Любовь и война
5 октября 2020 г., 18:08
Май 1918 года
Бобби
Как всегда перед увольнительной, денек выдался напряженный. В госпитале в принципе не расслабишься, кроме часов, отведенных для сна, и то могут вызвать на дежурство. Но перед увольнительными ты просто как бедняжка Золушка - сначала отдели овес от проса, натки полотна, прополи все грядки, а потом уж можешь ехать на бал.
Сразу после завтрака Бобби сменил постельное белье в целом отделении. Кто-то, наверное, скажет, что поменять постельное белье - пара пустяков. Что ж, вы имеете полное право говорить что угодно, но все-таки попробуйте сперва сами застелить сорок коек и тогда рассуждайте. Имейте в виду: стелить надо так, чтоб ни морщинки, ни складочки нигде, подушки строго уголком, одеяла сложены в идеальные квадраты. Если старшая медсестра, эта омерзительная Лейни, заметит где-то примятую немного подушку или выбившийся краешек простыни - сорвет белье со всех коек и заставит стелить заново. Сколько раз уже было. Сестра Лейни - из гражданских волонтеров, до войны была обычной домохозяйкой, но армейские порядки у нее, очевидно, в крови.
Застелив койки и услышав от старшей медсестры: “Сойдет”, Бобби отправился драить душевые. Это, разумеется, тоже следовало делать идеально, наведя везде зеркальный блеск.
Потом был ланч.
После ланча, не отдыхая ни секунды, Бобби пошел колоть дрова на сегодня и на завтра. Это была его, и только его работа, ведь он был единственным мужчиной-санитаром на весь госпиталь. Если требовалось таскать тяжести, поднимать лежачих или, вот, рубить огромные, твердые как железо пеньки на небольшие поленца, то ясное дело, никто больше не справится. Фельдшеры считали черную работу ниже своего достоинства, для того существует младший медицинский персонал, и неважно, что в госпитале этот персонал представлен в единственном лице и тяжелый физический труд - совсем не его призвание.
Бобби не смел протестовать, понимая, что одно слово - и он отправится туда, где ему надлежало быть, а именно, таскать носилки в окопах. Он оказался в тыловом госпитале благодаря хлопотам Ноэла, у которого до войны были шуры-муры с каким-то офицером (тот тогда был не офицером, а модным художником-портретистом, имел много влиятельных заказчиков и смог замолвить словечко за талантливого юного актера, который на передовой просто пропадет). По нынешним временам это была не служба, а рай - место спокойное, спокойнее только у Христа за пазухой, теплая постель под крышей, возможность мыться когда угодно (гигиена всячески поощрялась) и никаких вшей, Лондон в двух часах езды на поезде. Только недавно к ним прибыл с фронта парнишка-санитар с оторванными ногами. Достаточно посмотреть на него лишний раз - и вы прямо чувствуете, как вас переполняет огромное желание рубить дрова.
Однако желание не всегда равно возможностям. За почти полтора года службы Бобби научился многому - идеально застилать кровати, подметать так, что ни одной пылинки не остается, отмывать до блеска любые поверхности (если после войны он не найдет ангажемента, то не пропадет - сможет переодеться женщиной и податься в горничные), но рубка дров никак ему не давалась.
На заднем дворе он сбросил мундир, засучил рукава рубашки, поплевал на ладони - и, зажмурившись, первый раз замахнулся топором, но ударил мимо, и лезвие лишь стесало длинную щепку с края полена. Бобби помотал головой с видом глубокой безнадежности. Пожалуй, с этими дровами он провозится не меньше двух часов, а у него еще столько дел, и на шестичасовой поезд он может не успеть. Вообще-то увольнительная Бобби начиналась завтра утром, но главный врач обычно разрешал уезжать накануне вечером. Если ты, конечно, успел переделать все дела, что Бобби сегодня не светило.
Однако ему повезло: за его потугами, как оказалось, внимательно наблюдал один из пациентов госпиталя, капрал Шилдс.
— Не поднимай топор так высоко, — принялся советовать он. — Ты себе по ноге саданешь когда-нибудь. Просто бей посильнее и точно в центр. Вот так. — Не выдержав, он забрал у Бобби топор, замахнулся — и лезвие глубоко ушло в сердцевину чурбана. Капрал Шилдс поднял топор вместе с насаженным на него чурбаном и грохнул оземь, и деревяшка будто сама собой распалась на несколько аккуратных поленьев, а капрал Шилдс тут же перешел к следующему чурбану и так же быстро и без суеты расколол и его.
— Все, я понял принцип, — сказал Бобби, хотя на самом деле не сомневался, что у него так никогда не получился, и хотел забрать у Шилдса топор, но тот знай себе продолжал колоть дрова.
— Ладно, мне это в удовольствие, хоть вспомню, как оно было раньше, — отрывисто рассказывал капрал, шумно выдыхая каждый раз, как опускал топор. — У меня ферма в Эктоне. Руки по хозяйству скучают. Я б еще вон там, за оградкой, картохи насадил, если бы было можно. Сейчас там мой брат заправляет, на ферме, в смысле. Он до войны женился и настрогал кучу детишек, поэтому его не забрали. А я ж самый умный, думал, успею еще, куда торопиться. А ты чем занимался до призыва?
— Я был актером, — признался Бобби с кривой улыбкой.
— Я так и думал, что белоручка. Женат?
— Нет, — ответил Бобби настороженно. Разговоры на эти темы он ненавидел. В армии никакой личной жизни не существует. Здесь в порядке вещей делиться такими подробностями о себе, какие в обычных обстоятельствах никому в голову не придет обсуждать. Вопрос про женитьбу и детишек - это еще самое невинное, что ты можешь услышать. Один тип как-то попытался обсудить с Бобби лучшие способы дрочки. На эту тему Бобби мог бы высказаться, но решил, что безопаснее будет не обнаруживать слишком глубокие знания и личную заинтересованность, и светскую беседу решительно свернул.
— Ну да, конечно, куда тебе, еще молод, — согласился капрал и остановился, чтобы смахнуть пот со лба. — Но, наверное, какая-нибудь блондиночка-актриска ждет тебя, а?
Бобби ответил на эту инсинуацию подобием хулиганской ухмылки, мол, да, конечно, и блондиночка, и брюнеточка, все ждут - не дождутся, когда Бобби Эндрюс вернется с войны, и поспешно собрал с земли поленья и понес в чулан, пока его не попросили показать карточку. Впрочем, парой карточек Бобби предусмотрительно обзавелся и не раз хвалил себя за сообразительность. Это было нетрудно — в театре любой мог порыться в картотеке с портфолио коллег. Но за демонстрацией карточек обычно следовали расспросы все той же ошеломляющей тактичности и скромности, а этого лучше было избежать. Право, Бобби не стал бы отвечать, даже если бы был обычным мужчиной и у него в самом деле имелась подружка.
Так они и продолжали - капрал Шилдс колол дрова, а Бобби бегом относил. Он не был уверен, что это правильно - эксплуатировать пациента таким образом. В госпитале поощрялось, когда выздоравливающие помогали перегруженному персоналу, но обычно речь шла о чем-то легком - например, разнести обеды лежачим или написать под диктовку письмо домой, а рубка дров - это другое дело, вдруг капралу рано подвергаться таким нагрузкам? Впрочем, Бобби скоро успокоился на этот счет, убедившись, что Шилдс страдает гораздо меньше, чем он сам. Может, ему это в самом деле было в удовольствие, а может, он хотел помочь.
Пациенты в основном симпатизировали Бобби - он сам не знал, за что. Может, за то, что он их жалел, но не так, как сестры. Те с ранеными носились, тут надо отдать им должное, но все-таки это были женщины, и с ними приходилось сдерживаться - при них нельзя ругаться, рассказывать истории из серии: “Познакомился я с одной мадемуазелькой там, во Франции…” или делиться воспоминаниями во всех неприглядных кровавых подробностях. Бобби же был свой брат, мужчина. Он не сомневался, что все эти люди отказались бы считать его братом, если бы знали о нем все или хоть заподозрили, но пока в их глазах дело обстояло так. Однако при этом он делал то, чего мужчины обычно не делают по отношению друг к другу, - гладил прохладной ладонью их лбы, когда они метались в жару, и шептал: “Тише, тише”, держал кого-нибудь из них за руку всю ночь, хотя у самого глаза слипались, и слушал очередную жуткую солдатскую исповедь, от которой становилось холодно в натопленной палате и волосы вдоль хребта поднимались дыбом, бережно отмачивал присохшие бинты, прежде чем снять, а не отрывал от раны, как это делали усталые раздраженные фельдшеры, не забывал выдавить в стакан немного освежающего лимонного сока, когда раненый просил попить.
Ему, конечно же, приходилось выслушивать от друзей-приятелей немало шуточек о том, как он сопровождает солдатиков в душевую. На первых порах он и сам беспокоился, что может ненароком выдать себя, ведь ему предстоит существовать в самом тесном физическом контакте с этими мужчинами и трогать их за такие места, за какие они сами себя стесняются потрогать. Но он быстро убедился, что даже самые молодые и симпатичные из пациентов не вызывают в нем ни малейших эротических чувств. Может, он просто слишком уставал, а может, трудно вожделеть того, из-под кого ты хоть раз выносил судно и подмывал потом, но, в общем, в сочувственном отношении, которое раненые получали от Бобби, не было никакого двойного дна. Ему правда было жалко их всех, а еще он чувствовал себя виноватым, ведь его теплое безопасное место службы, возможно, должно было достаться кому-нибудь из них, а чье-то место в аду - ему, но у них не было связей, а у него нашлись.
Как бы то ни было, благодаря хорошим отношениям с пациентами Бобби смог разобраться с дровами быстрее, чем рассчитывал, а дальше ему оставалось вынести из палат ночную посуду (неприятно, но ничего сложного) и помочь на обходе в отделении для тяжелых (в задачи Бобби входило поднимать и переворачивать лежачих, собирать и уносить использованный перевязочный материал, а потом вымыть полы). А там уже солнце стало опускаться за кроны деревьев, окружавших госпитальный сад, и Бобби с сознанием выполненного долга отпросился у главного врача, отказался от обеда и скоро уже шагал по проселочной дороге к станции, находившейся в трех милях от госпиталя. Подбросить его было некому, но он и так спокойно успевал на шестичасовой.
Ноэл ждал его на станции Клэпхэм.
— Если подумать, — шепнул он, обнимая Бобби (сдержанно, потому что кругом были люди), — это жутко романтично — ждать своего милого на перроне, встречать составы, бросаться на каждого мужчину в хаки, гадать, приедешь ты этим поездом или только завтра…
Прежний, штатский Бобби ответил бы что-нибудь остроумное, но нынешний мог только уныло протянуть:
— Ах, Ноэл, я боюсь, что мои приезды только в тягость тебе.
— Откуда такие мысли, дурачок?
Бобби отстранился и оглядел его с головы до ног. Ноэл избежал призыва по состоянию здоровья (в отрочестве перенес туберкулез) и сейчас был одет мало того, что не в хаки, так еще и с извечной своей вычурностью и щегольством. Средств у него было негусто, но приодеться он всегда ухитрялся. Бобби сравнил с ним себя, в грубой форме поносного цвета, разношенных говнодавах, нелепой огромной фуражке, с уродливым вещмешком на плече.
— Не знаю. Я уже не тот, что раньше. Совсем одичал в этом чертовом госпитале.
Ноэл потянул его за собой к выходу с платформы.
— Ничего, завтра ты вновь ощутишь вкус цивилизованной жизни. Мы идем в оперу, не забыл?
— О, нет, — воскликнул Бобби. — Может, лучше просто побудем дома? Или хоть в кино сходим, если тебе непременно нужно куда-нибудь выбраться.
— Любовь моя, я уже устал повторять: хоть тебя и призвали, ты должен оставаться в обойме. Завтра весь свет придет слушать Шаляпина, все самые важные люди. Тебе непременно нужно показаться среди них. Нельзя допускать, чтобы они забыли о существовании Бобби Эндрюса.
— Пусть лучше они забудут обо мне вовсе, чем увидят таким.
— Каким? Об одежде не беспокойся, я съездил к твоим родителям и забрал твой вечерний костюм. Мама все отгладила и накрахмалила... сама, — Ноэл спохватился и со значением поднял палец, подразумевая, что вообще-то их семью обстирывает многочисленная прислуга, но ввиду исключительного случая миссис Кауард взялась за дело собственноручно. — Ты, правда, немного похудел, но, думаю, фрак будет сидеть как следует.
— Какой фрак, Ноэл, бога ради! Мне нельзя носить штатское.
— Перестань, — Ноэл отмахнулся так, будто бросил за плечо щепотку волшебной пыльцы или цветочных лепестков. — Никому нет дела. Меня ни разу не остановила никакая полиция. Не хочешь же ты сказать, что собираешься в оперу в хаки и с этим симпатичным красненьким крестиком на рукаве? Это будет верх нелепости! Если тебя вообще пустят.
— Ноэл, я все равно выгляжу убого, даже если надену самый шикарный в мире фрак. Эта моя стрижка!.. — Бобби с отвращением потрогал колючий затылок. Он все время пытался отрастить волосы хоть немного длиннее, чем положено, тщательно зализывал их, но главный врач наметанным глазом отмечал превышение уставной длины даже на четверть дюйма и немедленно посылал Бобби к сестре Бернс, которая стригла и брила весь госпиталь, потому что до войны была парикмахершей, во что Бобби, впрочем, не верил, поскольку она ни разу не продемонстрировала даже зачатков парикмахерского мастерства и обстригала его просто как овцу, не заботясь о том, как выглядит конечный результат.
— Нормальная армейская стрижка, — отрезал Ноэл и восторженно запищал, изображая кузину-модницу: — Милая, это же последний писк, сейчас все так ходят!
— Мои руки — разве они не ужасно выглядят?
— Вот тут соглашусь, — признал Ноэл и на ходу осторожно взял натруженную, покрытую волдырями и трещинами, обожженную карболкой руку Бобби. — С этим мы должны что-то сделать. Это ведь, наверное, жутко больно.
— Я уже привык.
— Любимый, в увольнительной необязательно быть таким стоиком. Мама наверняка знает косметический рецепт для таких случаев. Будут у тебя ручки как у красавиц Буше, вот увидишь.
Тем временем тихие улочки пригорода привели их к многоквартирному дому, на верхнем этаже которого проживали Кауарды. Перед тем как зайти в подъезд, Бобби остановился и замялся.
— Ноэл…
— Чего еще?
— Мне не дает покоя одна мысль…
— У меня, конечно, плохо с арифметикой, но, по-моему, больше, чем одна. А главное, твои мысли не дают покоя мне. Прекрати тревожиться. Забудь обо всем. Ты отдыхаешь.
— Но Ноэл, я думаю, что миссис Кауард должна догадываться о нас. Я приезжаю к тебе в увольнительные, сплю в твоей комнате…
Ноэл безмятежно пожал плечами.
— Мы не обсуждали это с ней. Но если она о чем-то и догадывается, то не имеет ничего против. Она говорит: “Бобби Эндрюс — славный молодой человек”.
— “Хороший мальчик”, — с улыбкой поправил Бобби. — Так она говорит: “Бобби Эндрюс — хороший мальчик”.
— Вот видишь, ты и сам все знаешь. А еще она один раз сказала: “Была бы у меня дочь, я бы не желала лучшего зятя”. — Ноэл подмигнул, открыл дверь и церемонно пропустил Бобби в подъезд. — Полагаю, мы можем считать это косвенным благословением.
Вайолет Кауард в самом деле встретила Бобби как дорогого зятя.
— Бедняжка, до чего тебя замучили в госпитале, — она звучно, даже постанывая от усердия, расцеловала его в щеки. — Если так пойдет и дальше, тебе самому скоро понадобится врачебная помощь. Посиди пять минут. Можешь даже прилечь. Обед уже скоро. Я сама готовлю твой любимый суп.
При первых визитах Бобби Кауарды, верные своему основополагающему стремлению - пускать пыль в глаза, кормили его деликатесами. Ему было неловко вводить их в расходы, и он наплел миссис Кауард, что обожает простой картофельный суп. Вайолет, со своей стороны, дополнила легенду: Бобби обожает картофельный суп именно ее приготовления. Это должно было объяснить, почему она при его приездах стоит у плиты сама, не прибегая к помощи прислуги.
Горячий домашний картофельный суп, к слову, доставил Бобби истинное наслаждение после госпитальной кормежки. Он жутко объелся и начал клевать носом.
Они с Ноэлом вышли немного подышать воздухом и расположились на детских качелях в садике возле дома. Ноэл читал вслух отрывки из своей пьесы, в которой Бобби когда-нибудь будет играть главную роль, но пока будущая звезда шоу не могла вникнуть ни в одну реплику.
— Извини... — пробормотал Бобби, когда запоздало обнаружил, что Ноэл прекратил читать некоторое время назад и укоризненно смотрит на него. — Меня что-то развезло.
— Ладно, спящий красавец, пойдем, я уложу тебя в постельку, — вздохнул Ноэл.
Перед сном руки Бобби густо намазали гусиным жиром и надели сверху старые толстые перчатки из грубой шерсти.
Упакованные таким образом пятерни он без слов продемонстрировал Ноэлу, когда тот прильнул к нему под одеялом и забрался рукой за пояс трусов.
— Ну что ж, — сказал Ноэл, — досадно, однако руки в мужчине не главное… — И его собственная рука продолжила увлекательное путешествие.
— Ноэл, — пробормотал Бобби, перевернувшись на бок спиной к нему, — прости, но я действительно дико устал…
Когда он проваливался в сон, то видел перед собой длинные, до самого горизонта, ряды коек, которые надо было застелить.
Бобби проснулся в пять, как привык в госпитале. Ноэл, разумеется, все еще спал, обняв его одной рукой и уткнувшись лицом ему в плечо. Бобби первым делом снял перчатки и убедился, что гусиный жир за ночь впитался. На пухлые как у младенцев ручки красавиц Буше его клешни по-прежнему не походили, но выглядели гораздо лучше и наощупь были приятнее, чем вчера, каковое обстоятельство наконец-то позволило ему хорошенько отдрочить Ноэлу, что он и сделал, перевернув того, сонного, на спину.
Они нежничали в постели, пока не проснулась и не начала расхаживать по квартире миссис Кауард. После уютного семейного завтрака они все вместе поехали в Лондон, гуляли, заглядывали в витрины магазинов, изучали театральные афиши. Бобби настоял на том, что должен угостить мать и сына ланчем в симпатичном ресторанчике.
Затем они вернулись в свой пригород, и Бобби и Ноэл стали одеваться для вечернего выхода. Бобби по-прежнему не хотелось ни в какую оперу, но он был такой спокойный и счастливый после беззаботного дня, что возлюбленному ничего не стоило уговорить его на любую ерунду.
Айвор
Констанс услышала аккорды фортепиано, заглянула в гостиную и увидела его за инструментом.
— Вы уже закончили? — сказала она. — Ты останешься на обед, Айвор?
— Конечно, останется, — ответил за него Джулиан. — Он сегодня хорошо поработал и заслужил двойную порцию.
— Неужели? — скептически отозвалась Констанс. — Со мной он вечно ленится.
— Видимо, ему в самом деле нужна твердая мужская рука, — Джулиан похлопал его по плечу. Последний хлопок был совсем слабый и больше напоминал поглаживание.
Айвор подумал с некоторым беспокойством, что Джулиан перегибает с намеками в присутствии жены.
Констанс удалилась, чтобы переодеться к обеду, и Джулиан достал из буфета бутылку бренди.
— Пойдем выпьем по глоточку, Айвор, — предложил он и кивком указал на дверь кабинета, за которым давал Айвору урок и из которого Айвор слинял в гостиную при первой возможности. У него было предчувствие, что Джулиан готов наделать глупостей, и поэтому оставаться с ним наедине не хотелось.
— Нет, — произнес он одними губами и энергично помотал головой, но Джулиан не внял.
— Пойдем, — настаивал он, снова взяв Айвора за плечо. — Ну пойдем. На минутку. Не могу больше терпеть...
Может быть, стоит согласиться? Есть надежда, что тогда Джулиан отчасти успокоится и, по крайней мере, перестанет щупать его на глазах у Констанс.
Айвор поднялся из-за фортепиано и прошел в кабинет через дверь, предупредительно придержанную Джулианом.
— Что ты скажешь Констанс, если она спросит, почему мы заперлись? — спросил он, услышав, как защелкнулся замок.
— У этой двери запор барахлит и иногда срабатывает сам собой, — пробормотал Джулиан, поставив на ближайшую книжную полку совершенно никому не нужную бутылку и страстно обнимая его. — Констанс это знает.
