Порок сердца

Лондон 31 декабря 1918 года Бобби Питер Хант столкнулся с Бобби в прихожей, где в тот момент не было никого, кроме них. Все гости толпились в гостиной. Оттуда сквозь неплотно прикрытые двери неслось треньканье фортепиано, гомон и смех, хор голосов, орущих песню, — обычные звуки набирающей обороты вечеринки. Бобби был шапочно знаком с Питером до войны. Тот был художником-иллюстратором и рисовал для журналов стилизованные портреты модно одетых актрис и иногда актеров. Бобби пару раз ему позировал и изредка встречал в компаниях, вот и все знакомство. Питер был пьян. Нет, выглядел он вполне прилично, не шатался, держал голову прямо, но остекленевшие глаза, слишком громкий голос, неестественно тщательное артикулирование и особенно концентрированное облако перегара вокруг выдавали его состояние. — Приветик, Бобби. Как поживаешь? Где ты сейчас играешь? — Пока нигде. Я только демобилизовался. — Ах, так ты один из наших храбрых мальчиков, которые победили кайзера!.. Бобби оставил без внимания явно иронический тон. Нелепо бить себя кулаком в грудь и требовать уважения, когда всю войну провел в тылу. Кстати, сам этот козел наверняка откосил. — Говорят, у тебя шуры-муры с Айвором, — Питер масляно улыбнулся. — Питер!.. — укоризненно воскликнул Бобби. Их знакомство было не настолько близким, чтобы обсуждать открытым текстом любовные дела, особенно такого рода. — Брось, тут все свои, — Питер пихнул его локтем. — Ладно, чтобы ты не стеснялся, признаюсь, что я был на твоем месте, и Айвор по своей неизменной традиции довольно гнусно меня бросил. К тому времени Бобби уже было известно, что до их знакомства его сердечный друг вел не слишком праведную жизнь. Бывших любовников Айвора он встречал на каждом шагу, втихомолку удивлялся их количеству, но не делал из этого трагедии. Разумеется, они с Айвором не могли достаться друг другу невинными как нетронутый снег. У Бобби ведь тоже были свои связи до Айвора, не так много, но все же. — Надеюсь, я тут ни при чем, — примирительно улыбнулся он и хотел улизнуть, но Питер загородил ему дорогу. — Ну конечно, ты ни при чем, — заверил он. — Тебя тогда еще на горизонте не было, да и в любом случае, мне бы в голову не пришло винить тебя. Во всем виноват только этот бессовестный потаскун. — Не называй его так, пожалуйста, — попросил Бобби. — Иначе что? Будем драться не на жизнь, а на смерть? — Питер крепко обхватил шею Бобби одной рукой. Получилось нечто среднее между борцовским захватом и дружеским объятием. — Знаешь, дружок, я весь вечер вспоминаю прошлую новогоднюю вечеринку у Айвора. Все было совсем как сегодня — очень весело, большая компания, песни, танцы, много выпивки, Айвор в центре внимания, и я думал: как мне чертовски повезло с ним. Потом вдруг он исчез, я пошел за ним и обнаружил его в кладовке на кухне с членом Криса Уайли во рту. — Я надеюсь, — не зная, что сказать, Бобби попытался пошутить, — сам Крис тоже был там, а не только его член. Питер проигнорировал эту неловкую реплику. — Тебе уже приходилось делать такие открытия? — поинтересовался он. — Нет, Питер. И я хотел бы закончить этот разговор… — Ну, у тебя все впереди, — заверил Питер. — Что ты сделаешь, когда застукаешь его с кем-то? Мне кажется, ты достаточно бесхребетен, чтобы простить его раз, и другой, и третий. Ты все проглотишь, правда, Бобби? Но только это тебя не спасет. Он все равно вышвырнет тебя вон, когда ты ему надоешь, а ты будешь ползти за ним и скулить: “Айвор, что мне сделать, чтобы ты, мать твою, хотя бы еще раз на меня взглянул?” Бобби все это время осторожно пытался высвободиться из захвата, но Питер по-прежнему крепко держал его за шею. К счастью, на помощь пришла певичка Миранда Блаунт, которая, собственно, и привела Питера на вечеринку в качестве своего спутника. Бобби был готов поклясться, что в списке приглашенных, составлять который он помогал Айвору, Питера не было. Теперь ему стало понятно минутное замешательство, которое отразилось на лице Айвора, когда Питер все-таки явился. Миранда выскользнула из гостиной, увидела, что происходит, и не могла не вмешаться: — Питер! Питер, что ты творишь?! — Ничего, — ответил Питер с честными глазами. — Мы с Бобби просто болтаем о том о сем. Правда, Бобби? Но все-таки он не сопротивлялся, когда Миранда решительно сняла его руку с шеи Бобби. — Ты напился, — брезгливо констатировала она, приглядевшись к нему. — Тут все напились, — отмахнулся Питер, но Миранда его не слушала. — Мы уходим, пока ты вконец не опозорился, — объявила она. — Бобби, извинись за нас перед Айвором, пожалуйста. — Конечно, — пообещал Бобби и поспешил убраться подальше от Питера. В гостиной компания собралась вокруг пианино, за которым сидел Айвор. — Если уж умирать, то только маленькой смертью, — жизнерадостно пел он. — Если уж умирать, то легко, как выглянуть из окна… Как-то Айвор рассказал Бобби, что с детства готовился стать певцом и ему прочили большое будущее, но в ранней юности он якобы потерял голос. С тех пор он пел только в дружеских компаниях и после долгих уговоров, а о том, чтобы спеть со сцены, даже слышать не хотел, хотя это было совершенно необъяснимо. У него до сих пор был объемный и полнокровный, мягкий и бархатный голос, звучавший безусильно и естественно, как дыхание. Когда Айвор допел последний куплет и завершил фортепианный проигрыш бравурной импровизацией, все завопили и заулюлюкали. Айвор схватил бокал, дожидавшийся своего часа на крышке пианино, опрокинул залпом и шумно выдохнул. — Все! — объявил он и отыскал взглядом Бобби. — Дорогой, поставь пластинку, пожалуйста. Его, конечно же, стали уговаривать: — Спой еще, Айвор! — Спой “Сад твоего сердца”! — “У прекрасного моря”! — “Вниз по реке” давай! Бобби к уговорам не присоединился. Айвор устал и имеет право повеселиться на своей же вечеринке, а не только распевать песни до утра. Поэтому он пошел и завел патефон, давая понять всем собравшимся, что концерт по заявкам окончен, но можно потанцевать. Возле патефона Бобби столкнулся с Джеффри, который, как всегда, посреди шумной вечеринки выглядел отстраненным и погруженным в свои мысли. — Тебе весело? — заботливо спросил Бобби. — Да, вполне, — Джеффри улыбнулся из чистой вежливости. — Может, познакомить тебя с кем-нибудь интересным? — О, нет, спасибо. Я... не думаю, что я готов. — Как скажешь. Если дозреешь, то всегда можешь подойти к кому угодно и познакомиться сам. У нас здесь все запросто. Это тебе не бал дебютанток в Сомерсет-хаусе. Бобби подмигнул Джеффри и отошел. Их с Айвором, конечно, просили присмотреть за ним и развлечь, но по опыту Бобби знал, что в таких делах главное не переусердствовать. Иногда ребята вроде Джеффри действительно нуждаются в том, чтобы их оставляли в покое. Джеффри Амхерст был не самым типичным гостем на вечеринке Айвора. Молодой наследник знатной семьи, герой войны, кавалер Военного креста, он был комиссован с Ипра, потому что поехал кукушкой, не вынеся окружающих ужасов. Остаток войны Джеффри провел в психиатрических клиниках, где его кое-как вновь сделали пригодным к существованию в обществе. Он прекратил биться в припадках, заново научился разговаривать, писать, читать, стал узнавать родных и близких, но радость жизни к нему так и не вернулась. У него не было друзей, он ничем не интересовался, никогда не улыбался, не плакал, не проявлял вообще никаких чувств. Старший друг и покровитель Айвора Эдди Марш встретил это привидение в кулуарах Уайтхолла, где Джеффри служил каким-то чиновником, проникся к нему жалостью и попросил Айвора и Бобби взять над ним шефство. В одной из доверительных бесед Джеффри признался Эдди Маршу, что его, кажется, привлекают мужчины, а не женщины, но он не уверен. Ясное дело, что когда джентльмен вообще заводит об этом речь, то все эти “кажется” можно мысленно опускать. Это не более чем фигура речи, чтобы оставить для себя возможность к отступлению, если вдруг собеседник окажется вовсе не таким понимающим, как ожидалось. Айвор и Бобби должны были, помимо всего прочего, служить для Джеффри живым примером, подтверждающим, что можно найти свое счастье даже с такими наклонностями. С тех пор они водили своего подопечного аристократа по театрам, ночным клубам и вечеринкам, всячески доставляли ему новые впечатления и периодически пытались с кем-то познакомить, но Джеффри так и не оттаял. Айвора это беспокоило, он боялся, что проваливает задание Эдди, но Бобби считал, что все идет своим чередом. В госпитале он повидал немало таких тихих психов и знал, как с ними обращаться. Главное правило: их нельзя тормошить и заставлять развлекаться. Надо просто предоставить им такую возможность и отойти в сторону, а там, глядишь, псих вдруг сел с другими парнями играть в карты или улыбается и подпевает патефону. Так, шаг за шагом он постепенно вернется к людям не только внешне, как Джеффри, а по-настоящему. Раны души тоже заживают. Оставив Джеффри, Бобби хотел снова разыскать Айвора, но его перехватил Ноэл. — Тут Бэзил Дин, — сообщил он заговорщицким шепотом. — Рассказывал, что готовит новую постановку. Какая-то светская комедия. Ты с ним знаком? — Нет, — признался Бобби. Ноэл вцепился в его рукав. — Тогда пошли, я тебя срочно представлю. Вообще странно, что это не подумал сделать твой Айвор. Бобби уперся. — Но я не хочу, Ноэл. Это глупо — приставать к постановщикам на вечеринке. Бэзил Дин пришел сюда развлекаться, а не говорить о работе. — А ты не говори с ним о работе. Просто поболтай о погоде, о моде, о том, как тут невероятно весело, расскажи пару баек и между делом дай понять, что тебе всегда особенно удавались роли светских щеголей. — Я не хочу! — повторил Бобби, раздражаясь. Взор Ноэла наполнился тоской. — Ты вообще собираешься возвращаться на сцену? — осведомился он. — Ну конечно, собираюсь. На днях повидаюсь с агентом. Спасибо, что беспокоишься. — Всегда пожалуйста. Ты, вообще-то, тоже мог бы побеспокоиться немного. Алло, Бобби, война закончилась, все вылезли из окопов и пошли искать другие занятия, и тебе тоже пора. Не надоело сидеть на шее у Айвора? — Не твое дело, — сердито выпалил Бобби. Но он ничего не мог поделать с тем, что это была правда. Он действительно сидел на шее у Айвора, и ему самому это не нравилось. Нет, Айвор не говорил ни слова упрека, он был ангелом, но это все равно было неправильно. Бобби давал себе зарок за зароком, что со следующего дня или со следующей недели уж точно будет искать ангажемент, но все время что-то мешало. На той неделе, например, они с Айвором ездили на Рождество в Кардифф. (Это выглядело, конечно, дико — быть честь по чести представленным родителям Айвора и праздновать с ними Рождество, как будто ты член семьи, но все прошло на удивление хорошо. Родители, особенно матушка, были не в восторге от Бобби, но только лишь потому, что их замечательный Айвор заслуживал кого-то получше. Однако они не стали делать из этого проблемы и портить праздник себе и сыну, и, кажется, Айвор остался в неведении насчет того, что его выбор не одобрен.) Когда они вернулись, уже приближался Новый год, и Бобби вновь отложил карьерные дела до более удобного случая. Одно было хорошо — все это показывало, что Айвор действительно любит его, что бы там ни говорили Питер Хант и некоторые другие нытики, которые все никак не могли пережить, что Айвор их бросил, и теперь желали той же участи Бобби. Если бы Айвор не любил Бобби и не относился к их отношениям серьезно, то не стал бы так тратиться ради него. — Твой Айвор — востребованный композитор, — напомнил Ноэл. — Неужели тебе не хочется быть достойным его и тоже добиться успеха? — Отстань, — буркнул Бобби. — Я не могу отстать, дорогой. Невыносимо смотреть, как ты теряешь себя. Вспомни, мы с тобой договорились, что ты станешь звездой и будешь играть в моих пьесах — Попробуй протащить свои пьесы сам, без буксира. Или, я не знаю, найди уже готовую звезду, согласную в них играть. — Что за ссоры под новый год, мальчики? — весело спросил Айвор, вдруг вынырнувший из-за кадки с пальмой. — Да так, пустяки, — ответил Бобби, но Ноэл неожиданно взорвался. — Пустяки?! Ты это называешь пустяками?! А ты, Айвор, о чем ты только думаешь? Ты ведь мог бы столько сделать для Бобби... — Ноэл, заткнись! — сердито перебил Бобби. Айвор прижал палец к губам, призывая его успокоиться. — Я стараюсь делать для Бобби все, что могу, — сказал он. — О да, — издевательски покивал