Октябрьские сказки

На алых губах алый сок лесных ягод. Платья, сотканные из молочного утреннего тумана и нежных цветочных лепестков. Живые бабочки, порхающие в золотых волосах и без страха садящиеся игриво на тонкие белые руки. Мягчайший мох вместо постели и оленята, доверчиво ластящиеся к окутанным флёром розовых лепестков белым коленам. Короны из золото-зеленых листьев, трепещущих невесомо на ласковом ветерке. Алые губы улыбаются, обнажая аккуратные, смертоносно-красивые, острые, как кинжалы, клыки. Молочный туман невесомых платьев странно липок, если его коснуться, – то серебристая паутина оплетает белые руки и ноги, точно в насмешку не оставляя секретов, ибо у фейри есть тайны куда любопытнее простой наготы тела. Игривые бабочки мертвы; не жалей о них, ибо никогда они не были живыми. Мох становится таким мягким, что, кажется, еще шаг, и провалишься в него, точно в зыбучие пески, – или не кажется? Оленята глядят слишком разумно, даже как будто бы насмехаются… да и рогов у них как будто бы слишком много. И вот уж листья, коронующие златовласые головы, чернеют, осыпаются пеплом, и роскошные живые венцы обращаются обугленными остовами, насмешкой тления над жизнью. В мгновение ока лик дивной красоты сменяется ликом красоты смертоносной, неживой, алчущей. На алых губах алый сок лесных ягод… или это кровь заплутавшего в холмах путника? Никогда не узнаешь, что из этого правда: фейри многолики; фейри любят играть.