— Джулиан, нет, — Айвор схватился за стеллаж, чтобы не быть заваленным на стол. — Пожалуйста, не здесь. Она услышит.
— Она занимается своим туалетом, — Джулиан все же сумел опрокинуть его спиной на столешницу. — У нас есть, по меньшей мере, минут двадцать.
— Но ваша прислуга…
— Да плевать на них.
Джулиан Лэтранж не врал - замок в двери его кабинета действительно барахлил и отличался непредсказуемым поведением. Вот и сейчас язычок выдвинулся раньше, чем дверь захлопнулась, а Джулиан, охваченный страстью, этого не заметил. Вторая роковая случайность состояла в том, что Констанс, еще не успев переодеться, вдруг вспомнила, что завтра они с мужем должны обедать у его родителей, а у нее на завтрашний вечер назначена репетиция. Эту несостыковку следовало срочно обсудить, пока не забылось снова.
— Джулиан! — позвала Констанс, но он не откликнулся, и она пошла к нему сама.
В гостиной его не оказалось, и тогда она заглянула в кабинет.
Минут через пять Айвор унес ноги из гостеприимного дома, на ходу застегивая все, что расстегнул Джулиан и что он сам не успел застегнуть в пылу скандала.
На улице он остановился, чтобы отдышаться и подвести некоторые итоги.
Кажется, не судьба ему брать уроки актерского мастерства. Констанс едва ли захочет учить его после случившегося, сколько денег ей ни предложи. Конечно, есть и другие педагоги, но Айвор подозревал, что новые попытки закончатся примерно так же, как и эта. Над ним как будто тяготеет проклятие. Что бы он ни предпринял в жизни, все рано или поздно приводит к грязным скандалам.
А ведь начиналось все куда как радужно. Попасть в ученики к Констанс Колльер стремились все подающие надежды актеры и актрисы, но к Айвору эта удача сама пришла в руки. Его попросили сочинить романс для спектакля “Мария Стюарт”, и он, по своему обыкновению, прежде чем взяться за работу, оговорил в контракте, что сам будет репетировать с исполнительницей этот номер. Он давно уже усвоил, что написать музыку - это только полдела, самое главное - проследить за тем, как она будет исполнена. Публике, видите ли, неважно, что написано у вас в нотах, она будет судить вас исключительно по тому, что услышит своими ушами, и обязанность автора - позаботиться о том, чтобы нотный текст и звучащее произведение были… ну, хотя бы похожи друг на друга.
Будучи дисциплинированным профессионалом, Констанс пришла на репетицию, но на первых порах не считала романс важной составляющей своей роли и собиралась петь его как бог на душу положит, они же не в опере. Айвору пришлось долго бороться по этому поводу со звездой. “Кто ты, черт побери, такой?” - возмутилась она в ответ на его бесконечные замечания. Но со временем она поддалась и сама же убедилась, что не зря доверилась ему, поскольку романс принес ей успех. По ходу действия королева шотландская пела его несколько раз - в дни безмятежного счастья, в дни любовных бурь, и, наконец, в последней картине она пела его в ночь перед казнью, пытаясь вернуть себе присутствие духа, но голос подводил, дрожал и срывался. Эта последняя сцена оказалось такой душераздирающей, что из зала раздавались отчетливые всхлипывания.
После спектакля Айвор стоял в кулисе и наблюдал за тем, как актеры выходят на поклоны. “Разве не обидно с таким-то личиком прятаться в темноте, а не стоять у рампы?” — шутливо спросила Констанс, с которой они к тому времени были в дружбе, и Айвор признался ей, что он всегда хотел стать актером, но не знает, с чего начать. “Обычно начинают с уроков актерского мастерства, — ответила Констанс. — Тебе повезло: я их даю. Правда, я не занимаюсь с новичками, но с тобой мы можем попробовать. Вдруг что-то выйдет?”
Они попробовали, и у них действительно вышло. Констанс, правда, иногда ругала его за то, что он не старается, но, наверное, больше для острастки, чтобы он не расслаблялся, потому что она никогда не стала бы тратить на его свое время, если бы не считала достойным. Айвор был счастлив - наконец-то сбывалась его детская мечта. Мама не позволила ему в свое время учиться актерскому мастерству, считая, что он должен сосредоточиться на музыке. Потом он был слишком занят работой. И вот, наконец, все звезды сошлись - у него появилось свободное время, деньги и лучший педагог в Лондоне.
Если бы только Констанс учила его сама, не привлекая к этому делу супруга! Но ее угораздило попросить Джулиана о помощи, когда Айвор не мог справиться с одним этюдом: влюбленный целует руку женщине, колеблясь и боясь быть отвергнутым. Он сам не ожидал, что с этим может возникнуть какая-то сложность. Уж изображать разные любовные состояния он умел. Однако Констанс снова и снова качала головой: нет, не то. При этом она сама не могла объяснить, что именно не так, и в конце концов позвала Джулиана. Тому оказалось достаточно один раз посмотреть этюд, чтобы определить, в чем проблема.
— Слишком женственно, — вынес приговор Джулиан Лэтранж. — Слишком много метаний. Ты должен просто подойти к ней и поцеловать руку без всего этого кружения вокруг.
— Но ведь я колеблюсь, — напомнил Айвор.
— Ты можешь колебаться только до того, как решился. Смотри на меня.
Джулиан вышел из комнаты и снова вошел. Помедлил в дверях с растерянным, взволнованным видом, потом сделал глубокий вдох - и вдруг как в омут бросился к ногам Констанс, схватил ее руку и припал к ней губами.
— Вот что от тебя требуется, — сказал он Айвору, поднявшись на ноги. — Только женщины могут быть раздираемы сложными чувствами, говорить одновременно и “да”, и “нет”. Когда подобное поведение пытается играть мужчина, это неестественно, в этом нет правды. Мы, мужчины, устроены проще. Я бы даже сказал, что мы немного примитивны в своих эмоциональных проявлениях. Не согласен?
Айвор сам не знал, что за черт дернул его ответить:
— Должен признаться, я не такой, как большинство других мужчин. Вероятно, поэтому неестественное поведение является естественным для меня.
Констанс округлила глаза, но только на секунду, удивившись больше тому, что у Айвора достало прямоты сделать такое признание, нежели самому признанию. Наверняка она сама об этом догадалась за то время, что они общались.
— О, — сказал Джулиан после маленькой паузы. — Что ж, прости, я не хотел тебя обидеть. Но, видишь ли, это ничего не меняет. Тебе ведь все равно придется играть роли обычных мужчин, потому что ролей для твоего… м-м-м… темперамента, кажется, не существует в природе.
— Так, может, ты будешь помогать нам с этим, Джулиан? — вдруг осенило Констанс. — Похоже, что есть аспекты актерского мастерства, которым я просто не могу научить Айвора, ведь я — женщина.
Итак, с благословения жены Джулиан подключился и начал учить Айвора быть мужчиной на сцене, и все видели, чем это закончилось. Бесславный финал был предопределен с первой секунды: мужчины, знающие, как надо себя вести, чтобы не утратить сей почетный титул, были вечной слабостью Айвора. Джулиану было около сорока лет, он был высок, плечист, с гармоничным и правильным, но ни капли не смазливым лицом - ясный величественный лоб, крупный красивый нос, волевой подбородок. Интрижка с Айвором была его первым опытом такого рода. К тому же, за почти пятнадцать лет брака он ни разу не изменял Констанс, которую любил и уважал бесконечно.
Подумав об этом, Айвор испытал неприятное чувство, хотя сам не мог определить, на чем оно основано. Он ведь не собирался уводить Джулиана из семьи или похитить у Констанс его любовь. От того, что они с Джулианом время от времени трахались, никому не было вреда. Вот бы объяснить это Констанс! Но Айвор понимал, что лучше даже не пытаться. Она в страшной ярости и может даже развестись с Джулианом, что станет огромной ошибкой, ведь он мужчина, о котором можно только мечтать. Она будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, а он... Если он потеряет ее, это его просто убьет.
Господи, как ужасно все обернулось.
В полнейшем душевном смятении Айвор бросился к Эдди. Там, в большой, красивой, немного старомодно обставленной квартире, его выслушают, ему явят здравый смысл и доброту.
Эдди (для всего остального мира - сэр Эдвард Марш, сорокапятилетний правительственный чиновник, светский лев и эстет) несказанно удивился его визиту.
— Айвор? Ты довольно рано. И… ты разве не собираешься одеваться?
— Одеваться?.. — переспросил Айвор и быстро окинул себя взглядом в зеркале, испугавшись, будто впопыхах выскочил из дома Констанс без какого-нибудь важного предмета одежды. Например, без штанов.
Но нет, все было в порядке.
Эдди воззрился на него с усталой укоризной.
— Ну да, одеваться. Мы ведь с тобой собирались сегодня вечером слушать “Фауста”. Но ты, конечно же, все забыл, так?
— У меня есть оправдание, — Айвор опустил глаза. “Фауст” в самом деле совершенно вылетел у него из головы. Если бы он остался обедать у Констанс и Джулиана, было бы очень неловко перед Эдди.
— Да? Это что-то новенькое. Обычно ты не утруждаешь себя оправданиями.
Айвор забрался с ногами в кресло и со скорбным видом съежился, обняв колени.
— Может, будешь шпынять меня как-нибудь в другой раз? Я и без твоих колкостей ужасно несчастен. Со мной произошла просто кошмарная история. Я поэтому и забыл о нашей договоренности. Прости, но в таком душевном раздрае память неминуемо подводит. Неужели нам обязательно идти на “Фауста”? Давай проведем вечер тут, вдвоем? Мне так нужно поговорить с тобой!
Но Эдди с неприступным видом покачал головой.
—Извини, мой дорогой, но я бы предпочел слушать Шаляпина, нежели очередную повесть о твоих сексуальных похождениях. Я почему-то уверен, что твоя “кошмарная история” связана именно с ними.
— Что ж, приятного тебе вечера, — холодно сказал Айвор и выбрался из кресла.
Как он втайне надеялся, Эдди не был готов расстаться на такой ноте.
— Не будь таким ребенком. Подожди, сейчас я быстро оденусь, потом мы поедем к тебе, и ты тоже оденешься. Если не провозимся слишком долго, то успеем к началу.
— Я не хочу сегодня в оперу, — продолжал кукситься Айвор. — У меня нет настроения.
Эдди протяжно вздохнул.
— Федор Шаляпин поет у нас не каждый день. Удивлен, что ты, вроде как музыкант, готов пропустить такое событие.
Айвор снова опустился в кресло и достал сигарету из серебряного, инкрустированного перламутром портсигара.
— Я просто не люблю мужские голоса. Мужчины на многое годятся, но петь им определенно не стоит. Все, что ниже фа-соль малой октавы, звучит ужасно немелодично. Ты так не считаешь?
— Я считаю, — терпеливо отозвался Эдди, — что тебе следует не замыкаться исключительно на том, что нравится, а расширять кругозор. Даже если ты не получишь удовольствия, новые впечатления пойдут тебе на пользу. Кстати, если это тебя утешит, Маргарита сегодня тоже будет достойная. — И Эдди достал из рукава последний козырь: — Пойдем. Пока я буду одеваться, расскажешь мне, что у тебя стряслось.
Пока Эдди облачался во фрак при помощи своего камердинера, Айвор валялся на его кровати и рассказывал о Констанс и Джулиане. Камердинера можно было не стесняться - этот корректный молчаливый бледный человечек был глух и слеп во всем, что не имело отношения к его обязанностям. Айвор страшно завидовал способности Эдди подбирать прислугу. Те, кого находил он сам, вечно начинали лезть не в свое дело, и от них приходилось избавляться в кратчайшие сроки.
Впрочем, Эдди, в отличие от Айвора, и скрывать от слуг было нечего. Он любил окружать себя мальчиками, любящими мальчиков, но сам едва ли хоть раз был замечен в сомнительных связях. К женщинам старый холостяк Эдди тоже не демонстрировал никакого интереса, кроме чисто интеллектуального. Растормошить его не смог даже Айвор, хотя на первых порах предпринимал несколько попыток. Не то чтобы Эдди отличался особенной привлекательностью в его глазах. Он был высокий, с массивной фигурой, но не сильный, а, скорее, мягкий и уютный - не любовник, а добрая бабушка со сливовым пудингом и душистым чаем. Но Эдди так много делал для Айвора, проявлял столько терпения и доброты, что тот считал своим долгом предложить хоть что-нибудь взамен. Эдди, однако, не принял предложенной награды, загадочно ответив однажды, что еще не выжил из ума.
В тот вечер ни терпения, ни доброты Айвору не досталось. Эдди слушал его исповедь с растущим неодобрением и наконец сказал:
— Я всегда говорил, что ты не злой мальчик. Ты действительно не злой. Ты хуже - ты безответственное и безмозглое существо, живущее только своими низменными потребностями…
— Эдди, я никому не позволю говорить со мной так, даже тебе.
— А как еще говорить с тобой, чучело? Ты понимаешь, что разрушил брак двух замечательных, талантливых, счастливых людей, которые не сделали тебе ничего, кроме добра?
— Я не хотел этого! Если бы только Джулиан был чуть осторожнее, Констанс бы ничего не узнала, и они бы оставались все такими же счастливыми.
— Прости, но ты рассуждаешь как невоспитанное домашнее животное, которое думает, что если нагадить за диваном, под шкафом или в другом месте, где не видно, то это не считается.
Айвор сердито швырнул через всю спальню подушку-валик в бархатном чехле.
— Это все абсолютно справедливо, ты такой мудрый, Эдди, но, может, в мудрости своей ты дашь мне какой-нибудь совет? Ну, чтобы я не жалел так сильно, что доверился тебе?
— Какой еще совет тебе нужен, Айвор? - печально спросил Эдди и запрокинул голову, пока камердинер прилаживал на нем белую бабочку.
— Что мне делать? Я не хочу, чтобы Констанс ненавидела меня. Как мне объяснить ей, что я сожалею?
— Никак, дитя мое. Просто оставь в покое эту несчастную семью и не приближайся к ним больше. А в следующий раз, пожалуйста, остановись и подумай немного головой, когда тебе захочется залезть к кому-то в штаны.
Затем они отправились домой к Айвору. Эдди был вне себя, когда увидел, какой там бардак (накануне у Айвора была вечеринка), и, конечно же, опять начал заламывать руки: Айвор, как можно так жить, ты меня просто пугаешь, ты плохо кончишь, ты себя убиваешь - свои лучшие качества, свой талант, даже свою красоту, которая увянет от такого разгула очень быстро…
— Что это?!! — вдруг завопил Эдди, перебив сам себя, когда сел на диван и едва не напоролся на спрятанный между подушек изящный серебряный шприц. — Этого только не хватало!
— Это не мое, — ответил Айвор.
— Да?! Покажи мне руки. Ну-ка, быстро покажи.
Айвор сбросил пиджак, неспешно закатал рукава рубашки и продемонстрировал Эдди гладкую, безупречно белую и чистую кожу на предплечьях. Скрывать ему было нечего. Один раз давным-давно он попробовал морфий из любопытства, просто уснул тяжелым сном, проснулся с ужасным самочувствием и не считал этот опыт заслуживающим повторения, а на людей, увлекающихся этой дрянью, смотрел с недоумением.
Эдди, должно быть, сделалось неловко из-за напрасных подозрений, потому что он сразу смягчился и прекратил пилить Айвора.
— Завтра я пришлю к тебе миссис Шеффилд, чтобы она навела тут порядок, — пообещал он.
Айвор ничего не ответил. Эта милость уже не могла улучшить его настроения. Он оделся в вечерний костюм без всякого удовольствия, которое обычно доставлял ему этот процесс, и поехал с Эдди в Ковент Гарден.
Эдди, как всегда, старался одновременно быть занимательным и способствовать умственному развитию своего протеже - сравнивал различные версии легенды о докторе Фаусте, рассказывал о “Фаусте” Марло и “Фаусте” Гете. Но его ложа постепенно заполнялась - приходили литераторы, политики, университетские профессора, дамы-патронессы всего на свете и прочие высоколобые друзья Эдди, - и скоро он отвлекся на разговоры с ними. Айвор в интеллектуальных беседах не участвовал и злился на Эдди за то, что тот притащил его сюда, можно сказать, насильно, а теперь совершенно не обращает на него внимания. Для чего, интересно, ему нужно, чтобы Айвор везде и всюду сопровождал его, если ему и так есть, с кем душевно пообщаться?
Айвор несколько оживился, когда в ложу вдруг вошел Зигфрид Сассун - голова обернута бинтами, как у мумии. Но даже похожий на мумию в хаки, с обескровленным лицом и огромными синяками под глазами, он все равно оставался просто потрясающим экземпляром. Его великолепная осанка, широкие плечи и тонкая талия, подчеркнутая тяжелым ремнем со сверкающей пряжкой, были, однозначно, самым приятным впечатлением сегодняшнего дня.
Конечно, при виде поэтического светила и героя войны всполошился не только Айвор, но и все посетители ложи. Зигфрида окружили с приветствиями и расспросами о самочувствии.
— Стоило ли так рисковать здоровьем, Зигфрид? — обеспокоился Эдди.
— Шаляпин полезнее для моего здоровья, нежели Диккенс, которого читают раненым леди-попечительницы, — ответил тот своим холодным медленным голосом. — Не возражаете, Эдди, если я останусь в вашей ложе? Я вижу, у вас битком, но, надеюсь, не помешаю, если постою сзади?
Проблема с Зигфридом Сассуном была в том, что он никак не желал признавать существование на этом свете Айвора и игнорировал его совершенно. Если же Айвор отваживался подавать знаки своего близкого присутствия, реакция следовала крайне недружелюбная. Он примерно понимал, в чем тут дело: все эти бравые фронтовики не любили и презирали тех, кто смог избежать призыва, и, наверное, у них была своя правда, поэтому Айвор старался не обижаться. Да и вообще, как можно обижаться на такого мужчину? При каждой новой встрече он настойчиво пытался пообщаться с Зигфридом, невзирая на предыдущие шокирующие неудачи. Сейчас у него, к тому же, имелся веский предлог для того, чтобы заговорить. Нельзя же допустить, чтобы Зигфрид остался стоять, с таким-то серьезным ранением!
— Пожалуйста, займите мое место, — любезно предложил Айвор и встал со стула.
— О господи, да сидите вы, — отмахнулся Зигфрид, даже не потрудившись прибавить “спасибо”.
— Зигфрид, тут есть свободный стул для вас, — позвал другой поэт из окружения Эдди, Эдмунд Бланден, и Зигфрид немедленно переместился туда, а Айвор так и остался стоять.
Медленно и рассеянно он приблизился к барьеру ложи и от скуки принялся смотреть в партер, где публика уже занимала свои места.
И вдруг он увидел нечто очень, очень интересное.
Хорошенький и нарядный светловолосый юноша стоял там, внизу и, задрав голову, глядел прямо на Айвора. Глядел с глубоким чувством. Можно сказать, пялился.
Несомненно, это был подарок судьбы, компенсация за все неприятности сегодняшнего дня. Но Айвор успел только подумать об этом, а улыбнуться или подмигнуть - уже нет, потому что юноша вдруг вздрогнул и оторопело огляделся по сторонам. Его, наверное, окликнули, оторвав от созерцания, и он опомнился и принялся пробираться на свое место между рядами партера.
Айвор проследил, куда он сел, и бросился к Эдди, который был вовлечен в горячую дискуссию с критиком из “Лондонского Меркурия”.
— Дорогой Эдди, — прошептал Айвор, деликатно склонившись к уху старшего друга, — мне будет очень приятно, если ты позволишь пригласить в ложу одного моего знакомого. Я только что увидел его в партере и хочу с ним поболтать.
Он, конечно, забегал вперед, ведь юноша пока еще не был его знакомым, но Айвор верил: ничто не помешает им познакомиться в самое ближайшее время.
Бобби
— Вижу леди Джульет Дафф, — отмечал Ноэл, орлиным взором окидывая ряды лож, пока они с Бобби искали свои места в партере. — И лорда Бернерса. И Фэй Комптон. Ужасный у нее цвет лица, правда? Мы должны непременно поздороваться. О, смотри, это же Робби Росс. Я познакомлю тебя с ним в антракте. Примечательная фигура, большой друг Оскара Уайльда, если ты понимаешь, о чем я.
Бобби посмотрел в том направлении, куда осторожно указывал Ноэл, но большого друга Оскара Уайльда так и не увидел, а может, и увидел, но ему уже было все равно.