Ноэл, — ты одеваешь его у хорошего портного и не забываешь подбрасывать ему на булавки. Он что, домашний питомец для тебя? — Ноэл, еще одно слово, и мы навсегда поссоримся, — снова встрял Бобби, однако Ноэл, не слушая, страстно продолжал: — Ему нужно на сцену! Он должен работать! А у тебя столько связей! Ты мог бы уже устроить ему сотню проб, но даже пальцем не пошевелил. Почему, Айвор, почему? — Потому что спешить абсолютно некуда, — спокойно ответил Айвор. — У Бобби вся жизнь впереди. Не забывай, что, в отличие от нас с тобой, он вернулся из армии какой-то месяц назад. Сейчас он должен отдыхать, наслаждаться жизнью и ни о чем не заботиться. — Айвор заглянул Бобби в лицо. — Правда, милый? Пока Айвор говорил, Ноэл смотрел не на него, а на Бобби, и в его взгляде читалось что-то, чего Бобби раньше не видел, — презрение? жалость? Это его отрезвило, он увидел свое положение с небывалой ясностью и понял, что никак не может согласиться со словами Айвора, с этим убаюкивающим пением сирены. — Но, Айвор, я действительно не хочу, чтобы ты меня содержал, — решился он возразить. На прекрасное лицо Айвора набежала тень. Он смерил Бобби долгим взглядом, будто не веря, что действительно услышал это. — Содержал? — переспросил он опасно тихим голосом. — Вот как ты это видишь, оказывается. — Я очень, очень благодарен тебе, — заверил его Бобби, — но в самом деле, так не может продолжаться. — Иди к черту, — бросил Айвор, круто развернулся и быстро пошел прочь, ловко прокладывая себе путь между группками гостей, пьющих коктейли, болтающих и смеющихся. Бобби бросился за ним, оставив позади иронически улыбающегося Ноэла. Айвор влетел в спальню и уселся на край кровати спиной к двери. — Любовь моя, — умоляюще сказал Бобби, проскользнув в спальню следом и прикрыв дверь,— я не знаю, что ты подумал, но я просто имел в виду, что не хочу быть обузой для тебя, вот и все. Тебе ведь приходится работать за нас двоих, а это нечестно. — Я раньше думал, — холодно ответил Айвор, упрямо отворачиваясь от него, — что когда ты говоришь “любовь моя”, то эти слова для тебя действительно что-то значат. — Так и есть! — воскликнул Бобби и опустился на ковер возле кровати, стараясь снизу вверх заглянуть Айвору в лицо. — Я ужасно люблю тебя! — В таком случае, какая разница, на чьи деньги мы живем? Не могу поверить, что ты всерьез рассуждаешь об обузе и всем прочем. А если ты начнешь зарабатывать хорошо, а у меня настанут плохие времена, я тоже буду для тебя обузой? — Нет, Айвор, разумеется, нет. Все не так. — Я тебе не верю. Если ты считаешь мои деньги, представляю, как начнешь считать свои. Бобби неподдельно испугался. Ему до сих пор не приходило в голову, что его слова можно истолковать таким образом. Боже, как ужасно все получилось. Проклятый Ноэл, вечно лезет не в свое дело, провоцирует ссоры, а потом смотрит и улыбается. — Не говори так, — взмолился Бобби. — Я готов отдать тебе все, что у меня есть… Вот только я не могу это доказать, потому что у меня сейчас ничего нет. Абсолютно дурацкое положение. И я хотел бы исправить его как можно скорее. Прости, если я неудачно выразился и тебе показалось, будто я пытаюсь начать какие-то счеты между нами. — Бобби нежно обнял Айвора и развернул к себе. — Милый, вот-вот наступит новый год. Давай не будем встречать его в ссоре. Обещаю, я никогда больше не заговорю на эту тему, если это тебя обижает. Айвор упорно избегал его взгляда. — Да, конечно, — отозвался он, — ты просто молча будешь искать любую работу и согласишься на первый попавшийся ангажемент в каком-нибудь вшивом варьете, лишь бы только не брать деньги у меня. — Ни за что! — пообещал Бобби. — Я соглашусь только на самое лучшее предложение. И сначала непременно посоветуюсь с тобой. — Он поднялся с пола и пересел на кровать. — Айвор, не сердись, пожалуйста, пожалуйста, не сердись. Все будет так, как ты скажешь. В конце концов Айвор повернулся к нему как бы нехотя, но Бобби все равно с облегчением понял, что это окончание ссоры, и накинулся на него с поцелуями, повторяя глупые, бессвязные слова: — Никогда больше не вздумай на меня сердиться, ведь я на все для тебя готов, даже умереть. Ты такой добрый, такой великодушный. Ты просто чудо. Моя любовь, моя единственная, прекрасная любовь. Какое счастье быть с тобой. Их поцелуи становились все более долгими и сладострастными. Член Бобби отяжелел от прилива крови и стал напрягаться, и, судя по пьяной дымке в глазах Айвора и участившемуся дыханию, с ним происходило то же самое. Но в квартире было полно гостей, и стрелка часов уже подбиралась к полуночи. Плюнуть на все и запереться в спальне было никак нельзя, и оба это понимали. — Останешься у меня, когда все разойдутся? — спросил Айвор. — Если ты не будешь слишком усталым, — улыбнулся Бобби. — Главное, чтобы не устал ты, дорогой. — Айвор игриво игриво щелкнул зубами, будто хотел куснуть Бобби в шею над воротничком, и отстранился. Они тщательно оправили на себе одежду и вернулись к гостям, которые, похоже, не обратили внимания на кратковременное исчезновение хозяина. Вечеринка продолжалась с прежним размахом. Несколько пар танцевали фокстрот под пианино, на котором не слишком умело играл актер Джек Бушенен. Остальные смешивали и разливали коктейли, болтали, сбившись в группки, или обжимались по углам. Айвор помедлил в дверях, обозревая свое царство. — Кстати, — вспомнил Бобби, — Миранда и Питер Хант решили уйти пораньше, потому что Питер напился. Они передают тебе извинения. Свой разговор с Питером он решил не пересказывать. Надо думать, Айвору это будет неприятно. — Могли бы и остаться, — пожал плечами Айвор. При упоминании имени Питера он не проявил никакого волнения. — Не думаю, что тут кого-то можно шокировать, напившись. О! Ты только погляди на это! — Айвор даже привстал на цыпочки, вглядываясь в противоположный конец комнаты. В маленьком эркере укрылись Ноэл и Джеффри Амхерст и казались совершенно поглощенными друг другом. Ноэл что-то вещал с томным и загадочным видом, играя глазками. Джеффри был весь внимание и даже подался к нему. — Будь я проклят, — пробормотал Бобби и протер глаза, как бы не веря в реальность этой картины. — А ведь они интересная пара, — заметил Айвор. Бобби не мог с этим поспорить. Джеффри был просто воплощением аристократизма и утонченности — невысокий, хрупкий, сухощавый. Его бледное костистое лицо с выдающимся лбом и впалыми щеками выглядело старообразным, но оказалось, что такое впечатление оно производило, только пока было неподвижной маской страшного отчаяния. Сейчас, оживленное и искренне улыбающееся, оно казалось очень молодым. Ноэл никогда не был красавцем. Его чуть вытянутая физиономия напоминала мордочку какого-то грызуна, волосы были жидкие и невыразительного грязно-рыжеватого цвета. Но он умело маскировал или компенсировал недостатки своей наружности, с умом подбирал прически, чтобы скрыть невыигрышный овал лица и досадную лопоухость, а главное, в нем было столько шарма, что это сразу искупало все. — Ну что ж, — хмыкнул Бобби, — можно надеяться, что Ноэл наконец-то прекратит учить нас жить. В ближайшее время ему будет не до нас. — Представь себе, — Айвор сентиментально улыбнулся и поднял глаза к потолку, как мечтательная барышня, — Ноэл станет леди. Забросит свои пьесы, будет жить в замке, устраивать приемы. Только вообрази их с Джеффри, как они стоят на огромной мраморной лестнице, такие светские и блестящие, и встречают гостей! Я надеюсь также, что иногда по старой памяти они будут приглашать нас с тобой на маленькие интимные уик-энды. Ты, дорогой, станешь охотиться с Джеффри, а я буду помогать Ноэлу ухаживать за розовым кустами. — Ты знаешь, как это делается? — спросил Бобби. — Надеюсь, Ноэл объяснит мне. — Подозреваю, что он тоже понятия не имеет, как ухаживать за розовым кустами. Он даже лопухи уморит, если возьмется ухаживать за ними. — Придется ему научиться этому. И вышивать. И варить варенье по своему секретному рецепту. Если он хочет стать настоящей леди, конечно же. И тут раздался звучный, глубокий бой часов. Все радостно завопили и захлопали в ладоши. Мелодично зазвенели бокалы. Айвор торжественно перевернул лист настенного календаря, и все увидели огромную, пурпурную, каллиграфически начертанную цифру:

1919

— Какая необыкновенная симметричная цифра, — заметил Джеффри. — Этот год должен стать особенным для всех нас. Его глаза сияли. Бобби с трудом узнавал его таким. *** — “У меня до сих пор мороз по коже от улыбки Каролины, — жалобно сказал Бобби, поежившись и обхватив себя за плечи. — Улыбается, улыбается, а сама вот-вот подаст тайный знак палачу. Бежать некуда. Остается только ждать, когда они растерзают меня за то, чего я не делал. И это они еще не знают, что я сделал!.. Или знают?..” — Сделай маленькую паузу перед “и это они еще не знают...”, — посоветовал Ноэл, который угнездился с ногами на спинке дивана и следил за Бобби с этого насеста. — Макс немного тугодум. Все эти ценные мысли приходят ему в голову не сразу. И потом, надо дать публике время поржать. Бобби собирался пробоваться на роль в новой комедии “Всего ничего” и должен был выучить к просмотру монолог главного действующего лица - светского щеголя Макса. Роль была забавная, но, как он и боялся, оказалось непросто вернуться в профессию после длительного перерыва. Вообще было непросто заставить себя делать что-то систематическое. Его жизнь только началась! У него больше не болела спина. С его рук сошли волдыри и мозоли. Ему не нужно было больше вставать в несусветную рань и целый день до изнеможения заниматься тяжелой, грязной, неприятной работой. Иногда он просыпался среди ночи в панике, что опаздывает в госпиталь и опять останется без увольнительных, но тут же засыпал с улыбкой, вспомнив, что ему больше не надо никуда спешить и он может спать допоздна, а потом хоть целый день валяться в постели, пить какао и листать журналы. У него была куча приглашений на танцы, коктейли, чаепития, обеды, ужины. Все это, наверное, можно было волевым усилием отодвинуть в сторону и выучить один-единственный монолог, однако существовал еще один мощный отвлекающий фактор — Айвор. Рядом с ним Бобби не мог думать больше ни о чем, а быть с ним рядом хотелось постоянно. — “Остается только ждать, когда они растерзают меня за то, чего я не делал… — Бобби послушно сделал паузу. — И это они еще не знают, что я сделал!.. Или знают?.. Что, если они знают, но думают, что я не знаю, что они знают? Это может быть моим преимуществом в войне…” — Стоп-стоп-стоп! — перебил Ноэл. — Первая пауза должна быть короче, чем вторая. Понимаешь, нужна градация. Ты постепенно догадываешься, в какое дерьмо вляпался. — “Остается только ждать…” — начал Бобби, но не закончил, потому что в квартиру впорхнул Айвор, открыв дверь своим ключом. — Привет, ненаглядный, — сказал Ноэл несколько кисло. — Бобби сейчас немного занят — готовится к пробам. — И что, — спросил Айвор так кротко, будто в самом деле был готов немедленно убраться, если Ноэл прикажет, — мне нельзя тут быть? — Ну конечно, тебе можно тут быть, — заверил его Бобби, помогая ему раздеться. Снял пальто из мягкой шерсти с пушистым меховым воротником и отнес к вешалке. Когда помогал размотать амарантовый кашемировый шарф, не удержался и поцеловал тонкие, четко прорисованные губы, понадеявшись, что Ноэл не видит, а если видит, то и плевать. — Тебе нужно тут быть. Я не видел тебя со вчерашнего дня и безумно соскучился. — А помнишь, — ностальгически вздохнул Айвор, — были времена, когда мы с тобой не виделись неделями? — Почему-то тогда это давалось легче, чем сейчас, — признался Бобби. — Чем чаще я тебя вижу, тем тяжелее мне с тобой разлучаться. Наверное, если бы мы жили вместе, я не мог бы отпустить тебя даже в уборную. — Ах, до чего это трогательно, — вставил Ноэл слабым голосом, прерывающимся как бы от слез. Айвор прошел в гостиную и грациозно опустился в кресло. — Раз уж я пришел, — сказал он умоляюще, — может, мне будет позволено выпить чего-нибудь, прежде чем меня выставят обратно на мороз? Бобби отправился на кухню, чтобы приготовить тодди*, но успел услышать, как Ноэл отвечает Айвору: — Ну конечно, в этих стенах тебе позволено все, что угодно, дорогой. Ведь, в конце концов, это ты здесь за все платишь. Снова ворваться в комнату и велеть Ноэлу заткнуться (именно таков был первый порыв Бобби) показалось глупым, тем