Аск TnC: Мотоми

      Она всегда появлялась в лаборатории на час раньше остальных. Куда бы ее ни переводили, рядом с ней за стеклянными дверцами шкафов — а иногда и прямо под ногами, когда места на полках уже не оставалось, — начинали копиться книги и газеты. Журналы не о медицине и далеко не всегда о науке, местные и иностранные, анахронизм даже для тех лет. Она могла перебирать их часами, и этого добра никогда не становилось меньше.       Она ничего не делала с волосами, даже когда они лезли в глаза и отчаянно мешали работать, и упрямо переобувалась в слишком домашние тапки. Все время встряхивала часы, когда закатывала рукава, и не забывала глянуть на них, как будто единственное, что у нее было, – это время. Ее пальцы и халат слишком быстро расцвечивались химическими пятнышками и один из детей каждый раз долго оттирал зелень с шеи в общем душе.       Женщина с ногтями, выкрашенными в яркий красный, первый раз заметила ее, когда они всем отделом не могли разобрать, что написано в отчете, и пришлось искать его автора. Неизвестно, как ее непосредственное начальство научилось разбирать этот почерк, но перед делегацией коллег она не выказала ни капли неловкости. Да что там, если она, вопреки всем правилам, без остановки курила, не отходя от рабочего места, и каждый раз приветливо кивала в ответ на выговоры.       Здесь не принято было обсуждать чужую личную жизнь, но который из детей при лабораториях был ее знали почти все. И предпочитали тактично молчать, когда ребенок опять пытался выпутаться из ее объятий и говорил, что халат совсем пропах сигаретами. Он смущался, времени для родительской ласки было слишком мало, чтобы он смог к ней привыкнуть.       Бледная женщина с алыми ногтями иногда гладила этого ребенка по остриженным волосам и не могла понять, как он мог получился таким хорошеньким у этой матери. Впрочем, в документах совершенно неожиданно значилось, что этот ребенок - девочка, и женщина потеряла к нему интерес.       Она много писала по работе и помимо работы. Иногда там же, на полях своих газет. Иногда говорила, что это для души. А иногда из службы безопасности отвечали что одной такой неосторожной записи здесь может хватить за глаза.       Она совсем не пользовалась косметикой, ей было не до того. Или просто не нравилось. Летом ее кожа темнела и покрывалась бледными веснушками. "Рано постареет", думала о ней женщина с красной же помадой и поправляла свои аккуратные очки. Или уложенную прическу. Женщине было откровенно безразлично, что вокруг говорили о ее пергидроле. Но когда она ловила взгляд той, другой, на себя, на свои вещи, созданные, чтоб привлекать внимание — не замечающий, смотрящий насквозь взгляд, будто перед ней и нет ничего, — такое безразличие задевало больше всего.       Они всего единожды оказались наедине во время ночного дежурства.       Ей было без разницы, есть ли кто-то еще в ее кабинете, а женщина, предпочитающая красный, не любила запах дезинфекторов в своем.       Оказалось, что в одиночестве она не утруждала себя ношением форменного халата и сразу же сбросила его. Женщине вдруг показалось, что смугловатые руки на белом могут цеплять взгляд почти так же, как и ее собственные яркие ногти.       Женщина, предпочитающая красный, пила в своей жизни только красное вино. Пока она не предложила ей проверить содержимое дальнего шкафа на замке. Под конец ночи они просто решили освободить от бессмысленной работы самый младший персонал и добавить работы уборщикам — расстреливать дротиками тару на вынос. Женщина в красном под белым раньше никогда не вела себя так ребячески. И после — больше никогда. А та сказала, будто невзначай, что видит ее совсем не обязательно в одном цвете. Тем более в таком. В тот вечер, женщина, заявившая, что ничье мнение ее не интересует, почти решила, что, возможно, только возможно, хоть кто-то здесь, во всей этой огромной организации, мог бы — не оказаться таким же как она, нет — просто понять ее. Даже если бы наутро ее лицо, как всегда, забыли бы. Чтоб снова смотреть сквозь.       Но понимания не случилось.       Некоторое время спустя женщина с не такими уж и алыми губами болезненно прикусывала их, когда ей показали секретную сводку о чрезвычайном происшествии в ЭНЕДе. К тому времени она уже не изнывала ни от одиночества, ни от безделья после увольнения. Наконец, ее новая жизнь стала лучше прежней.       Но в тот момент женщина, искавшая себе цвет, легко могла представить, как на следующий день та, другая, будет на рабочем месте еще на час раньше своего обычного времени, хоть работы для нее уже не станет. Её не привлекут к закрытому расследованию, будто бы забудут, хотя эта женщина от души желала ей изнурительных допросов. А не сидеть в кабинете, где до сих пор пахнет чем-то знакомым, и, наверное, еще стоят их недобитые склянки, качать свой тапок на кончике пальцев и курить одну сигарету за другой. Потом нагло, почти на виду у всех, записывать последние возможные данные об ЭНЕДе. Оставаться там до предела, пока не уволят по всем правилам. Чтобы сразу же исчезнуть на реальной войне.       Она состригла волосы, она не изменила манер, но теперь носила оружие. И, что больше всего огорчало женщину, – она носила его не ради последней отчаянной попытки пустить себе пулю в лоб. Идиотка, зачем еще ей оружие, ведь она тогда проиграла со счетом ноль пустых склянок из десяти. Если и так — именно там, куда она собралась, была возможность это поправить.       Женщина без алого всегда мастерски обращалась с чужой болью. Женщина, меняющая цвета как маски, была с ней более чем на "ты".       И ей не нравилось, когда боль ощущали недостаточно глубоко.       Не так, как ей того хотелось.       Когда в городе-призраке, на лестнице от грязного асфальта к белому мрамору, та, кого она сама должна была уже забыть сотни раз и, должно быть, уже забыла, случайно встретившись глазами — всего лишь — то ли скривилась, то ли от солнца сощурилась:       — А …а я тебя помню.