Потому что в этот самый момент его жизнь распалась на две части - “до” и “после”. Тектонические плиты пришли в движение, небо и земля содрогнулись, и Бобби узрел абсолютную, достигшую предельной концентрации красоту. У барьера одной из лож первого яруса стоял стройный юноша, весь - черное и белое. Черными были блестящие волосы, гладко зачесанные назад, тонкие дуги бровей, глаза, безупречно сшитый фрак, так пластично облегавший тонкий гибкий стан, будто был не отдельным предметом одежды, а составной частью этого дивного образа, как это бывает у искусно изваянных статуй. Белым было лицо, а также сорочка, жилет, галстук, хорошенькая бутоньерка и узкие хрупкие руки, лежавшие на обитом бархатом барьере ложи. Еще была капля красного - тонкие, очень четко прорисованные губы. Тонкими и четкими были все его черты. Карандаш неведомого живописца был идеально заточен, а рука - очень уверенной. Наверное, он долго тренировался, прежде чем создать такой шедевр, такую невероятную гармонию.
Бобби почувствовал боль в груди и только тогда догадался сделать глубокий вдох - спустя довольно продолжительное время, судя по всему. Избыток кислорода вызвал головокружение.
— Дорогой, — зашипел Ноэл, — не нужно так глазеть, ты напугаешь милого Робби. Я же сказал, что представлю тебя в антракте, имей терпение.
Глазеть в самом деле не стоило. Бобби успел заметить, что в той ложе собрались сливки общества. Прекрасный юноша наверняка был одним из них. У Бобби нет ни шанса приблизиться к нему. Они живут в разных мирах. Лучше не беспокоить его и не раздражать, пялясь на него как баран на новые ворота.
Бобби принялся протискиваться между рядами кресел следом за Ноэлом. На середине пути не удержался и обернулся, но юноши на прежнем месте уже не было. Возможно, еще посчастливится увидеть его в антракте, но даже если не удастся, он уже стал частью жизни Бобби, нет, всей жизнью Бобби. До последнего своего вздоха Бобби будет любить его одного, ни разу не заговорив с ним, даже не зная его имени. Просто невозможно любить кого-то другого, один раз увидев это лицо.
Бобби был готов прямо сейчас обратиться к ни о чем не подозревающему другу и честно сказать: “Ноэл, прости, но с этой самой секунды я больше не люблю тебя”, но, едва они заняли свои места, как в зале погасили свет, и оркестр начал играть увертюру.
Первое действие прошло для Бобби на одном дыхании, но не потому, что это было так уж увлекательно. На сцену он вовсе не смотрел и пения не слушал. Даже выход мистера Шаляпина, ради которого они все собрались, прошел для него незамеченным. Он тихо грезил в темноте зрительного зала, весь во власти своих необыкновенных переживаний.
Так вот она какая, любовь. Оказывается, раньше он никогда не любил, даже если сам думал, будто любит. Его чувства к Ноэлу были не более чем сентиментальной дружбой. Никогда Бобби не испытывал к нему ничего, даже отдаленно похожего на нынешний экстаз.
В памяти всплывали странные, древние слова, когда-то прочитанные или услышанные. Почему он помнит их? “Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее - стрелы огненные; она пламень весьма сильный”.
Под громовые аплодисменты сошлись две половинки занавеса, и зажегся свет. Ноэл, все еще ничего не замечающий, не видящий, что его друг совершенно переродился, потащил Бобби искать Робби Росса. Бобби побрел за ним как лунатик с единственной целью - еще хоть одним глазком увидеть своего избранника, его грациозную фигуру, его безупречный профиль.
Ноэл был прав - в этот вечер в Ковент Гарден собрался весь свет, в том числе, театральный. На каждом шагу они встречали знакомых из прежней, довоенной жизни, с кем Бобби играл на сцене, к кому ходил вечеринки и с кем упоенно сплетничал в барах на Слоун-сквер. Теперь они сочувственно спрашивали: “Как служба, Бобби? Очень тяжело? Где ты оказался - неужели прямо там?” К счастью, Ноэл, у которого была своя цель, ловко помогал ему отделаться ото всех любопытствующих и вел дальше.
Вдруг в фойе их поймала юная актриса Виола Три. Она тоже была из числа старых друзей - с Бобби играла в “Ибе и маленькой Кристине”, а с Ноэлом - в “Питере Пэне”. Виола и Ноэл немного поболтали о Шаляпине и о том, какое это “откровение” (как будто что-то в этом понимали и могли отличить Шаляпина от другого певца, если бы его не показали им), а потом Виола вдруг сказала:
— Ноэл, ты будешь очень сердиться на меня, если я украду у тебя Бобби на время? Видите ли, мальчики, я к вам с маленьким поручением. Сэр Эдвард Марш приглашает тебя, Бобби, в свою ложу.
— Зачем? — опешил Бобби, вырванный из своих грез.
— Не будь глупым! — с досадой простонал Ноэл.
— Да, и в самом деле, — Бобби очнулся и с негодованием смерил взглядом Виолу, осмелившуюся передать ему, вроде как старому приятелю, грязное предложение.
В том, что предложение было именно грязным, не было ни малейших сомнений. Зачем еще какой-то шишке звать в свою ложу симпатичного молодого актера? Сэр Эдвард Как-Его-Там не был даже формально знаком с Бобби, и от этого приглашение в ложу выглядело еще неприличнее и унизительнее. Небось весь антракт высматривал мальчиков в бинокль, выбрал понравившегося и вызвал к себе, как в борделе. Виола, Виола, как ты дошла до такого, чтоб бегать по поручениям грязного старикашки?
— Видишь ли, дорогая, — сердито начал Бобби, — я всегда предпочитал смотреть спектакли из партера, так что передай своему сэру, что большое ему спасибо, но… — тут он громко вскрикнул, заставив зрителей, прогуливающихся по фойе, испуганно обернуться, потому что в его ухо вдруг крепко вцепились пальцы Ноэла.
За ухо Ноэл оттащил его от изумленной Виолы на несколько шагов и прошипел:
— Бобби, ты свои мозги в армии обменял на самокрутку? Сэр Эдвард Марш — издатель нашумевшей поэтической антологии (“Георгианская поэзия”, слышал о такой?), меценат, охотно помогает в карьере талантливым молодым людям. Большая честь познакомиться с ним, не говоря уж о пользе. Если ты боишься, что от тебя потребуются какие-то ответные услуги, то нет, он порядочный человек и в подобном не замечен. Сейчас ты пойдешь к нему. Ты слышал меня? Возьмешь ноги в руки, пойдешь к нему и будешь вести себя разумно. В разговоре с Маршем не забудешь ввернуть, что у тебя есть друг, который пишет стихи, прозу и, разумеется, пьесы.
И Бобби потащился за Виолой, по-прежнему недоумевая, что все это значит и зачем он понадобился сэру Эдварду Маршу, если тот и впрямь не питает никаких гнусных намерений. Времена, когда он считался перспективным юным дарованием, прошли. В их профессии о человеке начисто забывают после пары месяцев отсутствия, а Бобби пропал надолго. Светить физиономией на сборищах вроде сегодняшнего, как предлагает Ноэл, едва ли помогало. После возвращения из армии (если эта война когда-нибудь кончится и ему будет позволено вернуться) он должен будет начать все заново.
Вслед за Виолой Бобби вошел в ложу... и первым делом увидел его - черно-белое видение. Кроме него, было еще полно народу, и, надо думать, кто-то из них был хозяином ложи, но все они слились в глазах Бобби в одно размытое пятно где-то на периферии.
— Привет, — сказал его возлюбленный. Его голос оказался таким же восхитительным, как и вся наружность, — довольно высоким, но глубоким и мягким, таким богатым обертонами, что даже короткое слово “привет” прозвучало со множеством оттенков и смыслов, из которых ведущими были любопытство, симпатия, желание подразнить немного и нежность.
— Привет... — глухо отозвался Бобби, пожирая его взглядом.
Вблизи он заметил, что у божества накрашены глаза, а в петлице он носит не скучную гвоздику, как большинство джентльменов, и не вычурную гардению, как Ноэл, сам Бобби и им подобные, а миниатюрную гроздь белой сирени.
— Айвор Новелло, — божество совершенно запросто протянуло руку, будто всерьез допуская, что простой смертный может осквернить своим прикосновением это совершенство, эту белизну, лилейность и хрупкость.
Бобби помедлил секунду, прежде чем решиться на это. Прикосновение поразило его кошачьей бархатистостью и мягким обволакивающим теплом.
— Роберт Эндрюс. Друзья зовут меня Бобби.
— Что ж, Бобби, я планирую быть вашим другом, поэтому начну тренироваться уже сейчас, — Айвор Новелло показал белые зубки в быстрой улыбке. — Итак, вы здесь, потому что вы большой поклонник мистера Шаляпина?
— Вообще-то, я совершенно ничего не смыслю в опере и пении, — признался Бобби. — Я здесь, потому что… вроде как, такое событие нельзя пропустить.
— Понимаю, — кивнул Айвор. — Я здесь по той же причине. А чем вы занимаетесь, Бобби?
— В настоящее время, — хмуро отозвался Бобби, — я рядовой медицинской службы.
— Симпатичная у вас форма, рядовой, — засмеялся Айвор.
Бобби смутился.
— Я знаю, мне не поздоровится, если меня поймают в штатском, но один друг меня напугал, будто меня не пустят в оперу в хаки. Он ошибся, конечно. Сюда в каком только виде не пускают. — Бобби покосился на сидевшего в ложе пехотного офицера с забинтованной головой и добавил, понизив голос: — Но все-таки я рад, что избавился от формы хотя бы на один вечер. Она мне осточертела до безумия. К тому же, она ужасно уродлива. У офицеров еще ничего, но у рядовых просто как мешки из-под картошки с пришитыми рукавами.
Айвор даже захлопал в ладоши.
— Наконец-то хоть кто-то сказал это вслух! Я сам боялся даже заикнуться: мне казалось, что вы, наши храбрые ребята, дико гордитесь своими мундирами.
— Только идиот станет гордиться таким страшным балахоном. Особенно ужасен цвет. Вам не кажется, что наша форма выглядит хуже всех? Даже боши одеты лучше.
— Слишком уныло, — поморщился Айвор. — Я бы засох от тоски как цветочек без полива, если бы мне пришлось носить такой безнадежно грустный серый цвет.
— Но боши и не для веселья собрались, — улыбнулся Бобби. — В сером все же есть своя элегантность, а хаки - он такой мерзкий, грязный... тухлый какой-то. Даже когда форма только из прачечной, она все равно выглядит так, будто ты год ее не стирал. Противно даже трогать. Хотелось бы мне знать, за что Британия посылает своих сынов умирать в таком виде? Как будто кто-то специально сидел и придумывал, во что бы обрядить британского солдата, чтобы его с первого взгляда воротило от самого себя: “Цвет детской неожиданности? Нет, что вы, слишком жизнерадостно. Цвет грязи из сточной канавы возле рынка Уайтчепел? Нет, еще немного мерзости надо. Цвет блевотины? Неплохо, но слишком ярко. Цвет гноя? М-м-м, мы почти у цели, но чего-то не хватает”. Так, после долгих и плодотворных совещаний в Генштабе и дебатов в Парламенте, был изобретен цвет хаки.
Айвор засмеялся, а Бобби подумал о том, что они все болтают и болтают, но сэр Эдвард Марш до сих пор не проявил к своему гостю никакого интереса, хотя вроде бы сам его и позвал. Что это значит? Может быть, это Айвор на самом деле захотел его видеть? Боже правый, возможно ли это?
— А что вы делали до того, как надели хаки? — спросил Айвор.
— Я был мальчиком-актером, который как раз собирался стать взрослым актером, но тут грянуло, — вздохнул Бобби.
— В самом деле? У вас прекрасная профессия. Уверен, вы к ней еще вернетесь. Как я вам завидую. Я сам с детства мечтаю быть актером.
“Но ему, конечно, не позволяют”, — подумал Бобби, который все еще считал своего собеседника молодым аристократом.
— Жаль, что вы не стали, — ответил он. — Природа создала вас для сцены. С такой внешностью, с таким голосом вы сразу стали бы звездой. Чем же вы занимаетесь? Наверное, учитесь где-нибудь?
— О нет, — скромно ответил Айвор, — я композитор. Возможно, вы даже слышали обо мне, раз имеете отношение к театру.
Бобби подскочил.
— Айвор Новелло! — воскликнул он. — Ну конечно! Какой я болван, я должен был сразу догадаться, откуда мне знакомо ваше имя. Это ведь вы написали “Теодора”? Боже мой, мне и в голову не могло прийти. Я думал, что композиторы — все пожилые, с седыми бородками, как Верди на фото.
Айвор снова принялся хохотать, сквозь смех обещая отрастить бороду.
Тут дали последний звонок, и публика принялась рассаживаться. По-хорошему, Бобби следовало сейчас вернуться к Ноэлу, но никакая земная сила не заставила бы его отойти от Айвора, тем более, что тот тоже был не расположен расстаться. В ложе не нашлось свободного стула для Бобби, и они с Айвором встали позади всех, у стены. Так было даже лучше — можно было тихонько продолжать болтать, никому не мешая. Говорить приходилось на пределе слышимости, поэтому они сблизили головы, и у Бобби сердце колотилось едва ли не громче оркестра и мурашки кололи руки и спину, когда нежные губы почти касались его уха и овевали мягким теплым дыханием. От Айвора восхитительно пахло. Женственный аромат весенних цветов (сирень, ландыш, еще что-то в этом роде) мог бы показаться слишком слащавым, если бы не соединялся с крепким горьким запахом сигарет.
Он был чудом из чудес. Его хотелось даже не обнимать, не целовать, не обладать им, а просто закрыть глаза и блаженствовать рядом с ним. Все тревоги отступали, все обязанности казались несущественными, одна только безмятежная радость переполняла Бобби. Наверное, Айвор был ангелом, иначе как он мог существовать на земле, оставаясь таким красивым, таким счастливым, таким лучезарным? Даже война, так или иначе омрачившая жизнь каждого молодого мужчины в королевстве, как будто совсем его не коснулась.
— А вы нигде не служите? — спросил Бобби, в свою очередь почти коснувшись губами его хорошенького ушка, чуть вытянутого, как у фэйри с иллюстраций из книги сказок.
— О нет, меня признали негодным. Комиссия нашла у меня порок сердца.
— О боже! Сочувствую, — Бобби неподдельно испугался от одной мысли, что это прекрасное создание носит в груди бомбу с часовым механизмом, которая может отправить его на тот свет в любую секунду.
— Да это же не по-настоящему, — засмеялся Айвор. — Нет у меня на самом деле никакого порока сердца, просто им нужно было что-то написать такое, чтобы меня оставили в покое раз и навсегда. Ну вот, а теперь можете меня презирать.
— Даже не думаю вас презирать, — серьезно ответил Бобби. — Хорошо, что вы смогли избежать армии. Вам там совсем не место, вы слишком… — на него напало смущение, и он прикусил язык.
— Слишком похож на девочку? — каверзно подсказал Айвор.
— Слишком прекрасны, — выдохнул Бобби.
И тут к ним обернулся офицер с перевязанной головой и очень отчетливо произнес:
— Рыбоньки, если вы сейчас же не заткнетесь, я, помоги мне, господи, прибью вас обоих.
Бобби от обиды и негодования захлебнулся вдохом, будто получил удар в живот. Они ведь разговаривали очень тихо! Но даже если этот тип действительно умудрился расслышать их шепот сквозь свои бинты и ему это помешало, он мог бы обратиться к ним вежливо или хоть не во всеуслышание. Бобби было обидно не за себя, он давно уже воспринимал как данность, что любой хрен в офицерском кителе может орать на него и унижать как угодно. В первую секунду он чуть не вытянулся по привычке и не проблеял: “Виноват, сэр”. Но с Айвором так нельзя! Бобби покосился на него и увидел, что он часто-часто заморгал глазами, и у него сделалось такое несчастное лицо, будто он готов вот-вот расплакаться.
Не отдавая себе отчета в том, что делает, Бобби совершил то, на что в других обстоятельствах решался бы долго и мучительно, - взял его руку и успокаивающе погладил. Айвор ответно сжал его пальцы и незаметно кивнул в сторону двери. Конечно, можно было понять его нежелание оставаться в ложе, где его так оскорбили.
Они вдвоем выскользнули в фойе.
— Может быть, — предложил Бобби, отчаянно желая вернуть Айвору хорошее настроение, — к черту этого “Фауста”, и просто пойдем выпьем чего-нибудь?
Только потом он задумался: а как же Ноэл? Как же необходимость после спектакля возвращаться в Клэпхэм? Там осталась форма Бобби и его вещмешок, там Бобби должен был в четыре часа утра сесть на поезд, чтобы попасть в госпиталь к завтраку. Но он сказал себе, что все успеет, спектакль ведь еще даже не кончился. Он посидит в баре час или два (вряд ли Айвор захочет задержаться дольше) и поедет в Клэпхэм. Ноэл, конечно, будет волноваться из-за его исчезновения, но с Ноэлом Бобби объяснится потом.
— Во сколько лет ты впервые поцеловал мужчину? — спросил Айвор, изучая на свету пузырьки в своем бокале.
Бобби только рассмеялся, но совершенно не смутился. С Айвором все было удивительно легко. Первые минуты знакомства, обычно полные неловкости и сомнений насчет того, по адресу ты обратился или собеседник все-таки не такой и тебе просто показалось, - с ним были забавным приключением. Бобби не сомневался, что Айвор — такой же, как он. Это было совершенно очевидно, очевиднее только написать у себя на лбу большими буквами: “Я по мальчикам”. Не сомневался Бобби и в том, что Айвор, в свою очередь, разгадал его - хотя бы по пламенным взглядам, выражающим определенный интерес. Только одно вызывало у Бобби сомнения - взаимен ли этот интерес? Да, Айвор стал инициатором их знакомства и сейчас сидел с ним в баре, что едва ли стал бы делать, если бы компания Бобби не была ему приятна. Но все-таки Айвор был настолько лучше - красивее, шикарнее, успешнее, известнее, словом, настолько выше классом во всем, что Бобби не считал себя достойным его и поэтому колебался.
Они расположились в ужасно модном и дорогом баре, который выбрал Айвор и который, пожалуй, был бы не по карману Бобби даже в лучшие времена, но ради такого случая можно было и шикануть. Бобби наслаждался давно забытой первоклассной обстановкой - бархатным полумраком, звоном бокалов, женским смехом, запахом дорогого табака и духов. Пианист играл рэгтайм. Только одно обстоятельство напоминало о войне - они с Айвором были единственными мужчинами в штатском на весь бар.
— Я поцеловал или меня поцеловали? — уточнил Бобби.
— Ах, ты еще и не любишь целовать сам и ждешь, когда это сделает кто-то другой?
— Нет, просто в шестнадцать лет, когда к тебе пристают всякие сальные режиссеры и импресарио, естественно, это они тебя целуют, а не ты их. А по своему желанию я целовался… лет, наверное, в девятнадцать. А ты во сколько впервые поцеловал парня?
— В семь, — ответил Айвор так легко, будто это было в порядке вещей.
Бобби оторопело уставился на него, решив, будто ослышался.
— А ему было, наверное, десять, — прибавил Айвор с той сентиментальной улыбкой, с которой люди вспоминают о юношеских безумствах. — Он казался мне таким взрослым, большим и красивым. Он был старшим братом одного из моих одноклассников. Тот одноклассник и вся его шайка почему-то невзлюбили меня и лупили каждый раз, как я им попадался. Старший брат в этом особенно не участвовал, но иногда оказывал поддержку братишке. И вот, однажды, когда они подловили меня в переулке и окружили, я его поцеловал — не знаю, зачем. Он отметелил меня так, что я еле домой дошел, и после этого стал еще худшим моим врагом, чем его младшенький. Каждый день гонялся за мной, ловил и превращал в отбивную, если я не успевал убежать. Это прекратилось, только когда меня взяли в хор в Оксфорде и я уехал. — Айвор закурил и продолжал: — Пару лет назад я приезжал в Кардифф, и мне рассказали, что с ним случилось. Он загремел в тюрьму за то, что приставал к мальчикам в порту. Его посадили на полгода, кажется, но в тюрьме он опять отличился — каким-то жутко варварским способом убил сокамерника, и его повесили.
— Бедный малый, — покачал головой Бобби. — Он так хотел, чтобы ты поцеловал его еще раз.
— Пожалуй, ему следовало выражаться яснее.
— Да уж, — согласился Бобби, следя за тем, как его губы смыкаются на сигаретном фильтре, — если в твоей истории есть мораль, то она именно такова.
Сам он, однако, не смел выразиться яснее и признаться в своих чувствах. К тому же, у него совсем не осталось времени. Глупо заговорить о любви — и сразу же испариться.
Бобби с тоской поглядел на часы и убедился, что уже почти половина первого.