более, в присутствии Айвора. Ведь нелепо было отрицать, что очаровательная двухкомнатная квартирка на Милфорд-лейн, в двух шагах от дома Айвора, действительно была оплачена им. На сколько месяцев вперед, Бобби так и не смог от него добиться, получая неизменный ответ: “Не забивай себе голову, любовь моя”. Кроме того, Бобби был вынужден принять от Айвора чек на две сотни на всякие личные расходы. Если он начнет орать на Ноэла из-за подобных комментариев, Айвор может подумать, что Бобби не ценит его помощи и стыдится ее. — Я подумываю предложить тебе место моего бухгалтера, дружочек, — сказал Айвор Ноэлу. — Ты всегда лучше всех помнишь, за что я плачу. Бобби принес коктейли, и они с Ноэлом принялись мучить монолог дальше, но в присутствии Айвора сосредоточиться в самом деле оказалось трудно. — То место, где Макс рассуждает о слабостях Каролины, — это самый смешной момент, — объяснял Ноэл. — Но он забавный сам по себе, от тебя особенно ничего не требуется. Произноси его спокойно, без лишних эмоций. Это зрителю смешно, а для Макса обычное дело… Бобби тем временем устроился на полу рядом с креслом Айвора и старательно согревал дыханием его руки. — Айвор ужасно замерз, — объяснил он в ответ на укоризненный взгляд Ноэла. — Тогда другое дело, — кивнул Ноэл с глубокой серьезностью. — Если так, то мы обязаны прерваться и сделать все, чтобы согреть Айвора. — И он сам потянулся к бокалу с коктейлем. — Как дела у Джеффри, Ноэл? — полюбопытствовал Айвор. — Эдди Марш постоянно меня спрашивает о нем, а я не знаю, что ответить, потому что давно уже не видел его. Говорят, он теперь все время проводит с тобой. — Не знаю, кто говорит такую чушь, — отозвался Ноэл ледяным тоном. — Мы с ним видимся иногда, но не более того. Он в полном порядке, насколько я могу судить. Айвор и Бобби переглянулись, пряча улыбки. Ноэл питал огромный пиетет перед аристократией и, похоже, был намерен защищать честь и репутацию Джеффри Амхерста даже в кругу друзей, которые все прекрасно понимали и никого не осуждали. Эта щепетильность веселила Айвора и Бобби тем сильнее, что Ноэл и Джеффри частенько попадались им вдвоем в театрах, ресторанах и барах и при этих встречах всегда старались поскорее улизнуть. — Ноэл, — проникновенно сказал Бобби, не столько желая в самом деле достучаться до него (он понимал, что это нереально), сколько чтобы подразнить, — ты можешь смело рассказать нам все. — Не понимаю, о чем ты, — ответил Ноэл еще более холодно и неприветливо. — Что именно я должен вам рассказать? — О себе и Джеффри, разумеется, — подхватил забаву Бобби Айвор. — Кто из вас признался первым? — Спорим, это был Ноэл, — заявил Бобби, поскольку обсуждаемая персона упорно молчала. — Он у нас такой... инициативный. — Тебе, безусловно, лучше знать, милый. А когда это произошло? Прямо на моей новогодней вечеринке? — Ну нет, — усомнился Бобби, — не так быстро. Им нужно было время, чтобы узнать друг друга получше, они ведь не такие, как мы с тобой, и не кидаются на мужчин при первой встрече. Думаю, все решилось в тот вечер, когда мы застукали их в “Савое”, помнишь? У них были такие лица, когда они нас увидели… — Бобби состроил растерянную и испуганную физиономию и завертел головой из стороны в сторону. — Признание в любви в “Савое”, — мечтательно улыбнулся Айвор. — Как красиво. Все-таки когда твой избранник — настоящий аристократ, это совсем, совсем другой уровень, нам такое и не снилось. А как ты думаешь, у них уже все было? — Ну что ты, они только целовались. К тому же, Ноэл… ну, ты помнишь, я тебе рассказывал. Ноэл до поры до времени слушал их снисходительно и терпеливо, всем своим видом говоря: “Все в порядке. Я жду, когда вам надоест”. Но наконец не выдержал и откашлялся: — Бобби, прости, что я все о своем, но мне хотелось бы вернуться к нашему Максу, потому что, видишь ли, я не могу сидеть у тебя до бесконечности и ждать, когда ты осилишь один-единственный монолог. У меня еще встреча сегодня. — Передавай огромный привет Джеффри, — сладким голосом попросил Айвор. — Непременно, при случае, — Ноэл уже начал понемногу выходить из себя. — Сегодня я встречаюсь не с ним. — Поцелуй его за нас обоих, — Бобби его будто не услышал. — Два раза — за меня и за Айвора. Почему-то мне кажется, что эта просьба тебя не затруднит. — Сколько раз я должен еще повторить, чтобы до вас наконец дошло?! — взорвался Ноэл. — У меня ничего нет с Джеффри Амхерстом! Мы просто друзья! Вы, двое, знаете, что такое “друзья”? Вы понимаете, как это — дружить? Особенно к тебе вопрос, Айвор. Айвор и Бобби восторженно захохотали, довольные тем, что удалось его довести. Они вовсе не со зла смеялись над Ноэлом, наоборот, они были рады за него. Их обоих мучила совесть из-за того, как они обошлись с Ноэлом в свое время, и теперь они испытывали одно лишь облегчение от мысли, что он наконец обрел счастье. Но, господи боже, эти снобизм и чопорность были так потешны! — Да ну вас, — Ноэл взвился с дивана и бросился в прихожую, где принялся торопливо натягивать пальто. — Не понимаю, зачем я только трачу на тебя время, Бобби. Бобби и Айвор принялись извиняться и уговаривать его остаться, клянясь, что имя Джеффри больше не будет упомянуто в их разговорах (не то чтобы они всерьез собирались держать эту клятву), однако Ноэл не сменил гнев на милость и отчалил, весь кипя. — И чем мы займемся теперь? — спросил Бобби у Айвора. — Да, и в самом деле, чем же нам заняться, когда мы наконец вдвоем?.. — Айвор загадочно опустил длинные шелковистые ресницы и облизнул губы, и Бобби понял намек и заключил его в объятия. Возбуждение вспыхнуло мгновенно, как будто его тело было сухим хворостом, в который бросили спичку. Собственная страсть пугала его. Он постоянно беспокоился, что однажды может совсем потерять голову и забыть о том, что нужно заботиться об Айворе. Для него секс с Айвором по-прежнему был сродни священнодействию. Высшее наслаждение он испытывал, когда видел и чувствовал удовольствие Айвора, а не от собственных физиологических реакций. Не было ничего лучше, чем склониться над Айвором и тысячью способов делать его счастливым, пьяным от наслаждения, изнемогающим и насытившимся. И все-таки собственные эгоистические инстинкты были сильны. Он почти забыл себя от удовольствия, когда они еще только целовались, стоя посреди спальни, когда он упивался неповторимым горько-сладким вкусом Айвора, горячей нежностью его рта. Одновременно они раздевались, и, когда были отброшены прочь сорочки и нательные майки и кожа соприкоснулась с кожей, Бобби затрясло от желания. Он целовал шею Айвора и не мог остановиться. Он мог бы посвятить одному лишь этому занятию и час, и два, и три, и ему бы не надоело. Шея Айвора, такая тонкая и беззащитная, если ее высвободить из воротничка и галстучной удавки, была создана самой природой, чтобы ее целовать, и Айвор всегда позволял это, запрокидывал голову, открывал горло с таким покорным и обреченным видом, будто Бобби страшно его мучил. Но ему, в отличие от Бобби, было мало этих поцелуев, и он нетерпеливо расстегнул брюки — и свои, и любовника. Его пальцы, умелые и совершенно бесстыжие, уделяли внимание обоим органам, неспешно скользили вверх-вниз, сомкнувшись в идеально плотное кольцо, и Бобби пришлось задержать дыхание и стиснуть зубы, чтобы не кончить прямо сейчас просто от того, что с ним делали одной рукой. Но когда Айвор захотел опуститься на колени, это стало по-настоящему опасным. Бобби понимал, что взорвется от одного лишь прикосновения его горячего влажного рта, и удержал его, взяв за локти. — Но почему? — жалобно спросил Айвор. Бобби покачал головой, не желая сознаваться в своей слабости. — Я очень хочу, — попросил Айвор еще жалобнее и предпринял новую попытку, но Бобби опять его удержал. — Я сам все сделаю. Айвор смирился, и, похоже, не без тайного удовольствия, потому что ему нравилось, когда Бобби командовал парадом. Эта роль вообще-то была не свойственна Бобби, особенно с Айвором. Айвору Бобби хотел служить, а отдавать приказы у него язык не поворачивался, но он пересиливал себя, раз от него именно этого хотели. Он уложил Айвора на кровать, распластал на покрывале и принялся неторопливо снимать с него оставшуюся одежду. — Кто это у нас такой ужасно мокрый? — игриво спросил он, когда очередь дошла до штанишек из муслина. На тонкой ткани были отчетливо видны пятна. Сочившийся влагой возбужденный член почти прижимался к животу. Айвор зажмурился и прикрылся руками. Вряд ли он испытывал настоящее смущение, но изображал его мастерски. Бобби мягко отвел его руки. — Зачем ты от меня прячешься? — спросил он. — Ты разве не хочешь, чтобы я позаботился об этом бедняжке? Давай, ложись как следует. Продолжая жеманиться, Айвор медленно согнул ноги в коленях и слегка развел их. Бобби самому пришлось раздвинуть их широко, заставив его принять живописную, но не слишком приличную позу. Начал он издалека, пока не прикасаясь даже к члену Айвора, просто поглаживая, целуя, облизывая фантастически гладкую кожу на внутренней стороне его бедер. Это был ответственный момент, от которого во многом зависело, останется ли Айвор довольным. Он страшно любил секс с проникновением. У Бобби не укладывалось в голове, что от этого действительно можно получать удовольствие, будучи в принимающей роли, но факт оставался фактом. Айвор нуждался в продолжительном интенсивном действе, тогда как для Бобби одно исключало другое. Занимаясь любовью так энергично и страстно, как того хотелось Айвору, он был готов кончить уже через полминуты. Чтобы компенсировать недостаток выносливости, он приспособился сочетать разные способы — руками, ртом, посторонними предметами вроде павлиньего пера, которое все еще приносило Айвору просто море удовольствия, особенно если использовать перышко в тот момент, когда он уже достаточно разогрет, нервные окончания вибрируют и все тело обретает просто невероятную чувствительность. Смена способов и позиций позволяла Бобби держаться достаточно долго, чтобы Айвор получал все, что ему было нужно. Но важно было следить за тем, чтобы он не заскучал. Слишком продолжительная прелюдия утомляла его, не принося разрядки. Бобби очень много внимания уделял тому, чтобы дозировать ощущения, постепенно увеличивая их остроту и интенсивность. Пальцами, языком, ртом, ртом и пальцами одновременно. Теперь можно приласкать ягодицы и нежную ложбинку между ними, намекая, что это только начало. — Дай мне крем, любовь моя, — попросил он, спустя еще несколько томительных и сладких минут, и Айвор с готовностью протянул баночку лавандового “Ярдли”, которому сам придумал такое применение, потому что не выносил запах вазелина, а крем от “Ярдли”, помимо приятного аромата, был жирным и медленно впитывался. Внутри Айвор был ужасно нежным и одновременно неподатливым, как очень-очень туго натянутый атлас. Чтобы протолкнуть в него хотя бы один палец, следовало приложить усилие, но это усилие могло повредить тонкие и деликатные ткани. Проблема была еще в том, что по выражению лица и по реакциям Айвора было сложно понять, что он чувствует. Его зажмуренные глаза, кривящиеся или закушенные губы, манера впиваться зубами в костяшки пальцев или уголок подушки могли говорить как об удовольствии, так и о том, что ему неприятно или больно. Когда он вдруг судорожно схватил Бобби за руку — за ту самую руку, которая была занята делом, — хотел ли он, чтобы Бобби прекратил, или это было знаком одобрения? На всякий случай Бобби остановился. К счастью, Айвор сам все объяснил: — Не нужно этих долгих прелюдий. Давай сейчас. — Он нетерпеливо перевернулся на живот. — Ничего не бойся, просто сделай. Возьми меня, изнасилуй меня. Действительно ли он хотел этого — чтобы Бобби лег между его разведенных ног, вытянулся над ним, на нем, и стал толкаться туда, где было так нежно, и хрупко, и в то же время туго? Бобби никогда не льстил себе мыслью, будто является обладателем огромного достоинства, но сейчас собственный член казался ему большим, неуклюжим и потенциально опасным, потому что стремился пробиться внутрь любой ценой, подчинить Айвора себе, использовать его и не слушал сигналов разума. На какое-то время инстинкты взяли верх, и Бобби совершенно забылся. Он сам не мог сказать, сколько времени бездумно получал удовольствие, забыв обо всем, не тревожась о партнере. Опомнившись, он обнаружил, что лежит на Айворе, навалившись всем весом, и тому наверняка