Xisangweek2020

      Не стоило такое думать о семейном пиршестве, посвященном собственному Дню рождения – в конце концов, даже если это не было радостью, то его долгом так точно, – но Лань Сичэнь откровенно желал, чтобы все поскорее закончилось. Он уже даже пожалел, что когда-то считал эти праздники откровенно нудными. День рождения наследника не шел ни в какое сравнение по занудности с Днем рождения Главы клана. А о второй части с приглашением гостей из других орденов или о неформальной пирушке с приятелями и думать было нечего, когда вокруг пылала война.       Да и вообще, думать о развлечениях, когда такое творится… Видимо, он все же немного испорчен.       Долгожданная встреча с лучшим другом парой дней раньше не принесла ожидаемой радости. Со времени того чудовищного происшествия в Ланья Не Минцзюэ стал еще более хмурым и раздражительным, подолгу замыкался в себе и даже перед ним уже не раскрывался так просто. А может, Лань Сичэнь и сам не спешил раскрываться перед ним, и тот все чувствовал. Это было ужасно, но теперь ему порою казалось, что вся ярость и недовольные взгляды на самом деле причитаются ему. И что заговаривая с разъяренным другом о причинах его недовольства, он сейчас услышит то, чего боялся больше всего. Потому что он никак не должен был вступать в любовную связь с его младшим братом у него за спиной. Да и перед глазами тоже не должен – эта идея еще ужасней. Чувство вины с каждым днем становилось все отчетливей.       К тому же, его съедало беспокойство и о Мэн Яо. Куда он делся после того случая? О нем ничего не было слышно. Затаился или сгинул в пламени войны? Лань Сичэнь жалел, что так и не пресекся с ним вовремя. Возможно, той трагедии можно было бы избежать… Ну вот, и здесь он ощущает себя виноватым.       Это чувство было с ним с самого его детства. Он понимал, что не так хорош, как про него говорят, и точно не может служить примером для своего и младших поколений. Оно появлялось после каждой тайной шалости и отступления от правил, но быстро исчезало после мысли о том, что об этом никто не знает и он никому не вредит. Позже пришло ощущение того, что он мог бы быть внимательней к окружающим и лучше видеть их поступки и мотивы, тем самым помогая избежать конфликтов и трагических ситуаций.       Даже сегодня, слушая поздравления и восхваления, он не мог избавиться от нелепой мысли, что он всем врет. Особенно при пожеланиях поскорее встретить свою единственную, предназначенную в спутницы на тропе самосовершенствования. Сомнения его не оставляли еще с юных лет. Правда ли эта традиция так хороша, как ее возвышенно описывают в семейных легендах? Что еще, кроме страданий, принесла одна-единственная любовь его отцу, заставив погрузиться в заточение, полное вины, когда он был даже младше Лань Сичэня? А дяде, что до сих пор оставался один? А брату с его болезненно-безнадежными чувствами? Ощущая себя преступником, он думал о том, что все, возможно, совсем не так, и даже у члена клана Лань может быть не одна любовь на всю жизнь, и не каждый такой человек может оказаться твоим спутником по самосовершенствованию.       Возможно, так он себя утешал. Потому что иначе то, что творилось в его жизни, становилось совсем уж неправильным.       Он всякий раз думал, должен ли облечь в слова свои чувства к Не Хуайсану, но тот словно предвидел каждый такой момент и не давал даже рта открыть. Чувствуя себя ужасно, Лань Сичэнь все же был ему за это благодарен.       Вдалеке отбили час отхода ко сну. Лань Сичэнь бездумно ускорил шаг, словно стремясь пересечь поле отцветших горечавок до того, как смолкнет эхо гонга. Ребячество. Кто сможет сказать что-то Главе ордена?       С начала лета он перебрался в павильон, где жила его мать. Давно хотел, но дядя не разрешал, а к отцу он с этим даже соваться не рисковал. Теперь же ему не нужно было ни у кого спрашивать разрешения. Все-таки в том, что ты – Глава клана и ордена, есть свои преимущества. Минцзюэ-сюн в свое время был прав. Вся та гора обязанностей должна чем-то уравновешиваться. Иначе этого груза долга никто не выдержит.       