— Эй, почему ты так загрустил? — спросил Айвор.
— Потому что мне пора идти, — с отчаянием прошептал Бобби.
— О, — выдохнул Айвор. Бобби видел, что он разочарован, и его отчаяние удвоилось. Нет, утроилось. Он уронил голову на руки и с силой сжал виски.
— Моя увольнительная заканчивается. У нас все очень строго, опаздывать нельзя.
— Да, конечно, я понимаю.
— Можно, я буду тебе писать? Только… м-м-м… в армии переписка перлюстрируется, поэтому лучше нам не писать ничего слишком личного.
— Ничего страшного, я все равно буду очень рад твоим письмам, — ответил Айвор таким приветливым и жизнерадостным тоном, что не осталось сомнений: письма ему в сто лет не нужны, особенно такие, в которых можно писать только о погоде.
— Я постараюсь поскорее получить новую увольнительную, — пообещал Бобби с жалкой улыбкой. — Мы ведь увидимся, когда я снова приеду в Лондон?
— Непременно, — поклялся Айвор, и Бобби понял, что увидеться они, может, и увидятся, но вакантное место к тому времени наверняка будет уже занято. Айвор определенно не из тех, кто долго кукует в одиночестве, а соискателей вокруг полно.
Господи боже, как бы и Бобби заполучить порок сердца, фиктивный или даже настоящий? Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в этот гнусный госпиталь! Будь проклята война. Будь проклято оно все.
Бобби расплатился по счету (это хотел сделать Айвор, но Бобби ему не позволил), и они вместе вышли в сладостную теплую весеннюю ночь. Поздний час и затемнение превратили центр Лондона в таинственное царство. Бродить бы и бродить по этим непривычно тихим улицам рука об руку.
— Где ты живешь? — печально спросил Бобби. — Найти тебе такси?
— Пожалуй, я пройдусь, — Айвор достал сигарету и на мгновение разогнал ночной мрак вокруг своего прекрасного лица, чиркнув спичкой. — Мой дом в двух шагах — где театр “Стрэнд”.
— В самом деле? — поразился Бобби. — Мой дебют был в “Стрэнде”. Мне было одиннадцать лет, я играл в “Прибрежных землях”. Боже мой, а ты, значит, там живешь. Вот это совпадение. Давай я провожу тебя.
Театр “Стрэнд” в самом деле был рядом, и это не должно было занять много времени.
По дороге Айвор, держась за локоть Бобби и стараясь не оступиться в темноте, рассказывал, что театр временно не работает, потому что в здание попала бомба. Самого Айвора в это время, по счастью, не было дома, и его жилище почти не пострадало, только мебель перевернулась, вещи выпали из шкафов и с потолка кое-где осыпалась побелка, но все равно, он был страшно напуган этим событием.
Бобби, в свою очередь, рассказал о том, как входил в это здание, сейчас окруженное строительными лесами, через артистический подъезд, счастливый и взволнованный, сжимая руку матери. Отец на его дебют не явился, уже тогда будучи против всей этой затеи с театром. Это хорошо, что Бобби хочет подрабатывать, но можно же заниматься чем-то более подходящим для мальчика - устроиться рассыльным или разносить газеты. Однако мать отстояла перед ним план Бобби (это он увидел объявление, что требуется мальчик лет десяти-двенадцати в театральную постановку, и загорелся). Ей ужасно импонировала мысль о том, что ее сынок будет стоять на настоящей сцене и все увидят, какой он хорошенький ангелочек, и станут восхищаться им. К тому же, Бобби обещали целых полтора фунта за выход. Отца, всю жизнь проработавшего кондуктором сначала на омнибусной линии, потом на автобусной, этакие деньжищи, которые платили ни за что, возмущали отдельно. Он считал, что лучше зарабатывать меньше, зато честно и достойно.
Когда Бобби вырос, мать присоединилась к мнению отца и теперь тоже хотела, чтобы он подыскал в жизни другое занятие. Всему свое время, настала пора быть серьезным. У него ведь светлая голова, мог бы устроиться хоть на курсы счетоводов. К тому времени между Бобби и его родителями уже сгустилось напряжение из-за его наклонностей. Они никогда не обсуждали это, но Бобби был уверен, что родители догадываются. Он собирался уйти из дома и подыскивал себе комнату, но тут началась война, и его обеспечила кровом и пропитанием корона.
В настоящее время отец переживал из-за того, что Бобби служит в тылу, и он, мистер Эндрюс, лишен возможности зачитывать по вечерам в пабе его письма, как это делают другие мужчины, чьи сыновья сражаются на суше или на море. Бобби, впрочем, и писал-то редко, в основном, когда нужно было поздравить домашних с праздниками, а приезжать и вовсе избегал, проводя отпуска и увольнительные с Ноэлом. Мистер Эндрюс в еще более редких письмах советовал ему быть мужчиной и проситься на фронт. Возможно, он хотел, чтобы Бобби погиб. Сыном, убитым на войне, он мог бы гордиться, чего нельзя сказать о сыне здравствующем, но ведущем какую-то странную со всех сторон жизнь.
Между тем, они уже стояли у подъезда. Айвор не с первой попытки в кромешной темноте вставил ключ в замочную скважину и повернулся к Бобби.
— Не хочешь поцеловать меня? — спросил он с забавной чопорной серьезностью.
— Очень хочу, — честно ответил Бобби, нерешительно протянул руки и положил ему на плечи. Айвор качнулся к нему навстречу, и Бобби осторожно и благоговейно коснулся губами его губ.
Этим бы он и ограничился, этого было достаточно для счастья, но губы Айвора разделились, приглашая его быть смелее, и Бобби скользнул языком в эту сладкую ловушку и стал жадно собирать нектар. Айвор привалился спиной к двери, и вдруг она открылась, или это он ее открыл, но, так или иначе, они ввалились в подъезд, сжимая друг друга в объятиях. “Пропади оно все пропадом, - подумал Бобби. - Пусть меня хоть расстреляют”. Они умудрились совладать с решеткой лифта, вызвать последний этаж, выпасть из лифта, открыть дверь квартиры - и все это не прерывая поцелуя.
В квартире они переползали от стены к стене, от косяка к косяку, задерживаясь то тут, то там, чтобы продолжать целоваться и расстегнуть друг на друге еще пару пуговиц. Наконец этот извилистый путь в темноте привел их в спальню, где Айвор зажег лампу под абажуром из разноцветного с патиной стекла, и они упали на кровать, застеленную шелковым бельем и мягким меховым одеялом.
Снимать вечерние костюмы, такие чертовски сложносочиненные, со всеми этими жилетками, крахмальными пластронами, тугими петлицами, было слишком долго и муторно, и Бобби бросил это дело на полпути. Он сосредоточился на главном - сполз ниже, устроился между бедер Айвора, расстегнул его брюки и крохотные перламутровые пуговки на тончайшем нижнем белье и склонился к его паху.
Никогда прежде он не испытывал таких глубоких чувств. Это было не просто сексуальное влечение, это была возвышенная сосредоточенность, почти религиозный трепет. Он словно был жрецом языческого культа, совершающим торжественное богослужение. Кумир лежал перед ним, живописно распростертый, а он, Бобби, поклонялся ему, окружал его любовью и благоговением. О собственном удовольствии он даже не думал. Имел значение только Айвор, его учащающееся дыхание, его выгибающаяся спина. Ничто не могло доставить Бобби большей радости, чем эти признаки, говорящие, что серебряный божок доволен им.
Завершив этот ритуал, они немедленно приступили к следующему. На этот раз Бобби полностью раздел Айвора и принялся любоваться им и тщательно изучать его, находя на его теле все новые чувствительные местечки и лаская их пальцами, губами, даже павлиньим перышком, которое вытянул из напольной вазы возле кровати, где этих перьев был целый огромный букет. Перышко имело особенный успех, когда Бобби очень-очень легко, едва касаясь вел им по внутренней стороне бедра Айвора снизу вверх.
Айвор запрокинул голову, раздвинул ноги и вскинул бедра вверх, давая перышку больше простора. И вдруг рывком притянул Бобби к себе, уставившись на него сумасшедшими глазами:
— Сделай это. Пожалуйста, сейчас.
Бобби сначала даже не понял, о чем речь. Он никогда этого не делал. Самый обширный опыт он приобрел с Ноэлом, а Ноэл был категорически против этого способа и сумел заразить своим отвращением и Бобби, заочно, потому что они никогда не пробовали.
Но никакого отвращения Бобби не испытал, когда догадался: божество предлагает ему высшую милость - стать единым целым. Трепеща от благоговения и больше всего боясь причинить боль или показаться неуклюжим, он медленно опустился в раскрытые объятия. Нежные пальцы пробежались по самому чувствительному участку его тела, смазывая жирным кремом и направляя ужасно узкой, совершенно непроходимой дорогой. Бобби зажмурился, прикусил губу и помотал головой: у него никак не получалось.
— Не бойся, — сказал Айвор ему на ухо. — Сильнее. Мне не больно, мне очень хорошо с тобой.
Его руки с силой гладили спину и поясницу Бобби, направляя его движения, и Бобби подчинился и сделал усилие, которое от него требовали. Острое удовольствие прошило его как игла. Серебряный божок ответил на его моления и отдал ему себя, обрел плоть для него и позволил ему насладиться ею.
Ничего прекраснее с ним не происходило за всю жизнь.
Спальню постепенно заливал утренний свет, пробивавшийся сквозь шторы. Миновало восемь часов, потом девять.
В госпитале уже давно кипела жизнь. В эту самую минуту фельдшеры делали перевязки, а кто-то из сестер, скорее всего, Ризли, обходил палаты с большой бутылкой рыбьего жира и заставлял раненых глотать эту мерзость с ложечки.
Бобби же держал в объятиях сонного Айвора и тихо, нежно целовал его лоб, виски, щеки.
— Спи, моя единственная любовь, — шептал он. — Когда ты уснешь, я уйду.
Но даже когда Айвор совсем погрузился в сон, Бобби долго не мог оставить его и просто сидел рядом, любуясь им, слушая его легкое дыхание, следя, как вздрагивают его длиннейшие ресницы, слипшиеся от слез, которые Айвор проливал от исключительного удовольствия, и похожие на птичьи перышки.
Наконец он выбрался из постели и с сожалением принялся одеваться, напомнив себе, что чем сильнее оттягивает возвращение в госпиталь, тем больше неприятностей его ожидает. В наказание его могут даже отправить на фронт, а сейчас, когда он встретил Айвора, эта перспектива ужасала его еще сильнее, чем раньше.
И все-таки он продолжал медлить. Пока одевался, обошел квартиру, желая получше запомнить каждую деталь, ведь все, имеющее отношение к Айвору, было исключительно и очень важно.
Квартира была большая, выдающая богемные привычки и прихотливый вкус хозяина. Тут были зеркала в чеканных бронзовых рамах, персидские ковры, светильники в стиле art nouveau, вазы, заполненные цветущей сиренью. Но в то ж время царил жуткий хаос. Прямо в прихожей на полу стоял ящик с превосходным столовым серебром. Магазинную обертку с него сняли, но серебро так и не вынули и не убрали в буфет. На столах громоздились отрезы бархата, атласа, кружев. Бог весть, чем они должны были стать, согласно неосуществленному замыслу хозяина, - портьерами, мебельной обивкой? Также бросалось в глаза, что недавно в квартире состоялась славная гулянка - вся гостиная была заставлена коктейльными бокалами и переполненными пепельницами. Эта безалаберность показалась Бобби страшно забавной и милой. Похоже, Айвор был жизнерадостным и общительным существом, как и сам Бобби до войны. Но работал он тоже много - вокруг пианино громоздились горы нот, в основном, рукописных, с пометами, зачеркиваниями и исправлениями. Бобби пришлось бороться с собой, чтобы не стащить пару листов на память, хранить под подушкой в госпитале.
Но один сувенир он все же унес - маленькую гроздь белой сирени, которая красовалась вчера в петлице у Айвора. Она немного помялась, но сохранила тягучий медовый запах.
Бобби приехал в Клэпхэм около полудня. Миссис Кауард не оказалось дома, что было к лучшему - никто не помешает объяснению с Ноэлом. Тот, похоже, только встал с постели и в элегантнейшем халате в китайском стиле, с драконами и цветами персика, пил чай в своей комнате.
Несомненно, Ноэл тревожился из-за исчезновения Бобби, но, когда тот предстал перед ним в мятом вечернем костюме, изрек с королевской невозмутимостью:
— Доброе утро, милый. Выглядишь усталым.
— Извини, что заставил тебя беспокоиться, — пробормотал Бобби, чувствуя себя виноватым не только из-за этого, но также из-за новостей, которые собирался сообщить.
— Думаю, в госпитале беспокоятся сильнее. — Ноэл с той же невозмутимостью налил Бобби чашку чая. — Ты, к слову, туда не собираешься сегодня?
Бобби сел напротив
— Собираюсь. Но сначала мне нужно поговорить с тобой. Прости, что это будет такой скомканный разговор, и не думай, что мне наплевать на твои чувства, но я должен спешить, поэтому скажу все прямо. — Бобби выдохнул и посмотрел Ноэлу в глаза. Тот тоже смотрел прямо на него, держа чашку возле губ, и ждал. — Ноэл, прости, но между нами все кончено, — решился Бобби. — Ты мой дорогой друг, ты достоин любви, но я не могу любить тебя больше. Мне очень жаль.
На лице Ноэла по-прежнему не отражалось никаких сильных эмоций, только вежливое удивление. Медленно он сделал глоток чая и спросил:
— Неужели сэр Эдвард Марш оказался как раз таким, как ты боялся?
— Нет, — помотал головой Бобби. — Он тут ни при чем. Я встретил кое-кого другого и полюбил его, вот и все.
— Как мило. И давно это длится?
— Я сказал тебе сразу, как только это произошло, — обиделся Бобби. — Думаешь, я стал бы скрывать от тебя хоть одну лишнюю секунду, что люблю другого?
— То есть, ты встретил кого-то вчера вечером и за несколько часов влюбился настолько, что принял решение порвать со мной? Не ожидал от тебя такой прыти, Бобби, малыш.
— Я сам не ожидал, — признался Бобби. — Наверное, это выглядит как чистое безумие, но здесь, — он положил руку на грудь, — я чувствую, что поступаю правильно. Как будто есть какие-то высшие силы, и я понял, чего они от меня хотят. Нашел свою судьбу.
— Звучит действительно диковато. Он случайно не проповедник, этот твой новый друг?
Бобби невольно прыснул.
— Нет! Он музыкант. И сочиняет музыку.
Ноэл сделал паузу, несколько раз моргнул и вдруг выпалил:
— Айвор Новелло.
— Как ты… Откуда ты… — Бобби поперхнулся чаем.
— Музыкант, сочиняет музыку, восторженные мальчики влюбляются в него с первого взгляда и разрушают ради него свои устоявшиеся жизни. В следующий раз, мой дорогой Ватсон, предложите мне задачку посложнее.
— Ты с ним знаком? - с опаской уточнил Бобби, не ожидавший, что мир настолько тесен.
— Лично — нет. Но я о нем наслышан. Ты что, не знаешь любимую присказку Бинки? “Айвор Новелло будет гореть в аду!”
— За что? — удивился Бобби, не представляя, что кто-то может желать Айвору зла.
Ноэл пожал плечами.
— Право, не помню. То ли не поделили кого-то, то ли Бинки сам от него пострадал. Говорят, он необыкновенный красавчик. И отличается очень — очень — очень... — при каждом “очень” Ноэл взмахивал широкими рукавами халата, как птица крыльями, — легким поведением. Бедный мой Бобби, он разобьет тебе сердце.
— Не хочу даже слушать. Ты с ним не знаком, но уже наговорил о нем столько чуши.
— Ну да, ну да, я понимаю, как жалко выгляжу, пытаясь предостеречь тебя, поэтому больше ни слова. Ладно, когда станет невыносимо грустно и захочется поплакаться, — приходи и пади ко мне на грудь. Приложу все усилия, чтобы обойтись без обидных шуточек.
— Мне пора, — Бобби решительно встал. — Кстати, насчет этого фрака… Я не могу больше хранить у тебя дома свои вещи…
— Да почему же? — перебил Ноэл. — Храни, пожалуйста, у меня достаточно места, а тебе действительно некуда сейчас деть фрак. К тому же, я уверен, что скоро ты вернешься ко мне. — Ноэл вскинул руки вверх, предупреждая взрыв возмущения. — Заметь, я не сказал: “Приползешь на коленях и будешь каяться”, я сказал просто: “Вернешься”. И я приму тебя назад без всяких условий.
— Я не вернусь, Ноэл, — твердо ответил Бобби. — Даже если Айвор действительно такой, как ты говоришь, нет, даже если он еще хуже, я все равно буду любить его. Это не изменится, что бы он ни сделал. А тебе ведь не нужен друг, который любит не тебя, а другого, правда?
Ноэл утратил свое аристократическое спокойствие только на минуту. Когда Бобби, уже переодевшийся в форму и приладивший на рукав повязку с красным крестом, вышел за порог, бывший возлюбленный вдруг догнал его на лестнице прямо как был, в халате.
— Постой, — Ноэл вцепился в его руку. — Скажи, как же теперь наш план?
— Ох, Ноэл... — Бобби только невесело улыбнулся.
Ноэл собирался стать великим драматургом, вроде мистера Бернарда Шоу. Но пробиться в этой области было исключительно трудно, ведь мистер Шоу, увы, все еще был жив-здоров, исправно писал свои замечательные пьесы и не собирался уступать место на пьедестале младшему коллеге, не говоря уж о драматургах калибром поменьше, которых была просто тьма, и каждый держался зубами и когтями за свою маленькую делянку в театральном мире. Поэтому Ноэл решил двигаться окольным путем, а именно, полностью сосредоточиться на том, чтобы привести к сияющим вершинам славы Бобби. Когда Бобби станет звездой, он приобретет достаточное влияние, чтобы уговорить импресарио ставить пьесы Ноэла. Все эти пьесы, к тому же, создавались специально для него, в каждой из них самая вкусная, самая выигрышная роль предназначалась ему и была написана так, чтобы продемонстрировать его дар наилучшим образом. Бобби заблистал бы еще ярче, его успех стал бы залогом успеха самих пьес, и наоборот - пьесы Ноэла принесли бы еще больше славы Бобби. В общем, Бобби, согласно задумке, был для Ноэла кем-то вроде миссис Патрик Кемпбелл для мистера Шоу.
Стоит ли говорить о том, что этот искрометный план был разработан до войны, и Бобби еще тогда в глубине души не слишком верил в то, что он когда-нибудь осуществится? Это было бы слишком хорошо, слишком сказочно. Теперь же и вовсе любые фантазии Ноэла на эту тему казались Бобби жестокой насмешкой.
— Ты должен обещать, что останешься моей музой, чтобы ни случилось, — серьезно потребовал Ноэл. — Ты можешь разлюбить меня, но если ты покинешь меня как муза, как мой актер, я больше не напишу ни строчки, и ты тоже пропадешь, потому что никто не сможет преподнести тебя так, как я.
— Хорошо, Ноэл, — пообещал Бобби, чтобы только отвязаться от него, — думаю, Айвор не будет против, если нас с тобой будут связывать чисто творческие отношения. Но сейчас, видишь ли, твоей музе пора в госпиталь — выносить судна и драить полы. Я и так уже слишком задержался.
В госпитале Бобби лишили увольнительных на месяц. Это можно было счесть довольно мягким наказанием, но для него оно было смерти подобно. Целый месяц он не увидит Айвора!
Бобби готов был ползать на коленях перед главным врачом, выдумывал сказки про ужасные трагедии, которые произошли у него дома, но все было бесполезно.
— Вспомните, сэр, — воскликнул он в отчаянии, — что прежде у вас не было ко мне нареканий. Я первый раз допустил такую оплошность.
— Если бы у меня были к тебе нарекания, — отрубил майор Грэм, главный врач военного госпиталя Редхилл, — ты бы уже был на пути во Францию, Эндрюс. Довольно. Марш отсюда. У меня много дел.
Вечером, сгорбившись над тумбочкой в чердачной каморке, которую делил с тремя фельдшерами (и теперь они стонали со своих коек: “В бога душу мать, Эндрюс, гаси лампу и давай уже спать!”), Бобби писал: “Дорогой Айвор! Мне бы очень хотелось начать это письмо с приятных воспоминаний, но жизнь такова, что я должен, как это ни больно для меня, сообщить ужасную новость: по известным тебе причинам я не вернулся в госпиталь к назначенному часу и в наказание больше не получу увольнительных в ближайший месяц. Нет нужды объяснять, какой это удар для меня. Возможно, ты тоже разочарован. Мой друг, я смогу прожить этот кошмарный месяц и не сойти с ума, только если буду знать, что без меня все будет идти по-прежнему, мое отсутствие ничего не изменит и меня не забудут, поэтому, пожалуйста, напиши мне хоть пару утешительных строк. Еще утром я был счастливейшим человеком на земле, но за этот день вся моя жизнь перевернулась как песочные часы. Я так несчастен! Мне страшно одиноко. Всегда твой, Бобби”.