тяжело и неприятно, что с ним обращаются так грубо, с такой животной страстью. — Все хорошо, — пробормотал в подушку Айвор, когда Бобби в смущении остановился и приподнялся над ним на руках. — Продолжай, пожалуйста. Он все-таки хотел этого, и Бобби должен был дать ему желаемое. Внутри у Айвора имелись невероятно чувствительные местечки, которые Бобби легко находил пальцами, но членом было сложнее. Все же он попытался, слегка изменил положение тела и угол проникновения. Похоже, угадал, потому что Айвор мгновенно содрогнулся, но Бобби все-таки уточнил: — Так хорошо? — Да, да, еще, только сильнее… На это Бобби не решился, но придумал, как добавить ему сильных ощущение иначе, — пролез ладонью ему под живот, крепко сжал член и принялся двигать рукой быстро и энергично. Этого оказалось достаточно. Айвор сделался горячим как печка, влажные от пота волосы слиплись, спина заблестела от испарины. И вот наконец его семя выплеснулось в ладонь Бобби. Бобби вышел, приподнялся на колени и, глядя на все еще распростертого под ним Айвора, на его узкую гибкую спину и трогательно тощую задницу, довел себя до финала рукой. Той самой рукой, которая была испачкана в семени. Торопливо удовлетворяя себя, он размазал по своему члену эти частицы Айвора. Его собственное семя попало Айвору на поясницу. — Поедешь со мной в Брайтон? — спросил Айвор чуть позже, когда они просто лежали тесно-тесно прижавшись друг к другу и сплетясь всем, чем можно сплестись. Их прерывистое лихорадочное дыхание успокаивалось в унисон. — В пятницу. В Брайтоне должны были на протяжении недели давать концерты три певички, приятельницы Айвора, а он сам был приглашен аккомпанировать, потому что репертуар по меньшей мере наполовину состоял из его сочинений. — У меня пробы в субботу, — напомнил Бобби. — Да и черт с ними, — Айвор игриво взъерошил его волосы. — Но, Айвор, мне действительно надо попасть в эту постановку. — Ты опять за свое? — Айвор с недовольным видом приподнялся на локте и воспротивился, когда Бобби хотел уложить его обратно. — Нет, милый, нет, — торопливо ответил Бобби. — Но это отличная роль как раз для меня. Вернуться на сцену в ней — это будет идеально. Я актер и не хочу бросать свое дело. Ты сам все время говоришь, какая у меня прекрасная профессия. Ну так вот, я тоже ее люблю. И потом, мне надо чем-то заниматься, пока ты работаешь. Он, конечно, кривил душой. Ему просто-напросто была нужна сейчас любая роль, чтобы наконец-то обзавестись собственными средствами и, в свою очередь, делать что-нибудь для Айвора, баловать его, покупать подарки. Но сама по себе актерская профессия была ему не то чтобы неинтересна совсем, но отступила на второй план теперь, когда у него был Айвор. Все на свете было второстепенным по сравнению с Айвором. И что в этом плохого? Почему любовь не может быть смыслом жизни? — Впереди еще много премьер и много возможностей, — ответил Айвор. — Ну пожалуйста, поехали со мной! Ты знаешь, что со мной бывает, когда тебя нет рядом. Мне грустно и одиноко, и тогда я страшно напиваюсь, а потом лежу полумертвый, и некому даже дать мне глоток воды. — Айвор снова лег в объятия Бобби, положил голову ему на плечо. — Я-то надеялся, что теперь, когда кончилась война, мы больше никогда не расстанемся надолго. Разумеется, Бобби сдался и поехал в Брайтон и не пожалел. Если Айвору приходилось еще и работать там, то для него эта поездка была только каникулами, сплошной чередой развлечений. Они начались еще в поезде, когда Айвор, Бобби и три певицы напились шампанского, заперлись в купе и принялись играть в карты на раздевание. Потом были ужины в фешенебельных курортных ресторанах и танцы и бесконечные коктейли в ночных клубах. В Айвора по уши влюбился импресарио, организовавший концерты, — моложавый и донельзя аристократичный джентльмен. Бобби нашел, что все это ужасно смешно, но Айвору знаки внимания от импресарио по непонятным причинам досаждали, и однажды в ночном клубе, где тот перебрал и стал особенно настойчив, Айвор позвал Бобби и сказал, что хочет вернуться в отель. Когда Бобби шутил над этой историей, он злился и огорчался, что было необъяснимо - в Айвора постоянно все вокруг влюблялись, и он мог бы уже привыкнуть к этому и не принимать так близко к сердцу. Когда они вернулись в Лондон, у Айвора возникла новая фантазия - отправиться в Нью-Йорк просто так, чтобы развеяться, ведь теперь путешествие через океан наконец-то было безопасно. Бобби пытался возражать, что он сейчас не в том положении, чтобы развеиваться, наоборот, ему надо собраться и найти работу. Его решимости хватило дней на десять. Айвор дулся, кис и устраивал сцены, и Бобби скоро уже был готов на все, чтобы вернуть ему хорошее расположение духа. — Только пообещай, — сказал он, — что, когда мы вернемся, я по-настоящему займусь своей карьерой, и ты не будешь мне мешать и обижаться на меня. Айвор тут же поклялся в этом и обещал, что задействует все свои связи, чтобы добыть для Бобби самые вкусные ангажементы. Любая роль, сказал он, какую ты захочешь, будет твоя. Ах, как жаль, что Бобби не умеет петь, тогда Айвор сам бы сочинил для него что-нибудь. Ноэл, когда узнал о грядущем вояже в Нью-Йорк, был просто в ужасе. — Мне интересно, — сказал он, — что ты собираешься делать, если он разлюбит тебя? На что ты будешь жить без его денег, например? Бобби пожал плечами. В этом случае (который, к счастью, представлялся невероятным, ведь Айвор уже столько времени любил его вопреки всем скептическим прогнозам, которые щедро раздавали их общие знакомые, и его любовь не уменьшалась) было неважно, на что он будет жить, потому что он не собирался жить вовсе. Без Айвора его существование просто закончится. Айвор — Вот и айсберги, о которых вы меня спрашивали, сэр, — сказал Чарльз Энвелл, третий помощник капитана на трансатлантическом лайнере “Ланкастрия”. — Хотите взглянуть? — и протянул Айвору бинокль. Айвор прильнул к окулярам, но не смог поймать в объектив ничего, кроме голубого-голубого неба. Мистер Энвелл встал у него за спиной и принялся объяснять, как фокусировать бинокль, помогая крутить колесики, так, что их пальцы соприкасались, и, несмотря на перчатки, каждое прикосновение покалывало Айвора будто иголочками. Привлекательных мужчин на “Ланкастрии” было столько, что хоть не выходи из каюты от греха подальше. В ресторане за соседним столиком сидел высоченный загорелый теннисный чемпион, который все посматривал в сторону Айвора и Бобби с многозначительным видом. В курительной комнате Айвор случайно разговорился с элегантно седеющим джентльменом с орлиным носом и большими темными глазами, который спросил, не является ли Айвор кинозвездой, потому что его лицо кажется ужасно знакомым. В баре ему попалась на глаза парочка вроде них с Бобби, только чуть постарше, годам к тридцати, должно быть. Оба были хороши, но явно подустали друг от друга, потому что все время глядели по сторонам, и Айвор был точкой, в которой чаще всего сходились их рассеянные скучающие взоры. Но среди всего этого изобилия третий помощник капитана Чарльз Энвелл был самым привлекательным - не в последнюю очередь благодаря своей красивой белоснежной форме, но симпатичное и открытое молодое лицо, голубые, как небо над Атлантикой, глаза, веселая белозубая улыбка и подтянутая фигура были дивно хороши сами по себе. В ходе мучительной борьбы с самим собой Айвор согласился с тем, что нет ничего дурного, если он раз-другой просто поболтает с третьим помощником. Обычный короткий разговор и ничего больше! Возможно, мистер Энвелл был просто общительным и дружелюбным малым, но Айвору упорно казалось, что он с подозрительным энтузиазмом ответил на его попытки к сближению. На третий день плавания между ними сложилось что-то вроде дружбы, и разговор об айсбергах произошел уже по инициативе мистера Энвелла. Айвор его даже не заметил сначала. Он просто прогуливался по палубе, коротая время, пока Бобби писал письма (он писал их еще и за Айвора, что было очень благородно с его стороны), и третий помощник разыскал его сам. Наконец Айвору удалось навести бинокль на скопление ледяных гор. В ярком солнечном свете они сияли как исполинские алмазы - сияли опасным, смертоносным блеском. — И правда, айсберги, — ахнул он и торопливо всучил бинокль обратно мистеру Энвеллу. — Даже смотреть страшно. — Не бойтесь, сэр, — мистер Энвелл сделал такое движение, будто хотел успокаивающе приобнять его, но вовремя опомнился и просто отряхнул нарядный китель от невидимой пылинки. — Мы оставим их далеко по левому борту. “Ланкастрия” вовремя получила ледовое предупреждение и изменила курс. — Что это вы высматриваете? — Бобби вдруг вынырнул из-за их спин и встал у борта, поправляя на шее теплый шарф и застегивая пальто. Айвору показалось, что мистер Энвелл как-то сник при его появлении, а может, он приписал мистеру Энвеллу свою собственную досаду из-за того, что Бобби нарушил их тет-а-тет. — Айсберги, — ответил он с преувеличенным энтузиазмом, скрывая эту досаду, которую не должен был испытывать. — Хочешь посмотреть? Мистер Энвелл вежливо протянул Бобби бинокль, но не встал сзади него и не помог ему крутить колесики, просто подсказывал на словах, что нужно делать. Видно было, что он сам уже потерял интерес к демонстрации айсбергов и просто оказывает любезность пассажиру первого класса, как это вменялось ему в обязанность. Айвор тоже потерял интерес и потащил Бобби в каюту: — Пойдем отсюда. Мне не по себе от мысли, что за бортом плавают айсберги. — Вообще-то безопаснее оставаться на палубе, поближе к шлюпкам, — поддразнил его Бобби, но послушно умолк, когда Айвор сердито прикрикнул на него: — Прекрати! Они вернулись в каюту, где Бобби вызвал стюарда и заказал коктейли. — Это поможет тебе забыть об ужасных айсбергах, — пообещал он, присел рядом с Айвором на диван и нежно взял его руку. — Кстати, что ты думаешь насчет бриджа? Я случайно познакомился с двумя забавными ребятами, они пригласили нас сыграть как-нибудь. — Это не те две феечки, которые вечно носят одинаковые галстуки? — с подозрением осведомился Айвор, борясь с желанием высвободить руку и отсесть подальше. Любовные жесты Бобби именно сейчас страшно раздражали, но он знал, что это временное настроение, оно пройдет, поэтому надо просто проявить немного терпения. — Они, — признал Бобби, хитро улыбнувшись. — Мне кажется, у нас мог бы получиться милый квартет. — Ну уж нет! — испугался Айвор, прекрасно понимая, к чему это может привести. — Почему? — удивился Бобби. Ему, как всегда, хотелось заводить знакомства и веселиться. — Я подумал, тебе скучно целую неделю быть только вдвоем и ни с кем не общаться. — А тебе скучно вдвоем? В таком случае, можешь сам общаться с кем хочешь. Бобби, как всегда, полный ангельского терпения, поднес его руку к губам. — Что это? — спросил он мягко, целуя пальцы Айвора один за другим. — Неужели ты ревнуешь? Ты с ума сошел? Для меня не существует никого, кроме тебя. Я удовольствием проведу все время плавания только с тобой, хоть запремся в каюте и не будем выходить вовсе. В этот момент раздался стук в дверь — это принесли коктейли. Пока стюард (проклятье, он тоже оказался симпатичным юношей) ставил бокалы на стол и принимал от Бобби чаевые, Айвор придумал крайне удачный, как ему казалось, ответ. Он улыбнулся от удовольствия при мысли о том, как удачно все может сложиться, если они с Бобби сейчас будут откровенны друг с другом. — Ты был прав, — сказал он Бобби, когда за стюардом закрылась дверь. — Ревновать страшно глупо. Я ни за что не стану тебя ревновать, даже если ты в самом деле решишь… ну… что немного разнообразия не помешает. Бобби опешил и несколько раз часто моргнул. Он, конечно, был актером, но в данном случае его удивление и недоумение казалось вполне искренним. — Я никогда так не решу, — ответил он. — Но если вдруг… — примирительно улыбнулся Айвор. — Не вдруг. — Но в этом, пожалуй, нет ничего дурного. Вспомни, сколько пар так живут. — Это отвратительно, — заявил Бобби с непоколебимой убежденностью, которую проявлял нечасто, обладая вообще-то довольно гибким и податливым характером. — Что это тебе в голову взбрело? На тебя айсберги так подействовали? Айвор не стал спорить и смирился с тем, что на “Ланкастрии” будут развлекаться все, кроме него. Роскошная атмосфера первого класса, праздность, замкнутость пространства, возможность завязать легкое знакомство с