми.       — Ты..! — возмущение оборвал звук зажигалки.       Мотоми достал себе сигарету, но вместо того, чтобы прикурить, чиркнул огнем рядом с бумагой.       — Хватит вести себя как кретин!       — У Вискио есть другие предложения?       — Перемирие.       Оставалось только присвистнуть.       Сигарета наконец-то дождалась своего огонька.       Даже в тусклом освещении было заметно, как нервно подрагивает уголок рта Арбитро.       — Перемирие могущественной Вискио с одним скромным мной? Щедро, — Мотоми все ещё не скрывал удивления. — Но напомни мне, разве мы ссорились?       Он остановился, чтобы выдохнуть дым и сбить пепел в стороне от ковра.       — Если бы мы были в ссоре, твое лицо было бы уже разбито, а у меня — дырки по всему телу. Знаешь же, как это бывает. Вместо этого ты каждый раз тратишь на меня время. У меня почти нет проблем на вашей территории. Сегодня ты отказался от хорошей возможности меня пристрелить.       Потом он доверительно приблизился. Настороженный взгляд Арбитро все еще скользил по нему, но на сегодня он больше не казался липким — отмываться и без того было дальше некуда.       — Нет смысла ссориться с тем, с кем еще вместе погибать.       Учитывая их взаимную неприязнь, они проявляли друг к другу редкостное терпение. Могло ли это стать извращенной формой привязанности — кто знает. Впрочем, бывают ли у его давнего коллеги другие формы? У Мотоми сводило живот, когда он вдумывался в то, что окружает этого человека. Но если уж с самого начала судьба упорно сводила их в одну пущенную ко дну лодку, видно, не ему судить, кто из них заслуживает этого больше.       А о том, чтобы плавучее королевство, которое произвело их обоих, ушло ко дну, он, как сможет, позаботится. И поссориться с Вискио по-настоящему когда-нибудь обязательно найдется причина.       В ответ на последние слова Арбитро наконец-то обрушил на него настоящую гневную тираду. Отпустил, и себя, и его. Значит, все как всегда.       В ней же же растворилось и одинокое "дарю", и стук двери.       Гипсовый юноша все еще держал листы в протянутых руках.