После мысли о Не Минцзюэ Лань Сичэнь снова вздохнул с явной досадой. Необходимость скрываться от него тяжелым грузом опускалась на плечи. Ровно до тех пор, пока на них не ложились узкие теплые ладони, а насмешливый голос удивленно тянул:       – Рассказать все дагэ? Зачем? Тебе не кажется, что это немного слишком – рассказывать кому-то третьему о том, чем мы тут занимаемся? Это плохая идея. Я не знаю, кому понравится о таком слушать!       Лань Сичэнь расслаблялся и позволял себе рассмеяться в ответ на эти полусерьезно возмущенные восклицания. Возможно, он и прав. Зачем тревожить кого бы то ни было тем, что касается их двоих? Пусть даже они не смогут всю жизнь скрываться в этом уединенном павильоне. Сейчас есть множество других вещей, более важных и более страшных. Война и правда все ставила с ног на голову.       – Ну нет, это слишком революционно, – продолжал ворчать Не Хуайсан, тихо фыркая себе под нос и не забывая незаметно стаскивать с него одежды слой за слоем. – Даже моего бесстыдства на такое не хватило бы!       Лань Сичэнь снова смеялся в ответ. Их общего бесстыдства хватало на многое.       На крыльцо он взбегал уже чувствуя, как по телу разливается жар. И пристало ли Главе ордена бегать как мальчишке, да и думать о таком в любое время?       – Сичэнь-гэгэ.       Он вздрогнул от тихого голоса. Не Хуайсан умело прятался в тени, дожидаясь его на веранде.       – Ты что здесь делаешь?       – А как ты думаешь? – он расплывается в хитрой улыбке, а в глазах пляшут искры, вроде тех, что и полгода назад, перед тем как… Становится еще жарче, несмотря на то, что с осенней ночью на Облачные Глубины так же резко опускается ночной холод.       – Заблудился? – Лань Сичэнь все же пытается его подразнить.        – Жду тебя, чтобы поздравить как следует, – возражает Не Хуайсан, не обращая на это внимания. Утром он уже преподнес ему пару картин собственной кисти, сетуя на то, что, будучи запертым здесь, он не может отыскать ничего достойного. Потом они расстались на целый день, пока Лань Сичэнь отбывал необходимые клановые церемонии и пиршества. – Открывай дверь, у меня кое-что припасено, – он взмахнул рукавом.       – Нужно сделать тебе пропуск в дом. Нехорошо торчать на веранде у всех на виду, – Лань Сичэнь вздохнул, впуская их в теплую комнату.       – Ну, а кого это удивит? Твой глупый младший брат вечно за тобой таскается, все привыкли.       Лань Сичэнь вздыхает. Верно, это он сам, чувствуя свою вину, подозревает, что о ней известно всем.       Не Хуайсан непринужденно выкладывает на стол свертки с едой. Запах плывет по комнате. Лань Сичэнь с наслаждением втягивает носом воздух. Нормальная вкусная еда. Пусть ее и не положено есть в Облачных Глубинах. Да еще и среди ночи. Следом на столе оказываются кувшин с вином и коробочка с чаем. Алкоголь Не Хуайсан ему не предлагает, помня и о запрете, и о том, что случается, когда он выпьет. Нет, позориться на все Облачные Глубины ему нельзя. Хорошо еще, что в первый и единственный раз его видел только дядя. А случившееся в Нечистой Юдоли – остается в Нечистой Юдоли.       С легким стуком закрывшейся двери его словно отпускает скопившееся за день напряжение. Тяжелый, до сих пор еще непривычный, головной убор перестает давить на макушку и тянуть волосы, а с плеч можно стянуть праздничные одежды, пусть от повседневных они отличаются лишь более тонкой тканью и вышивкой. А потом его ждет еда, ароматный чай и разговоры, что становятся все более фривольными.       