человеком, которого, сойдя на берег, больше не увидишь - все это создавало благоприятную обстановку, и Айвор на каждом шагу замечал, как вокруг него закручиваются водовороты маленьких интрижек. Пассажиры, отправившиеся в плавание с законными супругами, взирали на это с затаенной тоской, и Айвор впервые в жизни был одним из них. Он старался возделывать свой сад по примеру Констанс и не мог отрицать, что этот сад приносит прекраснейшие плоды. Бобби был идеален. Он был просто чудо. Айвору безумно нравилось доставлять ему маленькие и большие удовольствия и видеть его счастливым. Это было верным признаком настоящей любви, разве нет? Но Бобби не мог удовлетворить его потребности в смене впечатлений, азарте и волнении. Каждое знакомство было новой ролью или, скорее, кусочком другой жизни, которой Айвор мог жить полчаса, или день, или неделю, а потом возвращаться к своему прежнему существованию. Он любил приключения. Ему нравилось строить предположения: каким окажется следующий - опытным или скромником, грубым или нежным, быстро ли он кончит или будет нетороплив и обстоятелен? Жизнь стала удручающе пресной. На первых порах Айвору удавалось успокаивать себя, объясняя свою растущую неудовлетворенность тем, что Бобби служит в госпитале и они видятся редко. Немудрено, что ему вечно чего-то не хватает. Но теперь Бобби постоянно был рядом, и оставалось только признать, что неудовлетворенность тоже будет постоянной. Айвор пытался добрать столь необходимых ему новых впечатления другими способами - приемы и танцы, загородные вечеринки, покупки на Сэвил-роу, обеды в “Савое”, театральные премьеры, путешествия. Все это превращало жизнь в бесконечный пестрый узор, но не решало основную проблему. Поездка в Нью-Йорк тоже была предпринята Айвором главным образом для смены обстановки, однако и она, похоже, не помогала. Неужели с ним что-то не так? Неужели справедливы обвинения в том, что он просто неспособен любить, обвинения, которые он слышал в свой адрес бессчетное множество раз? Он не хотел в это верить. Он думал о Констанс и Джулиане, об их прекрасной любви… но тут же каверзный внутренний голос напоминал о том, что Джулиан как минимум однажды не устоял перед искушением на стороне. На восьмой день плавание завершилось. Нью-Йорк оказался даже грандиознее, чем они ожидали. Целый день прошел в зачарованном блуждании среди небоскребов и сверкающих витрин. Итальянские кварталы. Китайские кварталы. Через несколько часов ноги начали отниматься, а головы кружились. — Как мы осмотрим здесь все за десять дней? — воскликнул Бобби. — Нам необязательно уезжать через десять дней. Можем задержаться еще, если захочешь, — предложил Айвор, любуясь его восторгом. Бобби умел наслаждаться жизнью как никто другой, поэтому его хотелось радовать и радовать, показывать ему все новые чудеса. Ему непременно надо было попробовать все, что попадалось ему на глаза. По его настоянию они сделали круг на колесе обозрения, купили с уличного лотка китайские печенья с предсказаниями и занимались другой веселой ерундой. Но сейчас Бобби сразу перестал радоваться и укоризненно взглянул на Айвора, поджав губы. — Я ведь не заставляю тебя, — Айвор примирительно сжал его локоть. — Я говорю: “Если захочешь”. — Здесь дело не в том, чего я хочу, а в том, как я должен поступить. Ты это знаешь. — Ладно, ладно. Если у нас всего десять дней, давай ускоримся. Вечером они посмотрели оперетту “Гадалка” на Бродвее и, хотя были уже в полнейшем изнеможении, сделали над собой последнее усилие и поужинали у Дельмонико. Когда они добрались до своего отеля, Бобби сразу отправился в постель. — А ты почему не ложишься? — спросил он, когда вышел из ванной в халате и обнаружил, что Айвор все еще сидит в гостиной, даже не сняв ни одной детали вечернего костюма, и курит, погруженный в свои мысли. — Не хочу пока. — Айвор удобно вытянул ноги на диванный валик, но тут же убрал их, когда Бобби подошел и хотел снять с него ботинки. — Ты разве не устал? — удивился Бобби. — Не слишком. Ложись, я скоро приду. В действительности Айвор, конечно же, устал, но возбуждение от множества новых впечатлений было сильнее усталости. Очаровательный марш из “Гадалки”, фирменный лобстер из “Дельмонико”, сапфиры из Van Cleef & Arpels (которые он непременно купит завтра, это решено!), красные китайские фонарики, вид на город со смотровой площадки Вулворт-билдинг - все это и еще тысячи самых разных образов смешались в его сознании и не давали покоя. Он знал, что ни за что не уснет сейчас, а лежать в постели и пялиться в темноту, когда ты весь до такой степени переполнен мыслями и ощущениями, что прямо вибрируешь от них, было бы невыносимо. — Я не смогу уснуть без тебя, — Бобби наклонился к нему за поцелуем. — Еще как сможешь, — улыбнулся Айвор и погладил его по щеке. — Ты готов уснуть уже сейчас. — Ну пойдем со мной. — Я хочу немного почитать. — Почитаешь в постели. — Я буду тебе мешать. Милый, в самом деле, нам не обязательно всем на свете заниматься только вместе, правда же? Ты ужасно хочешь спать, так ложись скорее. Бобби в самом деле с трудом удерживал голову вертикально, поэтому его сопротивление было недолгим, и он в конце концов отчалил в спальню, попросив Айвора разбудить его, если что-нибудь понадобится. Айвор же, оставшись в одиночестве, подошел к окну и полюбовался морем огней внизу. Этот невероятный город не спал никогда. Больше того, жизнь, которая бурлила в нем сейчас, была еще увлекательнее, еще соблазнительнее, нежели днем. Айвор успел это заметить, когда такси везло их из “Дельмонико” в отель мимо баров, кабаре, дансингов, отелей с дурной репутацией. Перед отплытием в Нью-Йорк Айвор, как подобает путешественнику, просил у своих друзей, бывающих за океаном, рекомендательные письма и советы, что следует непременно посетить, и сразу несколько человек упомянули бар в отеле “Ритц Карлтон”, любимый джентльменами с особыми пристрастиями и очень фешенебельный, что значило - никакой швали, сутенеров, малолетних преступников и прочих темных личностей, из-за которых Айвор почти не посещал подобные места в Лондоне. Он постарался выбросить из головы эти мысли и забыться за чтением. Открывал один за другим модные романы и сборники стихов, которыми Эдди Марш снабдил его в дорогу, но ни на одном так и не смог сосредоточиться. В конце концов он встал и пошел в спальню, твердо решив лечь и постараться уснуть. Бобби крепко спал на боку, накрывшись одеялом по самые уши, и даже не пошевелился, когда приоткрылась дверь. Наверное, не проснется до утра. А это значит… Это значит… Айвор вернулся в гостиную. Нервно поправил галстук-бабочку перед зеркалом, размышляя, стоит ли. Потом решился, накинул пальто и выскользнул за дверь номера. Бар в “Ритце” на первый взгляд оказался совершенно обычным, с типичной для таких мест публикой - дружескими компаниями, одинокими пьянчугами, достающими вежливых барменов путаными разговорами, и демонстративно скучающими дамами полусвета. Айвор был разочарован, но, к счастью, прежде чем развернуться и уйти, заметил дверь с табличкой “Только для джентльменов”. Он сунулся туда и убедился, что на этот раз попал по адресу. В резервации для джентльменов было многолюдно, но тихо. Посетители в основном сидели поодиночке (что естественно, если ты пришел познакомиться), медитативно курили и поглядывали по сторонам. Все эти рассеянные взгляды мгновенно сфокусировались на Айворе, который минуту помедлил у входа, давая всем заинтересованным возможность оценить себя и заодно выбирая место, где можно расположиться и раскинуть сети. Как же давно он не охотился! Возбуждение волнами прокатывалось по телу, лаская кожу под одеждой, как павлинье перышко в руках Бобби. В других обстоятельствах он бы сел где-нибудь в стороне и ждал интересных предложений, из которых неторопливо выбрал бы самое стоящее. Но сейчас у него не было времени на ритуалы, и он просто высмотрел у стойки первый же более-менее подходящий объект и приземлился рядом. Мужчине было на вид от тридцати до сорока, и он был представителем немецко-скандинавского типажа - длинный и с длинными конечностями, сухопарый, с рублеными чертами лица и короткими светлыми волосами. Густые и почти сросшиеся брови придавали ему немного суровый вид, что показалось Айвору привлекательным. Хороший костюм, изящная золотая цепочка, спускавшаяся из нагрудного кармана, галстучная булавка и перстень на безымянном пальце создавали флер солидности, и это тоже было хорошо. Когда Айвор опустился на соседний стул, мужчина покосился на него немного недоверчиво, как бы спрашивая, за что ему привалило счастье. Айвор достал сигарету. Хотя при этом он подчеркнуто не глядел на сидящего рядом, знак к сближению тот расценил правильно и сделал ответный ход - поднес зажженную спичку, сказав при этом: — А я-то думал, вы собираетесь заставить всех здесь соперничать за ваше внимание. — Я должен спешить, — честно объяснил Айвор, заставив мужчину рассмеяться. — Опаздываете на какой-нибудь лайнер до Ливерпуля с пафосным названием? — шутливо спросил он, вслушавшись в произношение Айвора. — Можно считать, что так. — Тогда давайте переходить к сути. Меня зовут Дирк. — Айвор. — Я был уверен, что вы носите очень красивое имя. Итак, Айвор, позволите угостить вас? Или — предложение для тех, чей лайнер в самом деле отчаливает на рассвете и каждая минута дорога, — у меня снят номер в этом самом отеле. Как раз для таких случаев. Айвор медленно опустил сигарету в пепельницу и загасил. — Я предпочел бы переместиться в номер, если вы не против. О, это давно забытое удовольствие — первые минуты даже не знакомства, знакомством это не назовешь, но просто поверхностного взаимного изучения перед перепихом! Они поднимались на лифте и в молчании разглядывали друг друга. Айвор видел по лицу Дирка, становившемуся с каждой секундой все серьезнее и напряженнее, что нравится ему все больше и больше, что в Дирке растет нетерпение, которое, как плющ, постепенно опутывает и его самого. Под темным твидовым костюмом этого было не видно, но наверняка у Дирка уже начал вставать. У Айвора точно начал. Слегка улыбаясь в предвкушении, он пытался угадать форму и размеры Диркова достоинства, как в детстве гадал, что ему подарят на день рождения или на Рождество. При виде его улыбки Дирк слегка прикусил нижнюю губу. — Давай разденемся, — предложил Дирк, когда они наконец оказались в номере. И они сняли с себя всю одежду, стоя напротив и изучая друг друга. Это деловитое быстрое раздевание было откровенно и обезличено. Они были как чужие, действовали независимо, не помогали друг другу, не разговаривали. Не верилось, что эти два незнакомца действительно собираются заниматься чем-то вместе. И это было как раз то, в чем Айвор так сильно нуждался. Член у Дирка был, пожалуй, тонковат, зато тело неплохое - сухое и жилистое, поросшее курчавой светлой шерстью. Но главное, это был не Бобби, а другой мужчина, с другим запахом, другим вкусом кожи, слюны и спермы, другим весом и другими ощущениями от его прикосновений, другими привычками и предпочтениями, и это сразу сделало его безусловно желанным в глазах Айвора. Они начали с хорошего, тщательного взаимного отсоса. Дирк действовал жестко и жадно, но сейчас это было то, что нужно. Потом он захотел трахнуть Айвора, и Айвор ему позволил. Он был покорным и удобным и с полнейшей готовностью выполнял желания Дирка. Сейчас ему хотелось именно этого - просто стать источником чужого удовольствия, отдать себя ему, и пусть пользуется сколько хочет. Дирк кончил очень бурно, с протяжными стонами и громкими вскриками. — Мы увидимся еще? — спросил он, когда Айвор, отдышавшись, сел на кровати и принялся одеваться. — О нет, лучше не надо. — Айвор, морщась, с трудом вдевал мелкие перламутровые пуговки рубашки в тугие петли. — Но почему? — Дирк выбрался из-под одеяла и сел рядом с ним. — Я что-то сделал не так? Тебе не понравилось? Айвор встал и подошел к трюмо, чтобы повязать галстук перед зеркалом. — Дело в том, что я путешествую со своим другом. Если я заведу привычку исчезать куда-то и оставлять его одного, это его обидит. Зеркало отразило омрачившееся лицо Дирка. — Можем проводить время втроем, — предложил он, подумав. — Я не возражаю против твоего друга. — Боюсь, он будет возражать против тебя, — рассмеялся Айвор. — Ему необязательно знать, что между нами произошло. Скажешь, что я просто твой