В три часа ночи он заступил на дежурство в палате. Стоял у открытого настежь, по случаю теплой погоды, окна. За его спиной ворочались, храпели, стонали, мычали, разговаривали во сне раненые, а в саду пели соловьи и благоухали разросшиеся кусты сирени. Запах сирени раньше казался Бобби слишком простым и приторным, но теперь он различал его подлинную глубину и богатство нюансов. Это был гипнотический, чувственный, очень декадентский запах. Темный и сладкий. Улегшись грудью на подоконник, Бобби вдыхал его и думал об Айворе - где он сейчас и что делает? Наверное, спит. Час настолько поздний, что даже богемные полуночники вроде Айвора должны уже угомониться. Бобби хорошо мог представить его спящим, он уже знал его манеру раскидываться посреди кровати в царственной позе и стягивать на себя все одеяла. “Пусть тебе снятся самые волшебные сны, мой милый, мой драгоценный, - Бобби зажмурился и представил себе, как его желание материализуется в серебряную пыльцу и тихо сыплется на спящего. - Отдохни и освежись, чтобы завтра проснуться еще красивее”.
За спиной Бобби отчаянно заскрипела койка. Рядовой Моуди заметался во сне. Он был один из тех, кому часто снились кошмары. Таких важно вовремя разбудить, пока они не начали громко кричать и не переполошили всю палату. Но в этот раз будить Моуди не пришлось - оказалось достаточно просто наклониться, поправить одеяло, постоять возле него, и он сам успокоился, будто почувствовав сквозь сон, что не одинок в своих кошмарах, рядом есть кто-то, кто позаботится. Убедившись, что все в порядке, Бобби отошел. Подлил воды в пустые стаканы на тумбочках. И вернулся к окну - грезить дальше.
На следующий день Бобби первым бросился встречать автомобиль, который доставлял со станции грузы и почту для пациентов и персонала. Его интересовала, разумеется, почта, хотя умом он понимал, что Айвор никак не мог ответить так быстро. Он только сегодня должен был получить его письмо. Так оно и оказалось - для Бобби почты не было.
Но и на третий день Бобби получил только открытку от своей приятельницы, актрисы Эмили Престон, в которой она сообщала, что вышла замуж за своего престарелого банкира. Следовало поздравить Эмили, но Бобби так огорчился, не получив ответа от Айвора, что не смог написать ни строчки.
Четвертый день.
Пятый. Сходящий с ума от тоски Бобби решился написать еще раз. “Дорогой Айвор, я боюсь, что ты не получил мое предыдущее письмо…” Он порвал на мелкие клочки не меньше десяти черновиков, стараясь писать сдержанно и не вызывать подозрений у военного цензора, когда хотелось излить свое отчаяние и умолять: ответь, ради бога, ответь мне, чего тебе стоит, одна только строчка, написанная твоей рукой, я не могу без тебя.
На шестой день письмо от Айвора все еще не пришло, зато пришел эшелон с ранеными, и началось обычное для таких случаев светопреставление. Самых срочных сразу с колес отправили в операционные, чуть менее срочных разместили в коридоре хирургического отделения, их нужно было прямо там подготовить к операции - раздеть, обмыть, обработать поверхности. Тех, чьи жизни были вне опасности, оформляли, подвергали дезинфекции, перевязывали, меняли швы, кормили, поили, срочно искали им места в переполненном госпитале, а также успокаивали, потому что солдаты, осознав, что они дома, в Англии, немедленно ломались и начинали психовать. Носилки таскали даже выздоравливающие пациенты и сестры — бегом по всем лестницам.
— Я все понимаю, — громогласно негодовал фельдшер Пейн, разрезав бинты на бедре раненого, — но тот, кто накладывал эти швы, пьяный был, что ли?!
— Они там очень устают, — вступился за неизвестного умельца раненый.
— Ага, а мы здесь не устаем! Мы ведь в тылу, нам делать нехрен!
Хирурги в запачканных кровью фартуках выглядывали из дверей операционных и орали:
— Унесите этого, давайте следующего! И приберите тут, ради бога! Эндрюс, шевелись!
Уборка в операционной, к слову, включала в себя также утилизацию ампутированных конечностей, которые сжигались в крематории в дальнем углу сада.
Операции шли почти десять часов без перерыва, хирургам ассистировали все другие врачи по очереди. Даже главный врач Грэм, сам в прошлом военный хирург, потерявший руку где-то в Трансваале, пришел на помощь и со своим протезом ассистировал самому неопытному из хирургов, доктору Бенджамину.
Несмотря то, что все они так рвали жилы, семнадцать человек все равно умерли в первые же сутки после прибытия в госпиталь. Их следовало обмыть, одеть в саваны и уложить в гробы, которых в госпитале имелся хороший запас.
— Всем спать, — приказал персоналу доктор Грэм, когда глубокой ночью наконец-то наступила передышка. — Дежурные тоже спят, кроме тех, кто в “тяжелом”. Постелите себе на полу и постарайтесь отдохнуть, если нет ничего срочного.
Угадайте, о ком думал Бобби, лежа на матрасе в проходе между рядами коек. Уснуть не получилось, он ворочался, ворочался и в конце концов встал и снова высунулся в окно.
Луна серебрила проселочную дорогу. Если идти по этой дороге, а потом вдоль железнодорожного полотна, то можно попасть в Лондон. Прийти домой к Айвору, ломиться к нему в дверь, пока он не откроет, и сказать ему: “Зачем ты сделал это со мной? Я знаю, что не стою тебя, у меня нет ни малейших сомнений в этом с самой первой секунды, как я тебя увидел. Неужели тебе непременно нужно было переспать со мной, чтобы тоже убедиться в этом? Я не добивался тебя, я был готов любить тебя издалека, не зная даже твоего имени. Мне этого было бы достаточно, честное слово, - одного лишь твоего образа в памяти. Это ты сделал первый шаг, дал мне надежду и оставил умирать. Как мне быть теперь, Айвор, когда ты уже существуешь не только в моих мечтах, но и в каждой частице моего тела, в моей плоти и крови? Почему ты думаешь, что можешь так поступать? Почему у тебя нет ко мне хотя бы жалости?”
И еще один день, и еще. Писем не было. Вернее, были, но не от Айвора, поэтому не имели значения, и Бобби даже читать их не хотел.
Однажды раненые завели патефон. Бобби в это время мыл пол в палате. Он ползал на брюхе под койками у стены, куда не пролезала швабра, когда услышал бравурное вступление песни Айвора “Пускай горит родной очаг”, и это оказалось последней каплей. Он съежился под койкой и просто беззвучно рыдал, зажимая себе рот, пока песня не отзвучала.
Он начал размышлять, что, может, стоит в самом деле попроситься на фронт? Там его сразу убьют, и все закончится. Но такая смерть была слишком ужасна. В госпитале в распоряжении Бобби, если подумать, имелись более гуманные способы. Он знал, где лежит ключ от ящика с лекарствами. Среди них были такие, которые просто погружают в сон, и ты ничего не чувствуешь. Если принять не одну таблетку, а, скажем, десять, сон станет вечным.
Увядшая гроздь белой сирени до сих пор хранилась у него под подушкой.
Меж тем жизнь в госпитале входила в колею. Новоприбывшие или умерли, или вписались в рутину.
Как-то Бобби попросили принести угля для котельной, и он был на заднем дворе, лопатой пересыпал уголь из огромной кучи в сарае в ведро, как вдруг явственно услышал знакомый голос:
— ...Вы уверены, мэм, что я действительно не помешаю? Понимаете ли, у меня к нему конфиденциальный разговор, но вдруг вашими правилами это запрещено?
— О, не беспокойтесь, сэр, — ответил кукольный голосок сестры Эрншоу. Ее Бобби сначала даже не узнал, ее голос никогда раньше не был таким медоточивым. — Мы здесь все, конечно, очень заняты, и Бобби Эндрюс не исключение, но раз вы приехали в такую даль и по важному делу, мы войдем в положение. Я сама прикрою его перед руководством, если будет нужно. Осторожнее, сэр, тут ступенька.
Бобби воткнул лопату в кучу угля и оглянулся, боясь поверить, но верить пришлось, потому что это действительно Айвор как ни в чем не бывало вышел из флигеля в сопровождении сестры Эрншоу, которая вся раскраснелась, светилась, извивалась от кокетства и даже будто случайно выпустила из-под косынки локон, рискуя получить санкции от старшей сестры Лейни. Впрочем, если сестра Лейни сама видела Айвора, то ей явно было не до поддержания дисциплины в своих рядах, небось, тоже колдовала с прической или, боже упаси, пудрила носик.
Бобби расплылся в блаженной экстатической улыбке от уха до уха. От боли и жестокой обиды не осталось и следа. Ему было теперь стыдно, что он испытывал такие дурные чувства и так легко утратил веру. Ну конечно, Айвор не пишет писем, это слишком прозаично, слишком скучно. Он делает лучше - вдруг устраивает прекраснейший сюрприз, появляется перед тобой как в сказке.
— В вашем распоряжении час, молодые люди, не больше, — предупредила сестра Эрншоу и удалилась плавной походкой, бросив на Айвора напоследок затуманенный взгляд.
Он был еще красивее, чем Бобби его помнил, в очаровательном летнем костюме для загородных прогулок из голубой шелковой саржи. Укороченные брюки с намеком на галифе, сапожки с высокой шнуровкой и прелестное соломенное канотье, тулья которого была перехвачена голубой, в тон костюму, лентой с пышным бантом. А еще - перчатки лавандового цвета и легкая бамбуковая тросточка. Будто явился не в военный госпиталь, а на пикник в аристократическое поместье.
И ведь нельзя было сказать ему о том, как он прекрасен и каким детски счастливым сделал Бобби за одну секунду. Нельзя было ни обнять его, ни просто пожать ему руку, потому что Бобби был весь в черной угольной пыли.
Как только он подумал об этом, его радость сразу растворилась без следа. Когда они познакомились, Бобби был в красивом фраке, праздный, отдохнувший. Теперь он грязный, в уродливой форме, с лопатой в руках… Какое, должно быть, разочарование для Айвора, который привык видеть вокруг себя только все красивое и праздничное.
— Ты должен был предупредить меня! — воскликнул Бобби несчастным тоном.
— Хотел сделать сюрприз, — улыбнулся Айвор. — Ты не рад?
— Я не рад, что ты видишь меня таким. Если бы я знал, то хоть почистился бы.
— А я считаю, мне повезло. Ты ужасно милый сейчас, — признался Айвор с многозначительной улыбочкой. — Чумазый, как мальчик-трубочист.
— Посмотри только на мои руки. Тебе будет противно.
Целебный эффект от гусиного жира давно уже прошел, и руки Бобби, особенно после ударного труда с новоприбывшими ранеными, выглядели еще хуже, чем раньше.
Айвор шагнул ближе, чтобы можно было понизить голос.
— Не могу дождаться, когда ты обнимешь меня этими самыми руками. Жесткие, грубые руки — это как раз то, что нужно. Милый, — он проникновенно заглянул в глаза Бобби, — я без ума от тебя сейчас. Клянусь.
Бобби недоверчиво покачал головой, но не знал, что на это возразить.
— Жаль портить тебе впечатление, — сказал он наконец, — но мне все-таки надо хотя бы умыться.
— Ты потеряешь часть своего очарования. Ну ладно, пойдем, умоешься, если тебе так надо.
Они пошли сначала в котельную, отнести ведро с углем, затем в душевую, где Бобби под заинтересованным взором Айвора разделся до пояса и нагнулся под струей воды.
— Как ты сюда попал? — спросил он, намыливаясь. Хлопья пены мгновенно чернели.
— Не спрашивай! — воскликнул Айвор трагически. — Сам не знаю. С утра я подумал, что сегодня такой хороший день, в самый раз для поездки за город, так почему бы не навестить моего дорогого Бобби, раз уж он не может навестить меня? Я никак не ожидал, что ты служишь в такой чертовой заднице. Выхожу из поезда на этой вашей станции — и мне уже не по себе, потому что я совершенно один посреди какой-то… дикой природы. Поля, кучи навоза и коровы пасутся прямо возле перрона. И никаких следов вашего госпиталя. К счастью, мне встретились люди. Они сказали, что госпиталь в трех милях, а такси тут нет.
— Неужели? — не удержался Бобби. — Быть такого не может!
— Я, между прочим, прошел через такие испытания ради тебя, а ты надо мной смеешься, — обиделся Айвор. — Надо мне было сразу вернуться в Лондон, как я и собирался. Но, на твое счастье, поезда все не было, а коровы стали окружать меня, и я испугался, ушел с перрона и просто стоял посреди дороги, не зная, что мне делать дальше. Но вдруг те самые люди снова увидели меня и, должно быть, пожалели, потому что предложили подвезти меня до госпиталя… ты не поверишь, на чем! На сельскохозяйственной машине на трех огромных колесах!
Бобби уже на середине этой волнующей повести хохотал так, что чуть не захлебнулся.
— Так я добрался сюда, — заключил Айвор, — но, клянусь богом, не знаю, как попаду обратно. Три мили до станции я не дойду.
Бобби выключил воду и потянулся за полотенцем.
— У нас в госпитале есть автомобили, регулярно ездят до станции и обратно по разным надобностям. Попробую договориться, чтобы тебя подбросили. А нет - так останешься тут навсегда, мне будет приятно.
Айвор сам закутал его в полотенце и очень нежно, как мать вытирает ребенка, промокнул его волосы, лицо, шею. Прикосновения были такими мягкими, что даже грубое госпитальное полотенце показалось шелковистым на ощупь.
— Айвор,— прошептал Бобби, когда тот потянулся губами к его губам, — тут нельзя. Кто угодно может войти.
— И что, — таким же тихим голосом спросил Айвор, — нам совсем негде...?
— Попробуем найти тихое место... — с сомнением протянул Бобби, который в самом деле не представлял себе, где в госпитале или его окрестностях можно уединиться для любовных утех. В здании и многочисленных флигелях — невозможно, ты везде на виду, куда бы ни пошел. Поле прекрасно просматривалось из окон. В лесу или, вернее, негустой роще любили гулять пациенты, кто мог туда дойти, и персонал в свободную минутку. На памяти Бобби произошло несколько отчаянных попыток, предпринимаемых разнополыми парочками (как правило, в сочетании “раненый плюс медсестра”, но был также вариант “медсестра плюс доктор”), и все они заканчивались разоблачением развратников на месте преступления, скандалом и примерным наказанием.
Но Бобби надеялся, что где-то они с Айвором смогут хотя бы за руки подержаться, поэтому быстро влез в мундир и сказал:
— Пойдем. Хочу показать тебе кое-что. Тебе понравится.
Показать он хотел для начала заросли цветущей сирени в саду. Айвор, как он и ожидал, пришел в восторг, бросался от куста к кусту, зарывался лицом между тугими тяжелыми гроздьями, брал их в обе руки, прижимался к ним губами, чуть ли не целуя, просто купался в них. Это был такой чувственный, можно сказать, сладострастный спектакль, что Бобби ощутил некоторое неудобство в форменных брюках.
— Пойдем прогуляемся еще, — предложил он. — Не волнуйся, мы вернемся сюда. Ты нарвешь сколько угодно сирени перед отъездом.
Айвор крайне неохотно позволил увести себя, и они вышли за ворота и отправились на поиски места уединения, но им долго не везло. В лесу, как и предвидел Бобби, им на каждом шагу попадались гуляющие - летняя погода выгнала из стен госпиталя всех, кто мог передвигаться самостоятельно. Поле уже скосили, и даже просто пообниматься в высокой траве не вышло. Но, к счастью, Бобби заметил на краю поля что-то вроде навеса для сена и повел Айвора туда.
— Ах, как романтично, — воскликнул Айвор, когда они с Бобби втиснулись в щель между двумя стогами и заползли поглубже. — Чувствую себя влюбленным пастушком.
Убежище было крайне ненадежным хотя бы потому, что не имело стен, и при каждом подозрительном шорохе снаружи Бобби прерывал поцелуй, чтобы выглянуть из-за стога и убедиться, что никто не идет сюда. Айвора это явно раздражало. В любовных делах он ценил полную самоотдачу и сосредоточенность на процессе. Заглаживая вину за то, что не может предоставить ему достойных условий, не может даже быть с ним достаточно долго и вынужден торопиться, Бобби осыпал его страстными поцелуями и ласками. Айвор расстегнул пуговицы на его шерстяных форменных брюках и просунул руку внутрь. Бобби, поколебавшись, сделал то же самое — и ужаснулся грубости собственной ладони в сравнении с гладкой-гладкой кожей у Айвора там.
— Все хорошо? — уточнил он.
— Все волшебно, — ответил Айвор и сладко зажмурился.
Но Бобби все равно боялся причинить боль своими твердыми мозолями и касался едва-едва, пока Айвор не попросил его:
— Милый, ты не можешь быть чуть… решительнее? Не бойся, я не из фарфора.
Бобби старался действовать в том же темпе и ритме, что и он, но синхронность оказалась недостижима, потому что в этом простом, вроде бы, действии Айвор оказался намного лучше и техничнее. Его мягкая бархатистая ладонь и подвижные чувствительные пальцы, умевшие виртуозно обращаться с музыкальными, и не только, инструментами, быстро заставили Бобби дрожать крупной дрожью и извиваться от удовольствия.
— Ты кончаешь? — деловито уточнил Айвор.
— Я не… я не… — Бобби до боли зажмурился от усилий задержать извержение, но все было напрасно. Хорошо, что у Айвора был наготове носовой платочек.
Кончить так скоро было моветоном. Стремясь к тому, чтобы этот афронт изгладился из памяти Айвора, Бобби сразу же опрокинул его на спину и удовлетворил ртом. При этом он изо всех сил старался не думать о том, что кто-то из госпиталя может неожиданно возникнуть за спиной и увидеть его сосущим член.
Потом они встали, застегнулись и тщательно отряхнули одежду от приставшей соломы. Бобби пора было возвращаться к своим обязанностям. Как ни велик был соблазн провести этот день в лесах и полях с Айвором, он знал, что, если не вернется в госпиталь, его опять оставят без увольнительных, а то и что похуже.
— У вас есть фортепиано? — вдруг спросил Айвор. — Могу поиграть немного для ваших раненых, раз уж я здесь.
— Будет очень мило с твоей стороны, — обрадовался Бобби. Как хорошо, что Айвор не уедет сразу, а задержится еще немного. — У нас есть пианино, и, вроде бы, даже не расстроенное. Некоторые сестры иногда играют.
— А как ваши раненые герои? — полюбопытствовал Айвор. — К чему мне готовиться? Есть потрясные красавчики?
Лицо Бобби на мгновение омрачилось, но он тут же сказал себе: это же шутка, просто шутка! На нее следовало ответить в таком же легкомысленном тоне, как они с Ноэлом постоянно перешучивались на ту же тему - о симпатичных солдатиках, о том, как Бобби каждый день имеют в госпитале во все дыхательные и пихательные отверстия, и о многом другом в том же духе.
— Есть у нас один, по-моему, как раз в твоем вкусе, — отозвался Бобби и даже заставил себя улыбнуться. — Зовут Болдуин. Здоровый, мускулы играют, кровь с молоком. Правда, у него на груди, возле самого сердца, татуировка: “Элис”, так что все попытки — на твой страх и риск.
— Ты видел, что у него на груди? — заинтересовался Айвор.
— Дорогой мой, я санитар, я видел у них все. У Болдуина еще и хрен до колен, доложу я тебе.
— Отличная у тебя служба. Не понимаю, чего ты ноешь. Я вдруг подумал, что порок сердца на самом деле был плохой идеей и пора мне от него вылечиться.
Санкция от главного врача на проведение концерта была немедленно получена. Он даже обрадовался - у них такие развлечения были редкостью, ведь артисты приезжали поднимать дух страждущим в основном в офицерские госпитали.
Бобби не мог остаться и послушать: ему нужно было принести еще угля, потом помыть полы и вынести ночную посуду в палатах 36, 37 и 38. Но, бегая по этажам, он слышал звучные аккорды и громогласный хор раненых, орущих свои любимые песни. Иногда этот нестройный хор прошивал, подобно серебряной игле, красивый поставленный тенор Айвора и тут же снова тонул в дружном пении.