Не Хуайсан оказывается рядом, заставляя забыть обо всех проблемах, неопределенном будущем и о проклятом чувстве вины. Все тонет в прикосновениях горячих рук, стаскивающих одежду, и губ, сохранивших капли вина. Они щиплют, попадая в незаметные трещинки на обветренных после утреннего полета губах. Лань Сичэнь слизывает их, ощущая щекотку на языке и небе. Кажется, даже этих капель достаточно, чтобы захмелеть. Или все дело вовсе не в них.       Избавляясь от остатков одежды, они перемещаются на кровать, ныряя в жаркий танец рук и языков, пока голову не начинает кружить еще сильнее, а ласки не становятся еще откровенней.       Наконец все становится совсем хорошо, когда Лань Сичэнь почти уплывает от стонов Не Хуайсана, пока ритмично проникает в него двумя пальцами ровно под тем углом, под которым нужно. Это они открыли для себя несколько месяцев назад. Второй рукой он ласкает сам себя в том же ритме. Если прикрыть глаза и связать эти два ощущения – сжимающегося вокруг пальцев тесного жара и собственной руки, скользящей вверх-вниз, можно почти поверить, что так было бы, если… Дыхание перехватывает, а перед прикрытыми веками плывут разноцветные пятна, складываясь во все более непристойные картины.       Лань Сичэнь не успевает задуматься перед тем, как почти вынув пальцы, добавляет к ним и третий, толкая их на всю длину. Не Хуайсан удивленно вскрикивает, а потом заходится протяжным стоном и, вцепившись в простынь до побелевших пальцев, подается навстречу. Остается только еще сильнее сжать себя на несколько мгновений, а потом убрать руку, заставляя себя чуть успокоиться. А вот Не Хуайсан уже на пределе. Лань Сичэнь тянется к нему, слыша благодарный стон. Сжимает, скользит рукой в такт движениям второй. Очень скоро Не Хуайсан выгибается дугой, до упора насаживаясь на его пальцы, и падает обратно, совершенно обессиленный.       Он шипит и морщится, когда его покидают пальцы. Лань Сичэнь переводит дыхание, нависая над ним, опираясь на локоть, не рискуя давить всем весом. Вжимается в его бедро до новых пятен перед глазами, не в силах решить – потереться и закончить все сейчас, или Хуайсан, как отдышится, поможет ему руками и языком. А пока что замереть вот так тоже хорошо.       Наконец Не Хуайсан приходит в себя, выныривает из сладкой полудремы, смотрит расширенными зрачками из-под ресниц. Медленно двигает коленом, явно ощущая его предельное возбуждение. Дышит через приоткрытый рот. Кончик языка проходится по зубам и нижней губе. Взгляд становится совсем шальным.       Лань Сичэнь из последних сил сдерживает мысли о том, как он мог бы сейчас навалиться сверху и наконец проникнуть в него, такого расслабленного и непривычно растянутого. Возможно, все страхи о… несовпадении габаритов совершенно надуманы и…       – Гэгэ, хочешь войти?       Этот хриплый шепот, словно в ответ на его мысли, почти что бьет по голове. Лань Сичэнь поднимает удивленный взгляд, приподнимается сильнее, заглядывая в лицо. Не Хуайсан полон той самой безрассудной решимости, что он видел в нем в их первую ночь.       – Я не уверен, что выйдет, – он не уверен и в том, что из его горла вырвались внятные слова, а не какой-то полузадушенный хрип. Но Не Хуайсан, кажется, все понял, потому что снова облизывает губы и сверкает глазами.       – Давай попробуем, – он придвигается ближе, обхватывая его ногами, дышит все чаще, руки, скользящие по плечам, начинают дрожать. Кажется, он уже растерял всю смелость. И лучше бы отвлечь его на что-то другое. Но в этот раз рассудок отказывает и ему. Лань Сичэнь нависает над ним, а потом прижимается так тесно, как никогда раньше, и давит на растянутый вход.       Ничего не происходит. Похоже, несмотря на всю решимость, Не Хуайсан не в силах впустить его в себя. Лань Сичэнь едва сдерживает разочарованный стон, на миг ощущая какую-то почти детскую обиду.       – Подожди, давай по-другому, – Не Хуайсан начинает вертеться под ним. Переворачивается на живот, выгибаясь в пояснице. Он тяжело дышит и дрожит еще сильнее. – У меня получится, не останавливайся.       