знакомый. Я буду нем как могила. Айвор промолчал и постарался ускорить процесс одевания, уже не заботясь о том, чтобы разгладить все складки и застегнуть все пуговицы. Только бы слинять поскорее. На его взгляд, их с Дирком встреча была законченным произведением в своем жанре. Ну почему им всем вечно нужно продолжение? — Я могу показать тебе Нью-Йорк, о котором не пишут в путеводителях, — предложил Дирк. — Кстати, у меня в пятницу вечеринка только для своих. Дом на берегу океана, место уединенное, можно ни о чем не беспокоиться. Приходи один или с другом, как хочешь. Как был, голый, он подошел к бюро, написал адрес на бланке отеля, затем приблизился к Айвору и опустил бумажку в его жилетный кармашек. — Ты должен непременно прийти. Тебе понравится. Или, если у тебя возникнут другие идеи, можешь оставить записку для меня у здешнего портье. Я часто бываю в этом отеле. Вернувшись восвояси, Айвор вовремя заметил выбивающуюся из-под двери номера полоску света, которая означала, что Бобби, вопреки ожиданиям, проснулся. Поэтому он помедлил в гостиничном коридоре, чтобы привести в порядок одежду и кое-как пригладить растрепанные волосы, распределяя по ним остатки бриолина. Чувствовал он себя при этом крайне глупо, как муж из второсортной комедии, неуклюже пытающийся замаскировать от законной мегеры следы своих похождений. Айвору казалось даже, что он слышит дружный хохот из зрительного зала. Это было страшно унизительно. Все в нем сопротивлялось необходимости скрываться и юлить. Какого черта? Почему он не вправе распоряжаться собой? Что за гадость все-таки эти “серьезные отношения”. — Где ты был?! — воскликнул Бобби, когда Айвор проскользнул в номер и старательно изобразил удивление на лице: “Ой, надо же, ты проснулся!” Бобби не только проснулся, но даже оделся, будто собирался бежать на улицу и искать свою пропажу по всему Нью-Йорку. — Мне не спалось, и я решил пойти и выпить чего-нибудь, — ответил Айвор, подпустив в голос удивления. Он как бы недоумевал, из-за чего сыр-бор. — Ты был такой усталый, что я не стал тебя будить. — Среди ночи?! — А почему нет? Здесь не Лондон, все бары работают до утра. — Это же опасно! — продолжал заходиться Бобби. — Преступность тут тоже не как в Лондоне, к твоему сведению, а гораздо серьезнее! Я так испугался, когда проснулся, а тебя нет! Айвор тем временем погасил люстру и включил торшер. Ему не хотелось показываться Бобби при ярком свете — тот мог заметить в его облике что-нибудь подозрительное. Но Бобби и в полумраке не утратил наблюдательности. — С тобой точно все в порядке? — уточнил он, подойдя к Айвору поближе и внимательно приглядываясь. — Абсолютно, — ответил Айвор, однако не мог больше удерживать маску спокойствия и невинности и отступил на несколько шагов. — А что может быть не в порядке? — Не знаю. Ты выглядишь странно, — Бобби снова шагнул к нему. — Айвор, расскажи, пожалуйста, что происходит? Что за исчезновения по ночам? — Вот что, Бобби: я очень тебя люблю, но я не собираюсь прожить всю оставшуюся жизнь, не отходя от тебя ни на шаг, — разозлился Айвор. Он ведь лгал не ради себя, а ради Бобби, потому что правда разбила бы тому сердце. Бобби мог быть так любезен и проглотить это, а не заставлять его лгать дальше. — Ты тоже можешь при случае сходить развеяться, и я не стану тебя допрашивать. — Я тебя не допрашиваю, — страстно возразил Бобби. — Просто странно, что ты меня даже не предупредил. — Если бы я тебя предупредил, ты бы увязался за мной. А мне иногда нужно побыть одному, понимаешь ты это или нет? — Айвор… — Я устал и хочу лечь, — ловко обогнув Бобби, Айвор скрылся во второй спальне, которой они не собирались пользоваться, но которая так неожиданно пригодилась. Бобби, конечно же, бросился за ним, и Айвору пришлось захлопнуть и запереть дверь. — Айвор? — Бобби принялся дергать ручку. — Почему ты заперся? Прошу тебя, не надо так. — Я же сказал, я хочу спать! — Айвор бессильно упал на кровать, смяв идеально гладкое покрывало и симметричные горки подушек. Он в самом деле устал, и каждая секунда этой ссоры утомляла его все больше и больше. — Но почему ты не хочешь спать со мной? Я обидел тебя? Прости, прости меня! Айвор! Только не сердись! Любовь моя, пожалуйста, открой! Бобби, похоже, испугался не на шутку. Айвору было жаль его, но если впустить его сейчас и помириться, он полезет обниматься и целоваться и поймет, чем занимался Айвор во время своей таинственной ночной отлучки, - по запаху, по беспорядку в одежде, особенно в белье, которое Айвор надел на грязное тело. Будет только хуже. — Бобби, — Айвор постарался говорить как можно мягче, — я не сержусь, я просто хочу побыть один сейчас, ладно? Завтра утром все будет как раньше, я обещаю, но сейчас оставь меня. Мягкий тон не успокоил Бобби. Раздался шорох костюмной ткани - кажется, он всем телом прижался к двери. — Но я не могу оставить тебя так, Айвор. Пожалуйста, мне страшно. Я не верю, что ты не сердишься, иначе почему ты не хочешь меня видеть? Не мучай меня, Айвор, я уже достаточно наказан. Айвор счел, что единственный способ сократить эту прискорбную сцену - не отвечать ничего. Поэтому он просто сидел в молчании, пока бедный Бобби не утратил всякую надежду и не прекратил дергать ручку и умолять впустить его. Однако далеко Бобби не ушел. Когда Айвор наутро, а вернее, уже около полудня, вышел из спальни, выспавшийся и смывший все ночные грехи под душем, бедняжка приподнялся с дивана в гостиной. Его одежда была мятая, волосы всклокочены, лицо бледное. Было видно, что он-то не уснул ни на секунду. Айвор просто присел на диван рядом с ним. Его пижама и халат остались в другой спальне, поэтому ему пришлось спать обнаженным, а сейчас он был закутан на манер античного одеяния в атласное покрывало. Покрывало скользило и спадало, но в данном случае это было даже уместно, поскольку, как надеялся Айвор, могло улучшить настроение Бобби. — Это была самая ужасная ночь в моей жизни, — прошептал Бобби, опустив голову. Айвор нежно обнял его обнаженными руками. — Но почему? Глупый, глупый Бобби. Я ведь сказал, что не сержусь на тебя. — Я так боюсь тебя потерять, — выдохнул Бобби и уткнулся лицом в его шею. — Дорогой… — растроганно вздохнул Айвор, удивляясь, как сильно этот мальчик любит его. Ладно еще, если бы Бобби был каким-нибудь сумасшедшим романтиком, экзальтированным и патетическим, но нет, он оставался обычным, земным юношей. И все-таки была ему присуща удивительная сила и искренность чувств. — Я всю ночь думал: вдруг ты устал от меня? Вдруг я слишком сильно цепляюсь за тебя? — Прекрати нести чушь. Я просто захотел одну-единственную ночь спать отдельно. — Но это не могло случиться вот так - ни с того, ни с сего! Я знаю, что обидел тебя этим идиотским допросом. Я не имел никакого права тебя допрашивать. — Нет, Бобби, это я виноват, — Айвор вдруг устыдился. — Я должен был хотя бы оставить записку, а не исчезать молча. Но я не подумал, что ты можешь проснуться. Прости меня. — Тебе не за что извиняться, — Бобби с нежностью взял его лицо в ладони. — Это я должен просить прощения. А ты ангел. — Он рассмеялся нервно, как смеются люди, отходя после пережитой опасности. — Ты не поверишь, что я себе навоображал, когда проснулся и увидел, что ты исчез. Я подумал: вдруг ты нашел себе кого-нибудь другого? Мне все это так ясно представилось. Я стал прикидывать, где вас найти и… Даже не знаю, что дальше я стал бы делать. Боже, какой я идиот. Айвор даже вздрогнул, пораженный этой фантастической проницательностью любящего сердца. — Бобби, — серьезно сказал он, — я люблю одного тебя. Повторяй себе это почаще, когда опять накатит. Бобби покачал головой. — Наверное, я просто не могу поверить в это до конца. Что ты во мне нашел? Чем я заслужил тебя? Айвор поцеловал его хищным горько-сладким поцелуем, вложив всю возможную убедительность в этот безмолвный ответ. Остаток дня они провели, милуясь в номере. Бобби, кажется, совершенно позабыл о том, что за стенами отеля лежит огромный неисследованный город, но Айвор помнил. Особенно ему не давали покоя посулы Дирка показать Нью-Йорк, о котором не пишут в путеводителях. Конечно, сводить Дирка с Бобби было рискованно. Кто мог гарантировать, что Дирк в самом деле будет молчать? Но вероятность осложнений такого рода придавала всей затее особую прелесть. Нестерпимо захотелось проверить, как поведет себя Дирк, догадается ли Бобби? Айвор решил принять приглашение на пятничную вечеринку. Бобби можно наплести, что Дирк их позвал, получив рекомендательное письмо от кого-то из лондонских знакомых. Уговаривать Бобби наверняка не придется. Быть такого не может, чтобы он отказался пойти на вечеринку. — Мы можем как-нибудь увидеться вдвоем, без него? — негромко спросил Дирк, когда они с Айвором сидели на бортике прохладного бассейна, в то время как Бобби плескался под горячим душем. — Чем тебе не нравится Бобби? — притворно удивился Айвор, про себя наслаждаясь мучениями Дирка. — Ничего не имею против Бобби, но пока он маячит поблизости, мне с тобой даже поговорить нельзя. — Разве мы не разговариваем? — удивился Айвор еще притворнее и еще сильнее. Дирк отвернулся с раздосадованным видом человека, которые знает, что угодил в ловушку, но ничего не может с этим поделать. — Зачем тебе понадобилось знакомиться со мной, если ты так любишь своего Бобби? — Но ведь мы оба получили удовольствие, — вкрадчиво напомнил Айвор. — На что ты жалуешься? Дирк ван Вилет был представителем старой нью-йоркской семьи. У него был огромный дом с садом в северной части Лонг-Айленда, которому Айвор страшно позавидовал, когда побывал там на пятничной вечеринке. Особенно ему понравился бассейн. Сколько возможностей он открывал - от элегантных приемов с шампанским у воды, в которой отражаются звезды и огоньки праздничных фонариков, до более рискованного времяпрепровождения в узком понимающем кругу. Дирк подтвердил, что любит загорать тут с друзьями голышом. К сожалению, до лета было далеко, поэтому воспользоваться бассейном не удалось, и все веселье происходило в доме. Айвор вообще-то был не из тех терзаемых алчностью маньяков, которые вечно стремятся заработать, урвать, захапать побольше, и до сих пор был доволен своими доходами. Но после приема у Дирка не проходило и дня, чтобы он не вспомнил дом с бассейном и не вздохнул о том, что у него, по-видимому, никогда такого не будет. Даже если он начнет жестко экономить и считать каждый пенни (впрочем, сама мысль об этом внушала ему непреодолимое отвращение). Даже если возьмет ссуду в банке. После вечеринки Дирк, как и обещал, стал для Айвора и Бобби гидом по подпольному Нью-Йорку. В качестве награды он явно рассчитывал на повторение того, что у них с Айвором однажды было, но отъезд туристов домой в Англию уже маячил на горизонте, а Дирк так и не приблизился к цели. Не то чтобы Айвор перестал хотеть разнообразия, но Дирк - это ведь не разнообразие, это уже разведанная территория, поэтому ради него уж точно не стоило рисковать душевным спокойствием милого Бобби, устраивая новые загадочные исчезновения или обжимания по углам у Бобби за спиной. Пару раз Дирк в порыве отчаяния намекал, что готов рассказать Бобби все, но так и не решился на это, должно быть, понимая, что в этом случае больше не увидит Айвора и лишится даже призрачной надежды. В Нью-Йорке их склонности могли привести в тюрьму так же, как и в Лондоне, но почему-то здесь люди все равно чувствовали себя свободнее и развлечений было больше. Бары, дансинги и бордели можно было найти и в Лондоне (хотя, на взгляд Айвора, в Нью-Йорке эти места были шикарнее и разнообразнее), но о подпольных кинотеатрах, в которых крутили порнографические фильмы, а также о лавках, в которых продавались грязные картинки и приспособления для постельных утех, в Лондоне приходилось только мечтать. Если подобные места и существовали, то они были засекречены настолько, что Айвор о них никогда не слышал. В тот день Дирк привел их в бани, которые, пожалуй, стали для них самым впечатляющим аттракционом в Нью-Йорке. Сперва это казалось даже диким - парилки, душевые, пространство вокруг бассейна и сам бассейн были заполнены обнаженными телами, которые без стеснения совокуплялись или просто дрочили у всех на виду и не возражали, если другие останавливались посмотреть, а то и присоединиться. Одиночки неприкаянно бродили в поисках пары, а найдя таковую, удовлетворяли свое