Зал для отдыха был забит битком. Даже те, кто не мог ходить, настаивали на том, чтобы им помогли доползти и устроили посидеть на ступеньках или на подоконниках. Персонал, которому было вообще-то некогда, как и Бобби, пользовался любым предлогом, чтобы пройти по своим делам через зал для отдыха и задержаться хоть на минуту. Медсестры были страшно взволнованы, бегали по коридорам легкой походкой, виляя бедрами, блестели глазами и мечтательно улыбались. То одна, то другая останавливалась рядом с Бобби, чтобы задать какой-нибудь невинный вопрос о его друге, и он предчувствовал, что уймутся они нескоро. Надо будет пустить слух, что Айвор помолвлен и уже назначена дата свадьбы. Но и мужчины тоже пребывали в приподнятом настроении, даже доктор Грэм постоял в дверях зала для отдыха и послушал с улыбкой. Разошлись до того, что к обеду открыли банки с соленьями, вареньями и консервированными фруктами, которые передавали в госпиталь всевозможные благотворительные комитеты. По существующей традиции, все эти вкусности хранились в кладовых до праздников, но, если подумать, сегодня ведь и был праздник, неожиданный и оттого еще более радостный. После обеда - гулять так гулять - сварили пунш на всех в огромных кастрюлях, что обычно делалось только на Рождество.
Бобби был в восторге, что целый госпиталь подпал под чары Айвора. Весь мир должен любить Айвора. Кто еще может сделать такую толпу людей счастливыми одним своим появлением среди них? Да, все они были счастливы в тот единственный вечер - раненые, которые каждую минуту помнили о том, что скоро вернутся в свои окопы (или не вернутся, если получили тяжкие увечья, в чем тоже мало приятного), и изнемогающий от усталости, издерганный персонал. Особенное удовольствие Бобби испытывал, когда смотрел на их сияющие физиономии и думал: “А ведь он здесь ради меня, а не ради вас. И ваше счастье - ничто по сравнению с моим”.
В награду за выступление Айвор попросил разрешение нарвать сирени в госпитальном саду и, разумеется, получил его - ему бы сейчас охотно отдали все, даже солнце, луну и звезды с неба. Бобби вызвался помочь ему. Они бродили между цветущими кустами, и Бобби кухонным ножом срезал ветви, на которые указывал его возлюбленный.
— Было довольно весело, — признал Айвор, — но, надеюсь, ты не обидишься, дорогой, если я не найду в себе сил приехать сюда снова? Это имело бы смысл, если бы мы с тобой могли хоть покувыркаться в свое удовольствие, не подвергая себя тысяче опасностей, но мы ведь не можем. Я надеюсь, когда-нибудь тебе все же дадут выходной, и мы встретимся в Лондоне.
Хотя каждый день, прожитый вдали от Айвора, был пыткой для Бобби, он скрепя сердце согласился, что видеться в госпитале неблагоразумно. Частые приезды Айвора будут привлекать слишком много внимания, и кто-нибудь может задуматься о сути их отношений. Не говоря уж о том, что их могут застукать в интимный момент. Если сегодняшний эпизод сошел им с рук, это не значит, что везение сохранится.
— Но, может, ты будешь писать мне хоть иногда? — попросил Бобби. — Ты представляешь, как я мучился, не получая от тебя писем. Я начал думать, что ты забыл меня.
— Я хочу встречаться с тобой, а не переписываться, — недовольно отозвался Айвор. — К тому же, я могу забыться, написать что-нибудь неприличное и поставить тебя в неловкое положение.
— Ты можешь вообще ничего не писать, — придумал Бобби. — Просто положи в конверт цветок или открытку. И я буду знать, что ты думаешь обо мне.
— Ладно уж, — вздохнул Айвор, — постараюсь вымучить из себя что-нибудь.
Бобби нарезал ему столько сирени, что он с трудом удерживал двумя руками всю охапку. После этого Айвора увез на станцию автомобиль главного врача Грэма.
Наконец настал день, когда Бобби дали увольнительную, и он поехал в Лондон, где окунулся в атмосферу любви и праздника.
Первым делом они с Айвором побывали на премьере легкой комедии “Многоженцы” в театре “Адельфи”. Они успели лишь на последнее действие, потому что поезд Бобби пришел слишком поздно, но развлечения для них только начинались, ведь после премьеры состоялся прием в арт-клубе Челси, на который Айвор, разумеется, был приглашен и без смущения взял с собой друга.
Ноэл бы душу продал за то, чтобы оказаться на таком приеме. Там собрались все сливки театрального мира - Беатрис Лилли, Фэй Комптон и ее муж Лори де Фрес, а также брат Лори и влиятельный импресарио Уолтер де Фрес, леди Диана Купер, Джеральд дю Морье и Мюриэл Бомон, не говоря уж о множестве блистательных фигур, которых Бобби не имел чести знать. Ему страшно нравилась роль спутника Айвора. Он чувствовал, что в таковом качестве возбуждает у многих интерес, а у кого-то, без сомнения, зависть, и это наполняло его безумной гордостью. Когда Айвор на время оставил его, он разговорился с одной из присутствующих на вечере старлеток, и она спросила его, давно ли он знаком с Айвором.
— Почему-то мне кажется, что пару часов, не больше, — ядовито вмешался какой-то лощеный джентльмен с лысеющим лбом, искоса бросив на Бобби полный неприязни взгляд.
— В действительности, мы познакомились месяц назад, должно быть, — ответил Бобби со скромным и простодушным видом. — Мы встретились в опере, и это было, когда Шаляпин пел “Фауста”. Но вообще вы правы, — он повернулся к язвительному джентльмену, — наше знакомство нельзя назвать продолжительным, потому что я служу в армии. За этот месяц мы виделись только дважды, представьте себе, — тогда, в опере, и потом, когда Айвор приехал навестить меня по месту службы.
— Он приехал навестить вас? — переспросил джентльмен, смерив его скептическим взглядом.
— Ну да, — Бобби слегка пожал плечами, как бы недоумевая, что здесь такого, но в душе наслаждаясь. “Да, — ликовал он про себя, — Айвор выбрал меня. Выкусите все”.
Они веселились до изнеможения. Бобби страшно хотелось танцевать, и он спросил Айвора, не будет ли тот против. Айвор, разумеется, оказался не против, и Бобби отправился танцевать модные уанстепы (сколько новых танцев появилось, пока он в госпитале мыл полы и рубил дрова!). Сам Айвор в танцах почти не участвовал, только один раз станцевал бостон с юной актрисой Мэгги Альбанези, и это было восхитительно - так грациозно и лирично, с такими плавными, будто тающими глубокими снижениями, что Бобби недоумевал, почему он танцует так мало, если делает это так хорошо.
Зато пил Айвор от души, и под утро Бобби буквально унес его с праздника, пьяного в стельку.
На следующий день Бобби разбудил Айвора ровно в десять, потому что тому надо было на репетицию. Айвор еще накануне потребовал клятвенного обещания, что Бобби непременно сделает это, что бы им обоим ни пришлось пережить в процессе побудки и как бы Айвор ни сопротивлялся этому благотворному процессу. Бобби пообещал, даже не догадываясь, что задача в самом деле предстоит не для слабых духом.
Айвор, когда его наконец удалось стащить с кровати и поставить вертикально, напоминал гальванизированный труп. С помощью Бобби он умылся ледяной водой, но побриться было выше его сил. Оделся он во что попало, в какие-то мятые тряпки, первыми выпавшие ему в руки из шкафа и слабо сочетающиеся между собой. Переодеть его поприличнее Бобби не успел, потому что времени до выхода из дома совсем не осталось.
— Зачем ты столько пьешь, если не умеешь? — не выдержал Бобби. — Я думал, ты бывалый.
Говорить Айвор не мог и только устремил на него укоризненный взгляд опухших мутных глазок, мало напоминавших его газельи очи.
Бобби под ручку вывел его на улицу. Айвор жмурился от дневного света как сова и спотыкался и шатался, будто наполовину парализованный. Бобби усадил его на скамейку напротив входа в театр “Стрэнд”, все еще закрытого строительными лесами, а сам пошел искать такси. Ему не хотелось оставлять Айвора одного, еще, чего доброго, будет проходить мимо полисмен, увидит его в таком виде, примет за забулдыгу и арестует. Но было очевидно, что Айвор не в состоянии сделать больше ни шагу, и гуманнее всего будет оставить его отдыхать.
Бобби удалось довольно быстро отыскать такси на Стрэнде, но, когда он вернулся к театру, его ждал сюрприз. Он даже сначала не поверил своим глазам, когда вышел из автомобиля и увидел, что рядом с Айвором на скамейке сидит Ноэл, и они о чем-то разговаривают, вернее, это Ноэл говорит, а Айвор съежился в углу скамейки, закрыл лицо руками и неимоверно страдает от звука его голоса.
— Кого я вижу! — воскликнул Ноэл при виде Бобби. — Не знал, что ты в Лондоне. Должно быть, твое письмо куда-то завалилось, ведь не может быть так, чтобы ты мне не написал, правда же?
— Что ты тут делаешь? — выпалил Бобби.
— У меня было дело к Ирвину Маклеоду, директору “Стрэнда”, — охотно объяснил Ноэл. — Я надеялся застать его в одиночестве и хорошем настроении с утра пораньше, но, к удивлению моему, обнаружил вот это, — он оглядел строительные леса. — Хорошо, что этот джентльмен оказался тут и объяснил, что стряслось с театром. Вот так живешь-живешь и ничего не знаешь.
— Вы что, знакомы? — замогильным голосом спросил Айвор.
— О, да, — ответил Ноэл с тем же энтузиазмом, прежде чем Бобби успел открыть рот. — Мы с Бобби — большие друзья. Вот только раньше он проводил у меня все увольнительные, а сейчас даже не соизволил известить о своем приезде. А вы, получается, с ним тоже знакомы? — Тут он сопоставил что-то в уме, перевел озадаченный взгляд с Айвора на Бобби и обратно и осторожно уточнил: — Мистер… Айвор Новелло?
— Скорее, его бренные останки, — пробормотал Айвор, не открывая глаз, и закашлялся мучительным кашлем курильщика.
Ноэл, вообще-то отличавшийся добрым сердцем, взирал на разлучника с откровенной жалостью.
Бобби взял Айвора за локоть и поднял со скамейки.
— Пойдем, нас ждет такси. Ноэл, прости, но нам пора.
Айвор вдруг обернулся, когда Бобби уже запихивал его в автомобиль, и сказал Ноэлу:
— Заходите ко мне на чай сегодня. Я живу в этом самом здании, квартира 4. Бобби, разумеется, тоже будет, и вы пообщаетесь.
— О, — обрадовался Ноэл, — большое спасибо. Приду с величайшим удовольствием — не только ради Бобби, но и ради вас.
— Зачем ты его позвал? — с досадой спросил Бобби, когда такси уже везло их в Театр Его Величества.
— А что не так? — удивился Айвор. — Мне показалось, вы друзья и будете рады встретиться.
— М-м-м. Мы не совсем друзья. Ноэл — мой бывший.
Эти сведения не произвели особенного впечатления на Айвора. Впрочем, на него ничто сейчас не могло произвести впечатления.
— И что, — спросил он, — вы как-то нехорошо расстались?
— Нет, но… Дело в том, что мы расстались, когда я встретил тебя. Из-за тебя, если быть совсем точным.
Айвор утомленно потер переносицу.
— О боже. И он теперь тоже меня ненавидит и желает моей смерти?
— Нет, я думаю, не настолько. Ноэл очень славный, на самом деле, и совсем не злой. Но тебе может быть неловко, поэтому давай я свяжусь с ним и передам, что чаепитие отменяется.
— Но это ужасно невежливо, — усомнился Айвор. — Если ты говоришь, что он хороший, почему ему нельзя прийти? Он мне понравился. У него есть чувство юмора. Нет, правда. Уж если я с похмелья отметил его чувство юмора, значит, оно действительно есть.
Бобби не мог с этим поспорить, потому что чувство юмора и в самом деле было той чертой Ноэла, которая обеспечивала ему успех везде и всюду. Однако ему не хотелось, чтобы мишенью этого юмора хоть эпизодически, хоть не всерьез стал Айвор. Ноэл был действительно не злой, но мог быть непочтительным и бесцеремонным (что видно хотя бы по тому, как легко он принял приглашение на чай, не беспокоясь о возможных неловких ситуациях), а Бобби хотелось, чтобы к Айвору относились только с восхищением и любовью и никто не смел говорить ничего такого, что даже теоретически может быть ему неприятно.
Но он не успел отговорить Айвора, потому что они уже прибыли в театр, где шла репетиция музыкальной комедии “Арлетт”.
Бобби с удовольствием окунулся в давно забытую рабочую обстановку. Сейчас, когда он был только зрителем, она доставляла ему даже больше удовольствия, чем когда он сам репетировал: отсутствовала боязнь облажаться. Он просто сидел рядом с Айвором, который забился в самый дальний ряд партера и по большей части пребывал с закрытыми глазами, лишь иногда с трудом разлеплял веки и принимался что-то черкать в нотах, которые держал на коленях.
— Боже, — бормотал он себе под нос, страдальчески морщась, — зачем я это сочинил, зачем?..
Пару раз он просил Бобби передать замечания дирижеру или актерам, потому что сам был не в силах выдерживать дискуссии с ними. В таких случаях Бобби спускался к оркестровой яме и громко говорил, например:
— Джентльмены, простите, что вмешиваюсь, но Айвор напоминает: в нотах указан темп ларго. Понятия не имею, что это значит, но вы, наверное, должны быть в курсе.
Ему нравилось быть причастным к работе Айвора. Конечно, все догадывались, какие отношения их связывают, но Бобби это не смущало. Скорее, как и вчера на приеме в арт-клубе Челси, ему доставляло удовольствие демонстрировать их близость. Плевать, что все подумают и скажут, главное, чтобы они видели: Айвор и он, он и Айвор. К тому же, театр был одним из немногих мест в мире, где подобное было в порядке вещей.
После репетиции они вернулись домой, и Айвор снова упал в постель. Бобби положил ему на лоб холодный компресс (“Сразу видно - сестра милосердия”, - пробормотал Айвор с закрытыми глазами), тщательно задернул шторы, а сам отправился за покупками. Он был голоден, а дома у Айвора нашлись только впечатляющие запасы алкоголя, но ни крошки еды. Айвор, наверное, тоже проголодается, когда отойдет от похмелья, да и Ноэл скоро придет, будь он неладен, и нужно что-то подать к чаю.
Все-таки военная форма, при всем своем безобразии, имела и достоинства: торговцы на рынке Ковент-Гарден оказывали Бобби всяческое уважение, давали хорошую скидку или бесплатно прибавляли к покупке какую-нибудь мелочь. Где Бобби купил клубники, ему положили в пакет пригоршню вишен, в молочной лавке добавили к купленному сливочному маслу четверть фунта мягкого овечьего сыра, а в мясной лавке, где он разжился несколькими ломтями ветчины, завернули в придачу еще полкруга кровяной колбасы. Представлялось маловероятным, что Айвор станет есть эту колбасу, но Бобби в госпитале утратил всякую разборчивость в еде и любил все, что не являлось рисовым пудингом на пару, куриным супом из концентрата и прочей пресной отвратительной больничной жратвой, поэтому искренне обрадовался.
Ноэл объявился в четыре часа.
— Не понимаю, зачем тебе понадобилось лезть к нам с Айвором, — хмуро сказал Бобби, который открыл ему дверь.
— Как это “зачем”? — удивился Ноэл. — Я же должен убедиться, что ты в хороших руках. Кстати, я почему-то был уверен, что твой новый друг умопомрачительно красивый, а он…
Из гостиной выглянул и приветственно помахал Айвор, который уже пришел в себя, освежился, побрился и щеголял в шелковом домашнем наряде в японском стиле.
— ...Ну да, умопомрачительно красивый, — признал Ноэл. — Утром он выглядел немного… иначе.
— Не вздумай говорить ему гадости, — предупредил Бобби, следуя за ним в гостиную.
— Угомонитесь, сэр Роберт Редхиллский, вашей даме сердца ничто не угрожает. Спрячьте свой ужасный клинок — он меня нервирует.
Бобби быстро убедился, что беспокоился напрасно — Айвор и Ноэл поладили с первой секунды. Айвора особенно заинтересовало, что Ноэл играет и пишет пьесы. Все, связанное с ремеслом актеров драматического театра, просто завораживало его. Ноэл же, похоже, не смог остаться равнодушным к всепобеждающему обаянию Айвора и его очаровательным манерам.
Понаблюдав за ними минут пять и убедившись, что все в порядке, Бобби счел, что может на время оставить их вдвоем и заварить чай. С этим, однако, возникла сложность. Бобби обшарил все шкафы на кухне, но нигде не нашел даже крупинки чайной заварки. Мысленно обругав себя за то, что не догадался купить заодно и чай, когда ходил на рынок, он вернулся с этими невеселыми новостями в гостиную, где Айвор и Ноэл курили, привольно раскинувшись на диванах, и упоенно обменивались театральными сплетнями.
— Ну что ж, — сказал Айвор, услышав, что чаепитие под угрозой по причине отсутствия чая, — зато у меня есть шампанское, можем пить его.
— О, я как будто услышал Марию-Антуанетту, роняющую bon mot про пирожные! — восхитился Ноэл.
Бобби принес шампанское и к нему свежую клубнику, после чего приземлился на диван рядом с Айвором и хотел его приобнять, но Айвор сердито шикнул на него и с чопорным видом отсел подальше.
— Можете миловаться сколько угодно, — сказал Ноэл, понаблюдав за этой пантомимой. — Не беспокойтесь обо мне, мои чувства это не ранит.
— Но мне ужасно жаль, что мы с Бобби так поступили с вами, — ответил Айвор. — Честное слово, я этого не хотел и не знал, что делаю кого-то несчастным.
Ноэл мужественно улыбнулся и отсалютовал ему наполненным бокалом.
— Не вините себя, мой дорогой. Я не могу осуждать ни вас, ни, тем более, Бобби. Любой променял бы меня на вас. Даже я променял бы самого себя на вас. Кто в силах перед вами устоять? К тому же, я потерял не все. Наши отношения с Бобби были чем-то большим, нежели просто любовной связью.
Бобби тем временем предпринял новую попытку обнять Айвора, на этот раз увенчавшуюся успехом, раз Ноэл разрешил.
— Наши отношения тоже нечто большее, чем просто связь, правда, любовь моя? — сказал он, приблизив губы к уху Айвора.
— Даже не знаю, милый, — признался Айвор, поколебавшись. — Я никогда не думаю о том, какими словами это все можно назвать. Просто плыву по течению и делаю то, что мне хочется.
— Ну а я, — сказал Ноэл, — рассудочный сухарь. Бобби для меня в первую очередь — идеальный инструмент. Сначала я влюбился в него как в актера, и только лишь со временем наши отношения стали более личными, но это, право, не существенно. Главное — другое: я пишу, а он исполняет, я говорю его устами, он — механизм, который я привожу в движение…
— Ноэл, прекрати, — поморщился Бобби. — Я ведь не сыграл ничего из того, что ты написал.
— Но ты сыграешь, — горячо возразил Ноэл. — Не знаю, Айвор, говорил ли вам Бобби, что мы с ним договорились: он станет звездой и протащит на сцену пьесы, которые я пишу для него?
— Ноэл, Айвор сейчас будет смеяться над нами, — воскликнул Бобби, по-настоящему раздосадованный. Айвор, в отличие от них с Ноэлом, был полноправной частью театрального мира и знал, как в нем все устроено. Эти воздушные замки не могли вызвать у него ничего, кроме улыбки.
— И вовсе я не буду смеяться, — заявил Айвор. — Это чудесно, что вы сочиняете роли для Бобби. Какой актер не мечтает об этом? Принесите мне как-нибудь пару своих пьес. Я посмотрю, может быть, удастся их пристроить. А может, — вдруг осенило его, — вы как-нибудь сочините роль и для меня?
— Вы разве играете? — удивился Ноэл.
— Это моя самая большая мечта! — Айвор сложил руки перед грудью, как в молитве. — Я брал уроки актерского мастерства у Констанс Колльер, и вроде бы у меня получалось. Если бы только кто-нибудь дал мне хоть один шанс! Но вам известно, как трудно пробиться в нашем мире, даже если имеешь знакомства. Когда я прошу дать мне хоть маленькую роль на пробу, хоть какое-нибудь “кушать подано”, все отвечают: “Но зачем тебе это нужно, Айвор? У тебя и так все хорошо”.