Лань Сичэню совершенно не нравится идея делать это в такой позе. Но если иначе никак… Он снова пытается проникнуть, а Не Хуайсан опять слишком сжимается, стоит только надавить сильнее, и под конец даже вскрикивает от боли.       Это все следует прекратить немедленно. Лань Сичэнь понимает это, но уже начав, не может отступить и отказаться от такого желанного подарка.       – Постой, – он тяжело выдыхает, призывая всю свою выдержку и остатки разума, а так же пытаясь вспомнить все прочитанное когда-либо. Затуманенный страстью рассудок способствует этому плохо. – Повернись обратно, – он сам переворачивает Не Хуайсана на спину, убирает с лица спутавшиеся волосы, гладит щеки и скулы, проводит пальцами по губам. – Не напрягайся так. Не бойся, я не сделаю тебе больно. Дыши глубоко.       Тот кивает, вдыхает прерывисто и выдыхает резко. Постепенно Не Хуайсану удается выровнять дыхание, а ему самому – немного унять возбуждение. Он успокаивающе поглаживает колени, пока те постепенно не перестают дрожать, добавляет еще масла, нависает сверху, ловя взгляд.       – Смотри мне в глаза. Не отводи взгляд, понял?       Не Хуайсан снова кивает, облизнув губы.       – Вдохни как можно глубже, – Лань Сичэнь снова прижимается вплотную, закидывая его ногу себе на спину. – А теперь медленно выдыхай.       Глядя ему в глаза и дыша в унисон, он наконец чувствует, как тугие стенки поддаются, пропуская его внутрь. Не Хуайсан пораженно распахивает глаза и начинает хватать ртом воздух. Приходится замереть и подождать, пока он снова успокоится, прежде чем продвинуться дальше.       – Стой, хватит, – он упирается ладонью ему в грудь. – Слишком много.       – Даже до половины далеко, – удается отвечать по слову за раз, сквозь рваные выдохи. Слишком тесно и жарко. И совсем не так, как от рук.       – Да-а? – удивленно тянет Не Хуайсан и вдруг начинает хихикать через тяжелые выдохи. – В любом случае, для начала хва… аааах, – он выгибается от первого толчка, цепляется за плечи, но ладони тут же соскальзывают. А дальше уже невозможно ни остановиться, ни задуматься. Вся выдержка уходит лишь на то, чтобы не пытаться проникнуть еще глубже. Лань Сичэнь выпрямляется на вытянутых руках, не в силах оторвать взгляд от искаженного страстью лица, на котором, впрочем, все еще эта бездна удивления, делающая происходящее каким-то нереальным. Не Хуайсан то кусает губы, отвернув голову, то начинает таращиться на него, скалясь во все зубы, то заходится новым мучительным стоном.       – Не больно?       – Нет, – он мотает головой, снова улыбаясь немного безумно.       – Нравится?       – Н-не знаю, – он снова облизывает губы, а потом смотрит в глаза внимательно. – Ты собираешься… – он тяжело дышит, взгляд начинает смущенно бегать по стенам. – Ты в меня…       – Если ты… – дыхание перехватывает. Не Хуайсан кивает:       – Да, давай, хочу так.       Терпения не остается. Он падает сверху и достигает пика в несколько толчков. Последний все же был слишком сильным – Не Хуайсан вскрикивает и больно впивается ногтями ему в плечи.       На все тело наваливается такая усталость, которой не чувствовалось никогда раньше, даже после многократных любовных игр. Лань Сичэнь едва справляется с тем, чтобы не рухнуть всем весом прямо на Не Хуайсана. Тот охает, когда он отстраняется, и шипит какое-то ругательство, а потом прижимается всем телом и прячет лицо у него на груди, позволяя себя обнимать и гладить по спине и волосам. Руки движутся словно сами по себе, пока сознание пребывает в полусонной неге.       Из сладкой полудремы его выдергивает слишком резко, когда Лань Сичэнь слышит сдерживаемые всхлипы. Едва не подскочив, он отстраняется и пытается заглянуть Не Хуайсану в лицо. Внутри все холодеет.       – Что такое? Все-таки больно или… – в груди болезненно сжимается. Или уже пожалел о своем безрассудстве. А у него самого не хватило выдержки и ума не потакать и не идти на поводу у собственной страсти.       – Нет, – отвечает Не Хуайсан, уже не скрывая катящихся слез. – Оно само. Это просто… от переизбытка чувств. Не обращай внимания, – он мотает головой и снова утыкается лицом в него. – Прости, я ходячая нелепость.       Чувствуя себя совершенно растерянно, Лань Сичэнь продолжает гладить его по волосам, шепча что-то успокаивающее. Наконец Не Хуайсан затихает. Какое-то время он лежит молча, а потом поднимает лицо и спрашивает с опаской:       – Ты захочешь еще раз?       – Только если ты… Нет, я не знаю… – он правда не знает, что ответить. Потому что он уже хочет. Но не может отрицать того, что все вышло не так, как ему всегда мечталось. – В любом случае пусть все заживет.       Не Хуайсан замирает, а в глазах появляется откровенный ужас.       – Заживет? Я что, порвался?!       – Нет! Ты бы почувствовал… – ему и самому становится страшно. – Я посмотрю.       Лань Сичэнь отодвигается и переворачивает его на живот. Еще насколько раз гладит успокаивающе по спине, а потом скользит руками вниз, разводя ягодицы. Дыхание перехватывает от наглядного результата собственных деяний.       – Не молчи, – в голосе Не Хуайсана явное беспокойство. – Все порвалось?       – Нет… Просто сильно растянулось, – он снова спешит обнять его, чтобы не видеть ни растянутого входа, ни белесых потеков по бедрам. Это слишком. Он не был к такому готов.       – Тогда не страшно, – Не Хуайсан шмыгает носом. – Можно будет повторить. Только когда-нибудь попозже, – в голосе уже нет страха, только та самая томная тягучесть, заставляющая сердце дергаться и мелко трепетать все внутри. – А сейчас, знаешь, чего хочется?       – Поесть? – Лань Сичэнь чувствует, как сумбур и тревога отступают перед чем-то неизменным. Он и сам всякий раз хочет есть, хоть его это и смущает. Ему всегда казалось, что после страстной ночи должно хотеться чего-то возвышенного, вроде сочинить стих о любви или сыграть какую-то мелодию.       Но реальность, как всегда, оказалась неожиданной и приземленной.       – Именно, – Не Хуайсан приподнялся на локте, нависая сверху. – Будем праздновать твой День рождения, как и мой – до самого утра. А до него еще далеко. Если, конечно, ты не устал от поздравлений и празднований. Хотя что-то мне подсказывает, что они не искрились весельем.       – Не слишком. Так у нас принято, – Лань Сичэнь кивнул. – Но такого финала раньше не было.       – Финала? – Не Хуайсан фыркнул, вывернулся и, свесившись с кровати, потянулся к столу за недопитым кувшином. – Мы еще только начали, – многообещающе заявил он, усаживаясь обратно и тут же охая. Лань Сичэнь и сам вздрогнул. Но не успел он обратиться к нему с беспокойством, как Не Хуайсан уже уселся поудобней и снова заулыбался, продолжая беспечно нести смущающие вещи: – Кстати, я недавно приобрел в лавке со старьем прелюбопытный учебник… – он припал к горлышку, – игры на флейте и… – он отхлебнул еще раз, – как следует его изучил. Вот только попрактиковаться мне было не с кем, – продолжил он насмешливо. Лань Сичэнь понял, что краснеет. – И вообще я там пару мест не понял. Ты мне объяснишь? – Не Хуайсан подмигнул и отвернулся. Но не из деликатности перед смущением, а чтобы передать ему кувшин с водой, к которому Лань Сичэнь припал с благодарным стоном. Холодная вода лилась в горло, немного туша внутренний пожар.       – Всенепременно, – заверил он, отрываясь от кувшина. Не Хуайсан довольно кивнул и уставился на него с восхищением.       – Ты готов посвящать время обучению бездарей даже среди ночи. Какая самоотверженность!       – Тягу юношей к учениям нельзя не поощрять, а то к утру она вся может и выветриться, – Лань Сичэнь ловко поймал его, притягивая к себе. – К тому же, кому, как не мне, знать, что в этой науке ты вовсе не бездарь.       Не Хуайсан лишь заливисто рассмеялся ему в рот.       До утра и правда было далеко.