желание прямо на месте. Отовсюду сквозь плеск воды и звон душевых струй слышались вздохи, гортанные стоны, вскрикивания и влажные шлепки. Все это было довольно-таки отвратительно, потому что привлекательностью или хоть хорошей фигурой в банях почти никто не блистал, и наблюдать за любовными играми всяких отталкивающих типов - толстых или слишком тощих, со впалыми грудями или отвислыми животами, кривоногих, сальных, волосатых - было смешно и неловко, но уродство добавляло всей картине непристойности и оттого возбуждало. Бобби так и не смог всласть постоять под душем, потому что к нему поминутно пытались присоединиться местные страшилища. Бобби, в отличие от многих тут, был симпатичным и с такой славной, крепенькой, но не слишком массивной фигуркой, что к нему все лезли и лезли. Айвору тоже доставалось нежелательного внимания, но он сидел под защитой Дирка, а Бобби приходилось отбиваться своими силами. Наконец, утомившись, он оставил поле боя и утек из-под душевой струи. Тем не менее, недовольным он не выглядел. Прежде чем он успел целомудренно завернуться в банную простыню до ушей, Айвор заметил у него недурственный стояк. По идеалистическим воззрениям Бобби на любовь и верность можно было заключить, что он - просто очень правильный мальчик, но ничего подобного. Бобби был мальчиком весьма испорченным. Все злачные места, которые показывал им Дирк, вызывали у него куда больше энтузиазма, чем у Айвора. Именно он покупал всякие извращенные штучки в подпольных лавках, а потом уговаривал Айвора их опробовать. Именно он, насмотревшись порнофильмов или грязных картинок, набрасывался на Айвора и до утра не мог слезть. Его желание всегда было направлено исключительно на Айвора. Фильмы, картинки и развратные сцены служили только приправой, но мало интересовали его сами по себе. Это было досадно (Айвор предпочел бы, чтобы Бобби имел более широкие взгляды на отношения) и в то же время лестно. Бобби подошел и уселся на краю бассейна по другую руку от Айвора. — Не знаю, — признался он, — в раю я или в аду. Куда ни посмотришь — везде торчащие члены. — И один из них — твой, — промурлыкал Айвор, пробираясь рукой под обмотанную вокруг бедер Бобби простыню. Сидевший рядом Дирк шумно сглотнул. — Ну, знаешь ли, — Бобби многозначительно состроил глазки, — когда кругом такое творится, трудно не втянуться. У тебя разве не так? — Он непринужденно полез проверять. — Хочешь поехать домой? — предложил Айвор, когда Бобби распахнул на нем простыню. — Хочу сделать это здесь, — Бобби прильнул губами к его шее. — Да ты с ума сошел. — Что такого? Тут все это делают. — Но я не могу, когда на меня смотрят! — Айвор огляделся по сторонам, убеждаясь, что сцена уже привлекла не меньше десяти зрителей, откровенно оглаживающих свои концы. Дирк, напротив, отвернулся и сидел с каменным лицом. Хотя, надо отметить, не уходил. — Тебе нравится, когда на тебя смотрят, — засмеялся Бобби и аккуратно уложил его спиной на скользкую мокрую плитку. — И когда тебя все хотят, тебе тоже страшно нравится. — Он вытянулся над Айвором, приподнявшись на локтях. — Ты знаешь, что ты невероятно красивый, когда занимаешься любовью? Очень мало кто, на самом деле, красив в такой момент, у всех ужасно глупые лица, и только ты — как умирающая фея. — И ты не против, — уточнил Айвор, — чтобы на меня смотрели и меня хотели? — Я, конечно же, ревную, — признался Бобби, покрывая его шею игривыми поцелуями-укусами. — Но они ведь они никогда не получат того, чего хотят. Так и будут просто пялиться и мечтать о тебе. Это дико возбуждает. Дирка наконец-то расколдовало, и он встал и ушел. Через день Айвор и Бобби, как и собирались, покинули Нью-Йорк на борту лайнера “Мавритания”. На середине маршрута стюард принес Айвору телеграмму от его агента Дэниела Майера. “АЙВОР ДОРОГОЙ, - гласила телеграмма, - КАК ТЫ СМОТРИШЬ НА ТО ЧТОБЫ СНЯТЬСЯ В КИНО”. Бобби — Но зачем этому великому режиссеру сдался именно я, если он меня даже никогда не видел? — недоумевал Айвор. — Ему, надеюсь, известно, что у меня нет никакого опыта в кино? Айвор и Бобби сидели в офисе агента Дэниела Майера и только что выслушали от него полную пиетета характеристику режиссера Луи Меркантона - какой тот известный, успешный и как щедро финансируются его картины. — Он сказал, что всему тебя научит, — ответил Майер. — К тому же, я не скрыл от него, что ты брал уроки актерского мастерства. Не беспокойся, с его стороны это вопрос решенный. Он, наверное, битых полчаса молча разглядывал твою фотографию и загорелся со страшной силой. — Может, он просто хочет… ну… познакомиться со мной? — предположил Айвор. — Я думаю, не без этого, — неохотно признал Майер. Айвор брезгливо поморщился. — Но основное его желание — снимать тебя. Познакомиться с тобой он мог бы и более простым способом, согласись. Айвор с недовольным видом сидел в кресле, высоко положив ногу на ногу и покачивая носком сверкающего ботинка. На коленях у него лежала папка со сценарием, которую он так и не открыл. — Айвор, — нетерпеливо воззвал агент, — я не понимаю. Ты всегда хотел стать актером. — Я хочу стать настоящим актером, а не этим вот, — капризно заявил Айвор. — Кино — это искусство будущего! — Пфф. Расскажи мне еще. — Никто не стал бы финансировать производство фильмов, если бы это было не так. Ты не представляешь, какие деньги крутятся в этой сфере. Твой гонорар, если ты согласишься, составит четыре тысячи фунтов по последнему курсу. Четыре тысячи, Айвор! За один фильм! Это гонорар начинающего. Подумай, сколько ты будешь зашибать, если станешь звездой. К тому же, тебя увидят миллионы зрителей по всему миру. Среди них будут театральные импресарио, и как знать, может, кому-то ты приглянешься и из кино перейдешь в театр, если все еще будешь этого хотеть. Бобби не выдержал и энергично помотал головой. — Из театра в кино перейти легко, — сообщил он, — а наоборот — гораздо сложнее. Театральные люди не считают киношников настоящими актерами. Я как-то сдуру снялся в одном фильме, и на мне будто клеймо поставили. Долго пришлось доказывать, что я не разучился играть. — Ты снимался? — заинтересовался Айвор. — И как это было? Бобби пожал плечами. — Скучно. Большую часть времени торчишь на площадке и просто ждешь, когда они наладят свою технику. Потом они бесконечно переснимают одну и ту же сцену, и на это может уйти целый день. Совершенно нет ощущения, что ты играешь. Камера тычется тебе в лицо, и это так глупо. Никакого вдохновения. — О боже, еще и скучно, — трагически вздохнул Айвор и нехотя раскрыл сценарий. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Дэниел Майер подсел к Бобби, ловким движением вытянул у него из кармана изящные часы и осмотрел их, уважительно кивая. — Дорогой мой Бобби, — коварно прошептал он, — ты хочешь и дальше получать такие часы? Наверное, хочешь. В таком случае, какого черта ты мешаешь Айвору зарабатывать деньги? Ты должен, наоборот, убедить его сняться в этом треклятом фильме. Подумай, сколько всего он тебе купит на четыре куска. — Только не надо делать вид, будто ты стараешься ради часов для меня, а не ради своего агентского процента, — огрызнулся Бобби. — Мне нравится эта история, — вдруг объявил Айвор, листая сценарий. — И роль тоже. Сколько, ты сказал, Дэнни? Четыре тысячи? Бобби не имел бы ничего против этой авантюры, если бы не одно обстоятельство - съемки должны были проходить на Сицилии. В этот раз у него не нашлось бы ни слова возражения, если бы Айвор стал уговаривать его поехать вместе. Но Айвор даже не заикнулся об этом - он ведь обещал. Попросить его у Бобби не поворачивался язык. У него самого не было денег на такую поездку, а заявить Айвору сразу после возвращения из Нью-Йорка: “Свози-ка меня за границу еще раз”, - было слишком стыдно, особенно в свете того, что все вокруг в глаза и за глаза величали Бобби содержанкой. Он должен был остаться в Лондоне и наконец-то заработать собственные деньги. И все, что ему оставалось, это ходить за Айвором с несчастным видом и повторять: — Как я буду без тебя? Я не смогу. Я заболею и умру. — Милый, к чему этот безнадежный тон? — спросил Айвор с обворожительной улыбкой, закинув руки ему на плечи. — Я уверен, что из этой затеи ничего не выйдет, и я скоро вернусь в Лондон к тебе. Не может такого быть, чтобы человека с улицы, который о кино ни сном ни духом, действительно звали играть главную роль в фильме. — Если верить историям про звезд, как раз с улицы в кино и попадают, — хмуро ответил Бобби. — Почитай журналы — в Голливуде каждый второй работал на заправке или в закусочной, прежде чем его или ее увидел продюсер или режиссер и позвал сниматься. — Но меня ведь режиссер даже не увидел, — напомнил Айвор. — Только мою фотографию. — В жизни ты ему понравишься еще больше, — мрачно сказал Бобби. — Не сомневайся, ты будешь у него сниматься. И мы не увидимся очень долго. — Но ведь ты и сам будешь работать, любовь моя. Время пройдет быстро. А пока… — Айвор достал чековую книжку и погрозил Бобби пальцем: — И не вздумай спорить. Мы скоро расстанемся надолго, так не будем ссориться. И Бобби, чтобы не ссориться, принял чек на очередные триста фунтов. Наконец настал черный день, в который Бобби проводил Айвора в Дувр, откуда тот должен был переправиться во Францию и проследовать в Париж, где предстояла встреча с режиссером Луи Меркантоном. Если они понравятся друг другу и обо всем договорятся, то Айвор подпишет контракт, и они отправятся к месту съемок. — Кто будет заботиться о тебе? — грустно спросил Бобби, когда они обнимались у трапа. — Ты же у меня совсем не приспособлен к жизни. Обещай, что будешь благоразумен. Не пей лишнего. Никакого кокаина. — Торжественно клянусь. — А если этот режиссер имеет на тебя какие-то виды? Дэнни, помнится, сказал, что он может. Айвор закатил глаза. — Тогда я немедленно вернусь в Лондон. — Правда? — Ну разумеется. Я тоже видел его фотографию. Он красотой не блещет. — А если бы он был красивый? — Бобби!.. — Прости, — Бобби сжал его руку и хотел поднести к губам, но опомнился: мимо них по трапу тек поток пассажиров, и многие оглядывались на них. Должно быть, они с Айвором, замершие в объятиях друг у друга, представляли собой занимательную картину. — Я сам не знаю, что со мной. Вернее, знаю: я просто в отчаянии. — Нам лучше попрощаться сейчас, — сказал Айвор нежно и печально. — Это просто пытка какая-то. Давай ее закончим. Он мимолетно прижался щекой к щеке Бобби, высвободился из его объятий и взбежал на трап. Бобби стоял на причале до тех пор, пока паром не отошел от берега. Айвор стоял на палубе, щурился от солнца, придерживал рукой в фиолетовой перчатке шляпу, которую грозил сорвать крепкий морской ветер. Они махали друг другу и пытались общаться знаками, а дым из трубы валил все сильнее, швартовы натягивались, волны, вызванные заработавшими винтами, все тяжелее бились о борта. И вот наконец пароход неуклюже отвалил от причала. Айвор почти свесился за борт и замахал шляпой, но Бобби не мог даже махать, только наблюдал в отупении, как между ним и Айвором неумолимо растет полоса воды. Он был наполовину готов броситься в эти зеленые пенистые волны. Париж 1919 год Айвор — Камера, — сказал Луи Меркантон, и Айвор медленно отпустил перила балкона и отвернулся от задника, на котором было схематически намалевано море. Он проделал это именно так, как Меркантон его учил, — очень медленно и меланхолически, но все, кто был на съемочной площадке, застонали от отчаяния, и он запоздало понял, почему: “Камера” — это сигнал не для него, он должен двигаться по другой команде — “Ça tourne”. Опять он облажался и запорол дубль. Меркантон, конечно, сам напросился, его ведь предупреждали, что Айвор никогда не снимался в кино и даже не представлял себе, как тут все устроено, поэтому с него спрос небольшой. Но все-таки было стыдно за это бесконечное позорище. Свою работу Айвор привык выполнять хорошо, раз уж взялся, даже если у него совершенно не лежала к ней душа. —Excusez moi, — виновато пробормотал он. Меркантон не удостоил его ответом. Жестом приказал оператору остановить камеру, встал, пересек площадку, молча развернул Айвора обратно к перилам и заднику и поставил в прежнюю позу. Затем вернулся на свой складной стул, взял видоискатель, и снова началась долгая, нудная возня с выстраиванием изображения в кадре, расположением софитов, яркостью освещения и прочими техническими