— Может быть, они и правы, — заметил Ноэл. — Лучше не распыляться, а делать как следует что-то одно. Я бы с радостью бросил играть и просто писал бы и писал, если бы писанина давала достаточно дохода. Знаете, что? Может, сочиним с вами потрясающую роль для Бобби?
— Ноэл, заткнись, прошу тебя! — не выдержал Бобби. — Откуда у тебя уверенность, что я вообще могу что-то сыграть? Может, я давно уже разучился в этом чертовом госпитале?
— Разучиться играть — это как разучиться плавать, — ответил Ноэл. — Невозможно. Опыт, который есть у тебя, обогащает душу. Ты узнал, что такое страдания, и кровь, и пот. Ты видел людей в самых разных состояниях — кошмарных, жалких, отвратительных. Настоящий актер сумеет использовать эти знания о человеческой природе.
— Высокопарная чушь, — фыркнул Бобби. — В любом случае, даже если госпиталь превратил меня во вторую Сару Бернар, мы об этом не узнаем, потому что я больше не актер, а, мать его, рядовой медицинской службы и останусь им до конца жизни, потому что моя жизнь закончится раньше, чем эта гребаная война.
— Сэр Уинстон Черчилль недавно сказал на званом обеде, — вдруг заявил Айвор, — что война может кончиться уже в этом году. Я слышал это своими ушами. Он абсолютно уверен, что победа уже не за горами, нам осталось лишь немного продержаться.
— Вы, должно быть, что-то перепутали, — Ноэл поглядел на него с кротким состраданием. — Вы вообще читаете в газетах что-нибудь, кроме рецензий? Наши дела очень плохи. Теперь, когда нас окончательно бросили русские и Восточный фронт больше не отвлекает силы немцев, они резво погнали нас туда, откуда мы начинали четыре года назад. Нет, возможно, война действительно закончится в этом году, если немцы возьмут Париж. Может, это имел в виду ваш Черчилль?
Бобби был бы рад вступиться за Айвора, но так и не смог придумать, что сказать в их с Черчиллем поддержку. Все, что он слышал в госпитале от прибывающих эшелонами раненых, подтверждало правоту Ноэла: фрицы лезут и лезут, черт бы их побрал, и никак их не остановить. Он взял ведерко с талой водой и отправился на кухню за льдом, чтобы не слушать, как Айвор невозмутимо доказывает Ноэлу, опять ссылаясь на сэра Уинстона Черчилля, что наступления немцев на самом деле нам на руку и что русские вышли из войны - это тоже хорошо, а Ноэл чрезвычайно цинично потешается над ним.
Бобби достал из морозильного шкафа кусок льда и колол ножом, когда Ноэл присоединился к нему на кухне.
— Военный стратег из душки Айвора, пожалуй, не очень, — сказал он, — но у него есть много других прекрасных качеств. Я не смог бы возненавидеть его, даже если бы захотел. Магическое создание. Я по-прежнему думаю, что ты с ним еще наплачешься, и все же он мне страшно понравился.
— Жаль, — вздохнул Бобби.
— Неужели ты предпочел бы, чтобы я вызвал его на дуэль или стал писать ему письма с угрозами?
— Нет, конечно, но все-таки жаль, что вы так спелись. Это значит, что ты собираешься сидеть тут и трепаться допоздна, а мой поезд через несколько часов, и я бы хотел побыть с Айвором немного наедине. Если ты понимаешь, о чем я.
— Еще глоточек шампанского, — со вздохом пообещал Ноэл, — и я вас, так уж и быть, оставлю.
Только начало светать, когда Бобби сел на поезд на вокзале Виктории. На его губах еще горели прощальные поцелуи Айвора, а если поднести ладони к лицу, то можно было вдохнуть нежный весенний запах его духов.
Солнце вставало за окнами набирающего скорость состава, и Бобби весело щурился от прямых лучей и чувствовал себя счастливым. Да, он опять вынужден надолго расстаться с Айвором, но жить в ожидании новой встречи по-своему радостно. Всегда радостно, когда существование обретает смысл и цель.
Айвор
Джулиан Лэтранж отплыл в Нью-Йорк. Ему предложили хороший ангажемент на Бродвее - таково было официальное объяснение, которое никто не подвергал сомнению. О его семейных неурядицах не догадывались даже самые пронырливые сплетники. Констанс держалась с полнейшим спокойствием. Это Айвор понимал по косвенным признакам (раз никто не обмолвился, что она подавлена, сердита или еще как-то недовольна жизнью, значит, ничего и не было), потому что сам ловко избегал встреч с ней.
Он был рад, что Констанс и Джулиан не затеяли шумный развод, как это наверняка сделала бы любая другая пара на их месте, а просто тихо разъехались. Это было не только красиво и достойно, но и давало надежду, что со временем они помирятся. Мосты не сожжены.
Только одно беспокоило Айвора - благополучно ли доплывет Джулиан? Целый месяц он со страхом выискивал в газетах сообщения о нападениях немецких субмарин на пассажирские суда, но в списках погибших имени Джулиана так и не встретилось, и по прошествии месяца Айвор выдохнул и поздравил себя тем, что последствия его легкомыслия оказались не такими разрушительными, как могли бы.
Он снова обрел способность беззаботно радоваться жизни, тем более, что у него появился идеальный компаньон для всяких эскапад. Милый маленький Бобби познакомил Айвора с Ноэлом Кауардом, от которого Айвор пребывал в сплошном восторге. Ноэл был абсолютно comme il faut и при этом страшно забавный сорвиголова.
Но все мы люди, и у Ноэла бывали приступы дурного настроения, как это случилось на одной из вечеринок у Айвора, когда Ноэл вдруг ушел без предупреждения. Айвор увлекся флиртом с молодым аристократом, мнившим себя драматургом и потому проводившим время в театральных компаниях, а когда опомнился и огляделся по сторонам, Ноэла уже не было.
— Куда ты подевался? — спросил Айвор на следующий день, когда они с Ноэлом встретились в городе и отправились к Сильвано поесть мороженого. — Я как раз хотел познакомить тебя с Эдди Кохраном.
— Прости, дорогуша, — ответил Ноэл. — Что-то я был не в духе и решил не портить никому праздник.
— Ты часто бываешь не в духе. Что с тобой? Я начинаю склоняться к мысли, что мне следует вернуть тебе Бобби.
— Бобби не два шиллинга, одолженных до получки, чтобы его возвращать. Захочет, сам вернется. Или пойдет дальше.
“Не когда Бобби захочет, а когда я захочу”, — подумал Айвор, но сказать такое вслух было бы бестактно. К тому же, Ноэл, как умный человек, наверняка и сам это понимал в глубине души.
— Тогда, может быть, я могу предложить тебе кого-нибудь в качестве замены Бобби? — поинтересовался Айвор.
— Очень великодушно с твоей стороны, моя прелесть, но я предпочитаю, чтобы события просто шли своим чередом. К чему форсировать? Я чувствую, что мое счастье уже близко.
Это буддийское спокойствие показалось Айвору в корне неправильным и даже, возможно, скрывающим какое-то опасное состояние, вроде черной меланхолии.
— Но если ничего не предпринимать, — заметил он, — то ничего и не случится. Вот, смотри!
Они как раз проходили Пикадилли, и Айвор углядел в окне одного из многочисленных баров двух молодых американских моряков.
— Какой в твоём вкусе? — спросил он Ноэла.
— Никакой, — недовольно ответил тот.
Айвор досадливо вздохнул. Ну ладно, раз Ноэл сам не захотел воспользоваться правом выбора, пусть ест, что дают.
— Тогда тебе достанется светленький, потому что я выбираю рыжего, — решил он. Рыжий моряк был высоким, подтянутым и жилистым. Такой тип фигуры Айвору особенно нравился.
— Ты ведь не собираешься в самом деле?.. — обомлел Ноэл. — Это же совершенно обычный бар. И они тоже — обычные мужчины.
Айвор только улыбнулся скупой загадочной улыбкой и потянул его за собой. Ноэл уперся.
— Мы, кажется, собирались поесть мороженого.
— Вот только не надо делать вид, что ты ничего, кроме эскимо, в рот не берешь. Пойдем-пойдем. Не бойся, все получится.
При ближайшем рассмотрении морячки оказались не слишком довольными жизнью. Они понуро сгорбились над кружками эля и о чем-то разочарованно переговаривались. Когда открылась входная дверь, пропуская в бар Айвора и раздраженного Ноэла, они ожили, вскинули головы и оглянулись с надеждой на некое чудо, но тут же снова опустили взгляды в ополовиненные кружки.
Айвор взял у стойки два стакана джина и изысканным движением, как официант в “Савое”, поставил на столик перед американцами.
— Союзники приветствуют вас в Лондоне, мальчики, — ослепительно улыбнулся он, когда те вопросительно уставились на него. — Угощайтесь. Мы с моим другом не имеем чести служить по состоянию здоровья, но стараемся поддержать, чем можем, тех, кто воюет. Особенно наших спасителей из-за океана.
— Ну, спасибо… — с жутким произношением пробормотал рыжий моряк.
Айвор без церемоний присел к ним за столик, изящно положил ногу на ногу и раскрыл портсигар. Американцы стрельнули по дорогой египетской сигарете, заглотив тем самым вторую приманку, и можно было смело приступать к съему. Айвор назвал себя и заодно представил Ноэла, который все неодобрительно поджимал губы как испанская дуэнья и подчеркнуто не принимал участия в происходящем безобразии, что, впрочем, соответствовало распределению ролей в их паре — красивая подружка и умная подружка. Красивой полагалось вешаться на всех встречных мужчин, а умной — смотреть на это со стороны и фыркать, показывая, что она-то выше этого.
Рыжий моряк носил громкое имя Нельсон, весьма подходящее морскому волку, но, когда Айвор озвучил это наблюдение, его попросту не поняли, потому что никаких других Нельсонов рыжий Нельсон не знал, а до Трафальгарской площади с ее колонной они с приятелем не дошли или были там, но не обратили внимания. Нельсон был родом из местечка в Луизиане, название которого Айвор тут же забыл. Светленького звали Джо, и он был уроженцем какой-то дыры в Колорадо, а говорил еще хуже, чем Нельсон. Несомненно, им обоим что-то показалось странным в их новых английских знакомых (например, накрашенные глаза), но они были слишком невинны, чтобы правильно истолковать все тревожащие признаки.
— Вы, случайно, не знаете, ребята, — спросил Джо, — на Пикадилли только один бар называется “Кэссидис”? И нет ничего с похожим названием?
— Насколько мне известно, это единственный и неповторимый “Кэссидис”, — ответил Айвор и с вопросительным видом повернулся к Ноэлу, который настолько вошел в модус умной подружки, что не соизволил даже сесть за их столик и расположился поодаль.
— Понятия не имею, — высокомерно пожал плечами Ноэл.
Морские волки поведали, в чем их печаль. Вчера на танцах они познакомились с двумя отличными девчонками, из которых одна была готова на все, да и вторая вполне могла согласиться по примеру подруги. Вчера, однако, ничего не выгорело, потому что было уже поздно и девчонкам было пора домой. Но они договорились встретиться на следующий день в этом самом баре “Кэссидис”. Моряки были как штык в назначенном месте, а вот барышни не пришли. То ли женское коварство было тому причиной, то ли Нельсон и Джо все-таки неверно определили место встречи в незнакомом городе, и, в таком случае, барышни сами напрасно ждали их где-то, проклиная коварство мужчин, но, в общем, моряки оказались без приятной компании, на которую очень рассчитывали, а завтра им уже возвращаться на корабль.
На этом месте Ноэл встал и объявил, что, пожалуй, пойдет. Айвор даже обиделся, ведь он ради Ноэла и затеял все это, а у него самого были совсем другие планы на этот вечер. Но не бегать же за Ноэлом, в самом деле. Если он намерен всю оставшуюся жизнь провести в трауре по случаю того, что Бобби его бросил, то как ему помешать?
— Ты, случайно, не знаешь, где тут можно за деньги договориться? — спросил Нельсон у Айвора.
— Стоит ли? — хмыкнул Айвор. — Если вам нужен сувенир с нашего острова, поверьте мне, сифилис — не лучший выбор. Да и обычный триппер на корабле будет совсем лишним, я полагаю.
— Но у нас совсем безвыходное положение, старик, — настаивал Нельсон. — Ты, я думаю, догадываешься, что для моряка самое главное в увольнительной на берег. А мы в этот раз ничего не успели и, видно, уже не успеем. Может, где-то есть более-менее чистые девочки?
— Чистые стоят дорого… — раздумчиво протянул Айвор, догадавшись, что у моряков с деньгами неважно, судя по тому, как экономно они растягивали свои порции эля.
— Черт, — сказал Джо.
— Но не отчаивайтесь, мальчики, — Айвор обворожительно улыбнулся. — К вам на помощь готов прийти я.
Воцарилось продолжительное молчание.
— Это в каком смысле? — осторожно уточнил Джо.
Айвор придвинулся к нему поближе и спросил проникновенным шепотом:
— У тебя когда-нибудь сосали член, Джо? Мне почему-то кажется, что в болотах Луизианы и среди кукурузных полей Колорадо такие развлечения не приняты. Я бы на твоем месте воспользовался возможностью попробовать что-то новое.
У Джо рот приоткрылся так, что ему самому можно было свободно вставить туда член. Он повернулся к Нельсону, и они обменялись растерянными взглядами, не в силах вымолвить ни слова от потрясения.
Айвор спокойно откинулся на спинку стула и закурил.
— Итак, вот выбор, который стоит перед вами, герои. Вы можете сейчас разораться и позвать полицию. Я исчезну, прежде чем она придет, а вам останется только тратить последние деньги на страшных, старых и усталых шлюх, после которых ваши концы зацветут как пионы. А можете пойти со мной. Вы не пожалеете. Ручаюсь, те пигалицы с танцев, которых вы упустили, такого не умеют. Шлюхи, может, и умеют, но им лень.
— Господи боже мой, — сказал Джо.
Нельсона вдруг осенило.
— Да это переодетая девчонка! — воскликнул он. — И он, и тот, второй, который ушел. Я сразу заподозрил, как только их увидел.
Айвор мелодично рассмеялся.
— Мне жаль лишать тебя иллюзий, сладкий, но… — Он взял под столом руку Нельсона и проложил на застежку своих брюк, приглашая пощупать. — Однако я торжественно обещаю, что ты забудешь об этой маленькой разнице, если она тебя смущает.
Нельсон, что примечательно, руку не отдернул. Так и сидел, хлопая глазами.
Вести этих двоих к себе домой Айвор, разумеется, не собирался. Но он знал неподалеку меблированные комнаты, где временным постояльцам не чинили препон, в каком бы составе они ни являлись. Плати пять шиллингов и отдыхай. Притон, разумеется, был непритязательный и грязный, и приходить туда можно было только в самой приятной компании, которая заставит вас позабыть об окружающем убожестве.
У Айвора сейчас была как раз такая компания.
На следующий день Ноэл Добродетельный объявился снова. Он пришел к Айвору домой, когда тот принимал ванну, медленно отходя после бурной ночи с американскими моряками.
— Мой прекрасный, — начал Ноэл, присев на бортик ванны и закурив, — мне нужен твой совет.
— Я сейчас туго соображаю, — признался Айвор, — но чем могу, помогу. Дай и мне сигарету.
Ноэл вставил сигарету между его губ, дал прикурить и принялся излагать свое дело:
— У меня есть очень близкий и дорогой моему сердцу друг. Чудесный юноша — умный, красивый, добрый как ангел, романтичный, одаренный и при этом скромный как маргаритка. Я искренне не понимаю, почему в него до сих пор не влюблен весь мир, как люди умудряются проходить мимо него и не кидаться к его ногам толпами. Некоторые, впрочем, кидаются, но не в таких количествах, как заслуживает это совершенство.
— Познакомишь? — заинтересовался Айвор.
Ноэл, судя по кровожадному выражению, мелькнувшему на его лице, испытал желание крепко взять его за шею, окунуть под воду с ароматной пеной и держать так какое-нибудь продолжительное время.
— Дослушай меня, пожалуйста, — попросил он. — В общем, этот мой друг влюбился. Влюбился так, как способна только прекрасная и чистая душа, — то есть, до беспамятства, до полного забвения себя и растворения в предмете любви. Он уверен, что эта любовь — на всю жизнь, и не помышляет ни о ком другом. Но так вышло, что его возлюбленный относится к их отношениям и вполовину не столь серьезно. Мой друг, как и многие в это непростое время, призван в армию, поэтому видятся они редко. И вот, в то самое время, когда мой друг отдает долг королю и отечеству, его любовник в Лондоне путается с кем попало, часто даже с первым встречными. Мы знакомы меньше месяца и не так уж много времени проводим вместе, но я успел увидеть его, наверное, с десятком самых разных мужчин. Мой друг, разумеется, ни о чем не подозревает. Возлюбленный в его глазах — идеал и божество выше всяческих подозрений. Но я-то знаю все, и это знание меня гнетет чем дальше, тем сильнее. Как ты думаешь, Айвор, не должен ли я открыть моему другу глаза?
— А почему ты до сих пор этого не сделал? — спросил Айвор, который, как его и просили, честно дослушал всю историю до конца, сочувственно кивая. — Может быть, ты боишься, что тебе не поверят?
— Верить или не верить — это дело моего друга, — ответил Ноэл. — Для меня главное — облегчить душу, потому что я не могу смотреть на это молча. Но я боюсь, скорее, того, что мне как раз поверят. Я не представляю, что сделает мой бедный друг в этом случае. Его существование и так не сахар там, где он оказался. Если он узнает о неверности возлюбленного, да еще такой бессовестной и циничной, его мир просто рухнет, у него не останется никакой ценности в жизни. Я боюсь убить его такими известиями.
— Ну вот, — резюмировал Айвор, — тебе не нужен никакой совет, ты и сам все понимаешь. Ты не можешь взять на себя такую ответственность. Оставь этих двоих в покое. Твой друг сам обо всем узнает рано или поздно. Ведь тот гнусный тип, которого он любит, совсем не скрывает своих похождений, так что ты не какое-то коварное предательство собираешься разоблачить, а вещь достаточно общеизвестную.
— То есть, ему совершенно наплевать на чувства моего друга? — уточнил Ноэл ровным голосом.
Айвор взял на ладонь немного воздушной пены и подул.
— Не наплевать, нет. Но ты поставь себя на место этого никчемного засранца: он ведь всего-то хотел хорошо провести время, когда познакомился с твоим другом. В его планы вовсе не входило менять свою жизнь, и он ничего никому не обещал.
Ноэл поднялся с бортика ванны.
— Что ж, Айвор, дорогой, ты мне очень симпатичен, и все-таки я надеюсь, что настанет день, когда ты останешься совсем один, и ничто не спасет тебя от одиночества — ни красота, ни твои милые ужимки, ни слава, ни престиж, ни даже деньги. Тогда, возможно, ты наконец-то задумаешься о том, что сделал не так в этой жизни.
Ноэл ушел, а Айвор честно задумался о том, что сделал не так, но не нашел ответа.
Ему нравился Бобби - его сияющие глаза, его романтичность (в постели она, впрочем, скорее мешала), его легкий счастливый характер. Во всем окружении Айвора он был, наверное, единственным человеком, кто ничего не ждал, не требовал, не мыл мозги, не усложнял. С ним было просто хорошо и никаких забот.
Как ни пытался Ноэл выставить Бобби страдающим Пьеро, в действительности тот был веселым жизнерадостным малым, любителем компаний, вечеринок, игр, танцев. Даже когда они были вдвоем, Бобби из всего устраивал праздник. В его последний приезд они устроили спонтанный пикник в Риджент-парке и бесились в траве, как будто им было по десять лет.
Также Бобби умел заботиться и ухаживать. Он заваривал чай, наполнял ванну, делал коктейли. Один раз в двенадцать часов ночи, когда они уже лежали в постели, стояла июльская жара, и Айвор сказал, что хочет смородинового щербета. Бобби вскочил, оделся и побежал на улицу искать щербет. И ведь нашел и принес именно смородиновый, когда Айвор уже успел задремать.
Если бы Господь Бог явился Айвору с сообщением, что скоро будет всемирный потоп и все мужчины, кроме него, исчезнут с лица земли, но Айвор, так и быть, может оставить себе одного, Айвор, пожалуй, выбрал бы Бобби. Но коль скоро никто не ставил его в такие суровые условия и мужчин вокруг было все еще достаточно, Айвор не понимал, с какой стати он должен ограничивать себя. Как к этому отнесется Бобби? Его дело. Айвор верил, что все так или иначе устроится. Жизнь была игрой. Большой, восхитительной игрой.
Так прошло лето 1918 года. Оно выдалось жарким. Если бы не война, Айвор провел бы его в Монте-Карло, Довиле или в Венеции, а так даже в Брайтон не съездишь, потому что берега Франции слишком близко.
С началом осени у него, однако, появилась более серьезная причина для огорчений.
Сидя за поздним завтраком в кондитерской на Веллингтон-стрит, он листал газету, и вдруг взгляд зацепился за сообщение под рубрикой “Срочно в номер”: наш прославленный актер Джулиан Лэтранж скончался в Нью-Йорке от испанского гриппа. Айвор с минуту тупо смотрел и смотрел на эту заметку и не мог даже моргнуть.
“Констанс, - подумал он, как только шок прошел и мысли снова зашевелились в голове. - Как это перенесет она?”
В последующие дни спрятаться от этой новости и забыться хоть ненадолго не было ни малейшей возможности. Все газеты вышли с некрологами. Все знакомые только об этом и говорили. Констанс, по рассказам, держалась мужественно, но было понятно, чего ей это стоит, она ведь так его любила, сильнее была только его любовь к ней, они просто жили друг другом. Айвору от этих разговоров хотелось запереться дома и спрятаться под одеялом, но он знал, что не найдет покоя. Эта трагедия - дело его рук. Если бы не он, Джулиан не уехал бы в Нью-Йорк и не заразился там “испанкой”. Он был бы жив сейчас и счастлив с Констанс, а она с ним.
Айвор должен был сделать то, чего до сих пор благополучно избегал, - встретиться с Констанс, посмотреть ей в глаза и выдержать все, что за этим последует. Пусть она говорит ему ужасные слова, кричит и проклинает. Пусть надает пощечин или вцепится ногтями в лицо. Если ей, в ее горе, станет от этого легче, ему станет легче тоже.
Но, даже приняв такое решение, он несколько дней не мог его осуществить. Выходил из дома с намерением поехать к Констанс, но останавливал такси на полпути и поворачивал обратно. Часами нарезал круги вокруг квартала, где жила Констанс, а потом, осмелев, вокруг дома, того самого дома, где ему давали уроки актерской игры и где он завлекал Джулиана.
Вдруг, когда он стоял на тротуаре и гипнотизировал взглядом дверь, не решаясь сделать больше ни шагу, раздался красивый звучный баритон Джулиана - так отчетливо, будто прозвучал сейчас над самым ухом: “Слишком много метаний. Ты должен просто подойти к ней и поцеловать руку без всего этого кружения вокруг. Ты можешь колебаться только до того, как решился”.
Айвор зажмурился - и бросился вверх по лестнице, преодолел два пролета единым духом и принялся звонить в дверь, не давая себе ни секунды отдышаться. Горничная, открыв ему, отшатнулась, будто увидела злого духа. То ли он так необычно выглядел после стремительного марш-броска по лестнице, то ли она все-таки знала или догадывалась о роковой роли, сыгранной им в жизни семьи, на которую она работала.
— Простите, сэр, но мадам нездорова и не принимает, — сообщила девушка, когда опомнилась.
Айвор с достоинством кивнул. Ну конечно, ему, что называется, отказали от дома. Следовало догадаться.
Он спустился по лестнице, уговаривая себя, что сделал все, что мог. Если Констанс не хочет его видеть, как он может ее заставить? Может быть, они столкнутся в обществе и тогда смогут поговорить… Хотя вдова вряд ли будет в обозримом будущем появляться в обществе. Тогда он напишет ей письмо… Но это письмо наверняка окажется в мусорной корзине или в камине нераспечатанным.
Тягостное чувство никак не проходило. Скорее, усилилось, как будто Айвор где-то схалтурил или был нечестен. Пройдя с десяток шагов по тротуару, он обреченно вздохнул и повернул обратно. И скоро уже звонил в ту же самую дверь.
— Сожалею, сэр, но мадам все еще не может вас принять, — сказала горничная.
— Я подожду, когда ей станет лучше, — Айвор попытался просочиться мимо девушки, но она встала у него на пути.
— Сэр, прошу вас, это невозможно сейчас.
— Я просто посижу в гостиной. Да хоть на кухне! Я не собираюсь беспокоить мадам Колльер, пока она сама не выйдет.
Неожиданно открылась одна из внутренних дверей, и показалась Констанс в простом черном платье.
— Что ты тут забыл? — спросила она Айвора тихим, невыразительным, будто надломленным голосом.
— Я пришел поговорить, — Айвор опустил глаза не только от стыда, но и потому, что ему было больно видеть, какая она бледная, будто выцветшая от горя. Ее некогда выразительное, эффектное лицо с крупными чертами сейчас застыло как гипсовая маска.
— Проходи, — Констанс повернулась и направилась в гостиную, предоставив ему следовать за собой.
В гостиной было темно - шторы опущены, горела только одна лампа на угловом столике. Констанс опустилась на диван, не подобрав платье, не заметив, что оно некрасиво собралось на коленях. Айвору она не предложила сесть, и он остался стоять.
Из гостиной была видна дверь в кабинет Джулиана, плотно закрытая. Айвор старался туда не смотреть.
— О чем ты хотел поговорить? — спросила Констанс, не глядя на него.
— Я не знаю, — признался он. — Я просто чувствую, что должен здесь быть, хотя мне нечего сказать. Глупо говорить, что я соболезную или я сожалею, правда? И глупо просить у тебя прощения…
— Я давно уже простила тебя, — Констанс сцепила руки на коленях. — Перед лицом смерти очень хорошо видно, что важно, а что не имеет значения. Вся эта история относится как раз к тем, которые не имеют значения. Теперь я бы нисколько не возражала, чтобы Джулиан спал с кем угодно, хоть со всем Лондоном, лишь бы он был жив.
Темная гостиная стала еще темнее, картинка перед глазами помутнела, а следом Айвор почувствовал, как по щекам побежали горячие ручейки.
— Джулиан не стал бы спать со всем Лондоном, — ответил он. — Он никогда не причинил бы тебе такого огорчения. То, что произошло между нами, было игрой. Ему хотелось попробовать, больше из любопытства, вот и все. — Айвор достал из кармана конверт. — Вот что он написал мне, когда уехал в Нью-Йорк. Прочитай. Не волнуйся, тут нет ничего… неприличного.
Поколебавшись, Констанс взяла коротенькое письмо, поднесла лист поближе к глазам и принялась читать вслух:
— “Дорогой Айвор, сегодня я уезжаю из Англии и, независимо от того, вернусь я однажды или нет, думаю, ты согласишься, что нам лучше никогда больше не видеть друг друга. Я не виню тебя ни в чем. Ты молод, легкомыслен, не связан собственными обязательствами и не обязан думать о моих. Я был в ином положении и знал об этом, поэтому меня ничто не оправдывает. Вина вся моя, но я надеюсь, что ты простишь меня, если я невольно стал причиной твоего огорчения. Постарайся отнестись как можно бережнее к чувствам Констанс. Я учил тебя быть рыцарем на сцене, но верю, что в жизни ты не нуждаешься в уроках такого рода и всегда будешь джентльменом. Прощай и не держи на меня зла. Джулиан”.
— Он любил только тебя, — выговорил Айвор сквозь горькие слезы. — Он очень тебя любил.
— Я знаю, — Констанс тоже плакала, крепко зажмурив глаза. — Даже когда я кричала, что не хочу его больше видеть, я не верила в это до конца, потому что между нами все равно сохранялась связь. Перед самым отъездом в Нью-Йорк Джулиан снова просил у меня прощения. Я ответила, чтобы он убирался, но я никогда бы так не сказала, если бы не была уверена в глубине души, что мы прощаемся не навсегда и однажды он вернется, а я приму его назад, никуда не денусь.
— Я тоже был уверен, что он вернется и вы снова будете вместе, — признался Айвор, по-детски глотая слезы. — И ведь так бы и случилось, если бы не эта ужасная болезнь.
— Это урок всем нам. Всегда следует помнить, что второго шанса может не представиться. С людьми, особенно с теми, кто нам очень дорог, надо вести себя так, будто вы видитесь в последний раз. Тогда многое сложится по-другому, и мы все будем в конечном итоге гораздо счастливее. — Констанс вдруг улыбнулась и протянула руки: — Ну что ж, иди сюда и обними меня.
Айвор обвил обеими руками ее шею и прижался мокрой щекой к ее щеке, такой же мокрой.
— Ты правда не ненавидишь меня? — спросил он.
— Нет, дорогой, я же тебе сказала. После того, как ты не побоялся прийти и мы поплакали вместе, я, пожалуй, даже люблю тебя.
— Ты не против, если я буду наведываться иногда? Ну, чтобы развлечь тебя немного?
— Буду очень рада тебя видеть, когда вернусь из Нью-Йорка. Я уезжаю послезавтра. Джулиан похоронен там. Это ведь “испанка”, умерших сразу хоронят по всем этим санитарным правилам, и, конечно, никто не позволит привезти его сюда. Поэтому я должна сама поехать к нему.
Айвор встревожился, услышав, что теперь уже Констанс собирается в опасное путешествие через океан. Но отговаривать ее было бессмысленно. Конечно, она должна побывать на могиле Джулиана.
— Может, мне стоит поехать с тобой? — предложил он, хотя у него совершенно не лежала душа к этому путешествию, каждую минуту которого он будет умирать со страху.
Констанс слабо улыбнулась.
— Не спорю, будет по-своему прелестно, если мы с тобой на пару станем рыдать на могиле Джулиана, но, пожалуйста, Айвор, оставь мне моего мужа. Хотя бы сейчас.
— Я вовсе не это имел в виду, — смутился Айвор. — Но тебе нужен сопровождающий. Дорога небезопасна. Ты ведь помнишь “Лузитанию”?
— Хотела бы я знать, как ты собираешься спасти меня от немецких субмарин, — Констанс с комичным умилением погладила его по щеке.
— Боюсь, что никак, — признал Айвор. — Но все-таки вдвоем не так страшно.
— О, мне нисколько не страшно. Нет, — Констанс бегло коснулась его губ, будто кладя печать, — не нужно говорить, что моя жизнь не кончена и Джулиан хотел бы, чтобы я была счастлива, и… Что еще говорят в таких случаях?.. Я все равно чувствую, что самое страшное, что только может быть в жизни, со мной уже случилось.
Они проговорили и проплакали допоздна, и, уходя домой почти в полночь, Айвор пребывал в состоянии глубокой экзальтации. Прежде он никогда такого не испытывал, и это стало для него откровением. С ним произошло нечто очень хорошее и важное. Он поднялся на высоту, с которой ясно видел свою прежнюю жизнь и понимал, до чего она мелка, неудовлетворительна и недостойна - вся эта суета, беспорядок, случайные связи, лихорадочная погоня за пустыми, поверхностными развлечениями. Он не мог вернуться в прежнее состояние, нет. Теперь он станет достойным Констанс и Джулиана.
А еще он никогда больше не позволит себе легкомыслия в сердечных делах. Именно его легкомыслие привело к гибели Джулиана, и он усвоил этот урок. Он станет ответственным, как ему наперебой советовали Эдди Марш, Ноэл Кауард и другие друзья, и в его жизни отныне найдется место только для одного молодого человека - милого, чудесного Бобби. Почему именно Бобби? Потому что он так любит Айвора. И разве Айвор не любит его? Он до сих пор не определял свои чувства к Бобби именно как любовь, но он вообще мало размышлял на эти темы. Сегодня он спросил у Констанс, каково это - пятнадцать лет любить одного человека, как ощущается подобное чувство, на что оно похоже? Констанс ответила, что настоящая любовь - это не корзина с цветами, которую тебе спускает сверху на прозрачной леске кто-то невидимый. Это сад, который ты выращиваешь и возделываешь своими руками, тратишь время, силы, жертвуешь чем-то, и это процесс, которому нет конца, он идет из года в год - и из года в год приносит прекраснейшие плоды. Айвор решил, что отношения с Бобби станут его садом, который он будет терпеливо выращивать, набираясь опыта и мудрости.
Придя домой, он сел за письмо к Бобби. Его первый порыв был - написать о своей любви. Он никогда не говорил с Бобби о любви, только слушал его признания, и теперь настала его очередь высказаться. Но он вовремя вспомнил о том, что все письма читают цензоры, и ограничился тем, что просто написал Бобби обо всем, что происходило в его жизни в последнее время, исключая историю с Констанс и Джулианом, которая также не предназначалась для цензоров. “С сегодняшнего дня, - закончил он свое послание, - я буду писать тебе длинные-длинные письма”. Бобби был достаточно чутким и восприимчивым мальчиком, чтобы уметь читать между строк.
Дни шли за днями. Айвор держался принятого решения - быть серьезным и ответственным, и это оказалось вовсе не так трудно, как он боялся. Просто вести более упорядоченную жизнь, раньше ложиться и раньше вставать, вести расписание в записной книжке и не забывать о встречах и договоренностях, меньше пить и танцевать, больше читать серьезные книги и смотреть хорошие спектакли и, разумеется, прекратить беспорядочные сексуальные похождения. При встрече с привлекательным мужчиной - просто отворачиваться и проходить мимо.
Разумеется, секса не хватало. Это, как-никак, был самый продолжительный период воздержания в жизни Айвора с тех пор, как он - в весьма нежном возрасте - впервые вкусил данное удовольствие. Он совершенно не привык ограничивать себя и скоро стал мучиться и даже плохо спать, но находил моральное удовлетворение в мысли о том, что у него есть Бобби и они любят друг друга почти как Констанс и Джулиан. Им, конечно, еще расти и расти до Констанс и Джулиана, особенно Айвору (Бобби был существенно ближе к сияющему идеалу), но самые трудные шаги в этом направлении делались прямо сейчас, и они были успешными.
Когда Бобби наконец получил увольнительную и приехал в Лондон, Айвор постарался создать для него волшебную сказку. Он расставил везде цветы, зажег свечи и запасся дровами для камина, что было очень кстати в промозглые и дождливые осенние дни. Специально для этого случая он купил очень красивую и романтическую пижаму из атласа цвета мов и в ней ожидал приезда Бобби. Расхаживал по квартире, утопая босыми ступнями в мягком ворсе ковров. Наигрывал на пианино, импровизируя мелодии, которые тут же забывал. Право, ожидание и предвкушение оказались так сладостны, что Айвор, несмотря на снедавший его голод, почти желал, чтобы Бобби пришлось ждать вечно. Но Бобби приехал и достался Айвору весь целиком - руки, губы, ладное тело, которое Айвор распаковал из грубой униформы как подарок из обертки.
Почти всю увольнительную они провели вдвоем, в самой упоительной близости. Только один раз вышли из дома, чтобы пообедать у Эдди Марша, которому Айвор хотел представить Бобби и услышать его мнение. Он был почти уверен, что это мнение будет благоприятным. Некоторое опасение внушал лишь тот факт, что Бобби мог показаться высоколобому Эдди недостаточно интеллектуальным. Он не разбирался ни в политике, ни в искусстве, ни в современной поэзии. Оказавшись в гостях у Эдди, он не проявил даже притворного интереса ни к книгам на полках, ни к картинам и гравюрам на стенах, зато его внимание сразу привлек телефонный аппарат новейшего образца.
Пока Бобби был поглощен изучением телефона, Айвор тихо спросил у Эдди, что он думает.
— Славный молодой человек, — признал Эдди. — Живущий чувствами и искренний. И очень к тебе привязан, это видно с первого взгляда. В любом случае, я могу только порадоваться, что ты кем-то заинтересовался по-настоящему.
— Вот только большую часть времени он проводит в своем госпитале, — вздохнул Айвор, — а я вижу его хорошо, если раз в месяц, и только на один день. Ужасное положение. Ты знаешь, Эдди, что я физически не могу долго быть один. Как тебе кажется, нет ли у Бобби какого-нибудь порока сердца?
Бобби услышал эти слова и круто повернулся к ним.
— Айвор, нет! — воскликнул он и обратился к Эдди: — Пожалуйста, сэр, не слушайте его. Мне невероятно повезло. Я ни одного дня не был на передовой и каждый день благодарю за это Небеса. Мне совесть не позволит просить о большем.
— И тебе плевать, что я страшно несчастен?! — возмутился Айвор.
— Все несчастны, — заметил Бобби. — Многие гораздо несчастнее нас с тобой.
Айвор был готов его убить. Он никогда не понимал этого идиотского аргумента: “Если тебе плохо, посмотри на тех, кому еще хуже”. Как будто все несчастья этого мира как-то взаимосвязаны, и если где-то убудет, то у других непременно прибудет, поэтому ни в коем случае нельзя менять статус-кво.
— Я прошу вас потерпеть еще немного, — вмешался Эдди, — прежде чем мы начнем беспокоить высшие сферы хлопотами и просьбами. Доверю вам тайну, о которой пока не знают газетчики: Германия готова начать мирные переговоры. Как знать, может, вам недолго осталось быть несчастными?
Айвор оказался прав в давнем споре с Ноэлом: война действительно закончилась в том году.
В один из темных, мрачных и все-таки таких радостных дней на исходе ноября он стоял на вокзале Виктории в огромной толпе таких же встречающих, преимущественно женского пола. Здесь были женщины разного возраста и состояния - от надушенных леди в мехах до фабричных работниц, от задыхающихся в волнении тетушек до краснеющих девушек. Некоторые держали за ручки детей. Как только прибывал очередной поезд, толпа бежала к платформе, выкрикивая имена своих мужчин и размахивая над головами платочками и шляпками, а из вагонов высыпали фигуры в хаки, и начинались слезы, радостный смех, судорожные объятия, визжащих от восторга детей подбрасывали высоко в воздух, девушек кружили на руках и целовали, не задумываясь о приличиях. Немногочисленные штатские пассажиры пробирались сквозь людское море со смущенным видом, словно извиняясь за то, что прибыли на том же поезде и оказались невольно на чужом празднике.
Айвор стоял чуть в стороне, прислонясь спиной к колонне, и наблюдал за этими сценами, испытывая почти такой же душевный подъем, как после разговора с Констанс. Никогда он не ощущал ничего общего между собой и так называемыми “нормальными” мужчинами и женщинами. Не то чтобы он был изгоем в собственных глазах, скорее - просто существом иной природы, почти сказочным созданием, невесть как оказавшимся среди людей. Но теперь он был одним из них, их радость была его радостью. Даже если они не согласились бы с этим и отвергли бы его, он-то все равно это чувствовал.
Когда толпа рассосалась, на перроне остался только один силуэт в хаки - Бобби. Он огляделся, увидел Айвора, и они кинулись друг к другу в объятия, повторяя только одно слово: наконец-то, наконец-то.
— С чего ты собираешься начать новую жизнь, милый? — спросил Айвор, мимолетно прижался щекой к щеке друга и отстранился. Чертов вокзал, нельзя даже поцеловаться.
— Если ты не против, — ответил Бобби, — я хочу сначала раздобыть новую одежду. Не хочу носить это поганое хаки ни одной лишней секунды.
— Прекрасная мысль, — просиял Айвор. — Пойдем скорее.
Они покинули вокзал, и им не сразу, но после блуждания по окрестным улицам удалось найти такси.
— Сэвил-роу, — велел водителю Айвор.
— Постой, — забеспокоился Бобби. — Там все ужасно дорого.
— Подумаешь! Ты заслуживаешь всего самого лучшего.
— Но я не уверен, что могу себе позволить…
— Я могу, — спокойно ответил Айвор.
Бобби насупился.
— Я не хочу, чтобы ты за меня платил.
— Что за чушь? Почему?
— Ты что, правда не понимаешь? — спросил Бобби с досадой.
— Да, я правда не понимаю, почему не могу сделать тебе подарок. Если бы все обстояло наоборот — у меня не было денег, а у тебя были, — неужели ты не подарил бы мне пару костюмов?
— С удовольствием подарил бы тебе что угодно, если бы мог…
— “С удовольствием”, — повторил Айвор, со значением подняв палец. — Тогда почему ты отказываешь в этом удовольствии мне? Я так хочу. Мне будет очень приятно. Не беспокойся, милый, я не на последние средства собираюсь тебя приодеть. Этот сезон был удачным, а следующий будет еще удачнее, ведь война кончилась, и все захотят развлекаться. Публика повалит в театры, а мы с тобой будем купаться в деньгах.
Айвор отвез Бобби в ателье, где одевался сам, и там они заказали целую кучу костюмов на все случаи жизни. На той же Сэвил-роу они приобрели несколько дюжин сорочек, гору белья, пижамы, халаты и прочие нужные вещи. Бобби ужасно смущался и скромничал поначалу, страстно отказываясь от каждого следующего приобретения, но Айвор видел, сколько удовольствия на самом деле доставляют ему покупки. Мальчик любит приодеться, как это мило и как приятно его радовать.
И Айвор, преодолевая сопротивление Бобби, потащил его на Бонд-стрит за обувью.