моментами. Это были всего лишь пробы, но Меркантон относился к ним так серьезно и работал так тщательно, будто этой пленке предстояло сразу пойти на экраны для миллионов зрителей. Луи Меркантон был холодным и страшно высокомерным (или просто болезненно застенчивым) человеком средних лет. Его бесцветные сухие губы были вечно сложены в вялую разочарованную гримасу, как будто ничто вокруг не оправдывало его надежд и он устал от этого и даже почти смирился. Когда Айвор по дороге на студию попытался поболтать с ним — из чистой вежливости, чтобы не сидеть в молчании, — Меркантон рассеянно смотрел в окно автомобиля и едва отвечал, всем своим видом показывая, что его не занимают изрекаемые собеседником милые глупости. И все-таки было что-то в этом странном неуживчивом человеке, какая-то таинственная сила, заставлявшая всю съемочную группу повиноваться ему, дрожать перед ним и искать его одобрения, которое было заведомо невозможно заслужить. Он был здесь больше, чем богом. Он был режиссером. На Айвора, однако, эта магия не действовала. К кино он был совершенно равнодушен и считал его не более чем курьезом, мода на который неизбежно пройдет. Плоские, немые, неестественно двигающиеся черно-белые фигурки вызывали у него почти жалость. Хотелось вызволить их из-за экрана и вдохнуть в них настоящую полноценную жизнь. Приехать на эти пробы он согласился даже не ради четырех тысяч фунтов (он был уверен, что ему ни пенни в итоге не достанется, потому что Меркантон отправит его назад в Англию пинком под зад), а просто чтобы съездить в Париж без Бобби и как следует гульнуть. Наконец Меркантон снова скомандовал: “Камера”, раболепный ассистент щелкнул хлопушкой, и Айвор не подкачал — остался на своем месте до следующей команды: “Ça tourne”. На этот раз он сделал все, что от него требовалось, — медленно оглянулся, еще медленнее отошел от перил, пересек площадку по диагонали и дошел до оператора. — Ближе, подойти к нему ближе, — нетерпеливо требовал Меркантон, пока Айвор почти не ткнулся в объектив лицом. — Coupez! Вот и все, Айвор был свободен. Можно было разгримироваться, переодеться и с чистой совестью отправиться на поиски приключений. На следующий день Меркантон прислал Айвору в отель записку, в которой вместо лаконичного “Спасибо. До свидания” приглашал вместе отсмотреть материал с проб. Айвору снова пришлось ехать на студию, расположенную в Венсене. Они встретились в маленьком студийном кинозальчике, где не было никого, кроме них двоих и киномеханика. Меркантон не сказал Айвору ни слова по поводу того, что у них получилось, и не демонстрировал ни удовольствия, ни неудовольствия. Айвору даже подумалось, что, возможно, ему нечего сказать, потому что он сам еще не видел материал. Но почему он, в таком случае, решил смотреть его непременно в компании неудачливого претендента на роль? Наверное, в кино так принято. Они сели в центральном ряду, механик включил проектор, и Айвор увидел в луче света себя… или не совсем себя. Он был хорошеньким и прекрасно знал это, но лицо, которое проступило на экране так медленно, будто материализовалось из окружающих теней, было не просто хорошеньким. Оно было, черт подери, фантастически, охренительно прекрасным. Почти нечеловеческим в своем совершенстве. Дело было, определенно, не в гриме, вернее, не только в нем. Продуманные ракурсы, игра света и тени — все усиливало и подчеркивало красоту лица и изысканного тонкого силуэта. Теперь Айвор понял, для чего Меркантон с такой дотошностью делал бесконечные замечания: “Старайся моргать как можно реже. Сожми губы. Напряги щеки и подбородок. Не так сильно, естественнее. Опусти ресницы. Не закрывай глаза, просто чуть опусти ресницы. А теперь представь, что ты не видишь ничего, просто как бы спишь с открытыми глазами. Не нужно играть, забудь об этом. Ты абсолютно спокоен. Ты не чувствуешь ни-че-го”. Когда пленка закончилась, и механик выключил проектор, Айвор только и мог, что потрясенно выдохнуть: — Боже мой. — Что же произвело на тебя такое впечатление? — поинтересовался Меркантон. Он в юности учился в Англии и говорил с Айвором по-английски. Айвор, в свою очередь, владел французским (по правде, свободнее, чем Меркантон — английским) и поначалу пытался доставить режиссеру удовольствие, общаясь с ним на его родном языке, но тот игнорировал эти попытки и упорно переходил на английский. Что ж, как ему угодно. — Я думал, что на экране буду сущим посмешищем, а оказывается, — Айвор неуверенно улыбнулся, — я действительно могу играть в кино. — Ты?! — Меркантон высокомерно оглядел его с головы до ног. — Ты полнейшая бездарность. Даже самых тупых статистов снимать не так тяжело, как тебя. Я слышал, что ты брал уроки актерского мастерства у великой актрисы Констанс Колльер. Должно быть, она купилась на твою смазливую мордашку, выжила из ума или просто очень нуждалась в деньгах, когда взялась учить тебя. Айвор молча выслушал его, сделал грустное лицо и виновато пожал плечами. Он не был ни обижен, ни сбит с толку. То, что он видел на экране, немного не вязалось с этой беспощадной характеристикой. К тому же, будь он и впрямь бездарностью, Меркантон не потратил бы на него столько времени. Наверняка это была только эффектная и сбивающая с толку преамбула, и сейчас будет сказано самое главное. И в самом деле, Меркантон продолжал: — Но тебе повезло. Кино — это волшебство, и ты волшебным образом преобразился в объективе камеры. Поэтому-то ты так глупо разинул свой очаровательный ротик, когда смотрел на себя моими глазами. Ведь это я сделал тебя таким. И я могу сделать еще больше, если ты доверишься мне. — И тут в темноте кинозала холодная влажная рука сцапала руку Айвора, и все мгновенно встало на свои места. Айвор вырвался и вскочил с кресла. — О нет, месье Меркантон, к чему тратить время и силы на полнейшую бездарность? Щупайте кого-нибудь из ваших тупых статистов, а я возвращаюсь в Лондон. Меркантон растерялся. Явно привык к бессловесным и согласным на все мальчикам. — Ты совершаешь большую ошибку, — предупредил он, но уверенности в его тоне недоставало. — Кажется, мой агент создал у вас ложное впечатление, будто я умираю с голоду и мечтаю о любой работе. Но это не так, честное слово, я прекрасно проживу без вашего фильма. Спасибо за этот опыт, было очень интересно посмотреть, как делается кино. Счастливо оставаться. — Сядь, пожалуйста. — Ни за что на свете. — Айвор, ты ведь приехал из Англии не для того, чтобы сразу бросить все и сбежать из-за малейшего недопонимания, правда? Сядь, и давай поговорим. Чопорно поджав губы, Айвор сел, но так, чтобы от собеседника его отделяло одно пустое кресло. — Ты предпочитаешь женщин? — спросил Меркантон. — Нет, — честно ответил Айвор, — но, выбирая между женщиной и вами, я, пожалуй, остановлюсь на женщине. Простите, но вы катастрофически непривлекательны. Я не согласился бы на ваши авансы, даже если бы это был мой последний шанс найти работу. Поймите, я просто не смог бы себя пересилить. Айвор редко бывал настолько злым. Обычно он был склонен смягчать жестокую правду и отказывать так, чтобы не ранить ничье самолюбие. Но подобные типы выводили его из себя. Конечно, вращаясь в театральных кругах, он повидал их немало. Их можно было бы еще простить, если бы они в самом деле оказывали своим жертвам какую-то помощь в карьере. Тогда это была бы честная сделка. Для небрезгливых или очень целеустремленных, возможно, подойдет. Но Айвор не встречал ни одного, кто действительно хоть что-то сделал. Неизгладимое впечатление на него произвел один помощник режиссера в Вест-энде, который на кастингах выбирал понравившихся девушек-хористок и обещал им протекцию, если будут хорошо себя вести. Нет, он не тащил их в нумера сразу (тем более, что вот так запросто, без каких-либо гарантий, согласились бы далеко не все, а только самые желторотые и неопытные). Как благородный человек, он заключал негласный контракт: сначала он помогает избраннице пройти кастинг, а потом она его благодарит. Девушку в итоге принимали в постановку, она благодарила своего спасителя и преисполнялась веры в его могущество. Бедняжке было невдомек, что ее взяли бы в любом случае. Хитрый гад подходил только к тем хористкам, чьи кандидатуры были изначально утверждены — утверждены режиссером, продюсером, а также композитором, неким мистером Айвором Новелло и другими лицами, действительно принимавшими решения, — и пускал бедняжкам пыль в глаза, уверяя, что их взяли только благодаря его вмешательству. Айвору так надоело это наблюдать из раза в раз, что однажды он не выдержал и по-дружески предупредил всех хористок перед кастингом, чем заслужил вечную ненависть мерзавца. — Чем ты там занимаешься обычно? — устало спросил Меркантон. — Сочиняешь музыку? В таком случае, ты, может быть, знаешь, что такое вдохновение? — Полагаю, — отозвался Айвор, разглядывая свой маникюр, — вдохновение — это, по большому счету, просто удовольствие, которое мы испытываем от своей работы. Почему все эти любители пожимать ручки или хватать за коленки так обожают произносить громкие слова и возвышенные речи, преподнося себя как жрецов чистого искусства? — Нет, все-таки ты ничего не знаешь про это, — разочарованно заключил Меркантон. — Вдохновение — это великая сила, которая захватывает нас и заставляет творить. Ты просто не можешь остановиться, не можешь удержаться. Ты должен сделать то, что должно быть сделано. Тобой управляет высшая сила. Именно это произошло со мной. Я должен снять “Зов крови”... Нет, не так: я должен снять тебя в “Зове крови”, иначе никогда не найду покоя. И, конечно, для достижения наилучшего результата между нами — между автором и музой — должен быть контакт. — А контакт может быть только таким? — невинным тоном уточнил Айвор и показал на пальцах. Меркантон поморщился. — Не стану отрицать, что это было бы идеально. Видишь ли, для меня первична твоя привлекательность — черты твоего лица, твоя фигура… В каких еще обстоятельствах привлекательность человека раскроется настолько полно? — Это невозможно, — отрезал Айвор. — Тогда давай придумаем другой способ взаимодействия, раз ты так настаиваешь. Если мы будем просто спать в одной постели, никак не… сближаясь? — Никогда в жизни. — Хорошо, — протяжно вздохнул Меркантон. — Тогда мы просто постоянно будем вместе. Днем. Мне нужно, чтобы ты был у меня на глазах и на съемочной площадке, и за ее пределами. Обедал со мной, сидел рядом, читал, раскладывал пасьянсы… что угодно, но только у меня на глазах. Айвор начал подозревать, что угодил в лапы к какому-то маньяку. — А вы не можете просто снимать свой фильм без всех этих странных условий? — спросил он, но Меркантон больше не собирался делать ни шагу назад. — Я же объяснил, что мне нужно быть в контакте с тобой. Я нахожу, что совместные приемы пищи и вечера вдвоем — это весьма умеренная плата за то, что я тебя прославлю. Я сделаю так, что весь мир обомлеет, увидев тебя. Не надо притворяться, будто тебе это вовсе не нужно.. Я видел, как у тебя загорелись глаза, когда ты увидел себя на экране. А ведь это всего лишь пробы. Подумай, каким ты станешь, когда мы начнем работать по-настоящему. Вернувшись в отель, Айвор отправил Бобби телеграмму, в которой извещал, что пробы состоялись и режиссер остался доволен, поэтому он, Айвор, вместо бесславного возвращения в Лондон, к которому готовился, едет с ним на Сицилию. Бобби Занавес сомкнулся в четвертый раз, но публика не унималась и продолжала вопить и аплодировать. Однако эти восторги уже относились исключительно к звездам — миссис Патрик Кемпбелл и Обри Смиту, они и вышли за занавес. Бобби же потихоньку слинял в свою гримерку. В этом спектакле у него была маленькая роль, но большую он бы сейчас не потянул. Он находился в таком душевном раздрае, что у него не нашлось бы сил даже на то, чтобы просто выучить длинный текст. Ноэл неожиданно одобрил его решение сыграть Фредди в “Пигмалионе”: по его словам, маленькая роль в грандиозной пьесе лучше главной роли в каком-нибудь пустячке. На репетициях и на сегодняшней премьере Бобби удавалось пробудить в себе немного энергии. Во всяком случае, его хвалили именитые партнеры по спектаклю, и даже сам мистер Бернард Шоу нашел для него несколько слов одобрения. Но играл Бобби без всякой радости, делая над собой усилие, просто ради семнадцати фунтов в неделю и будущих ангажементов. Под дверью своей гримерной Бобби обнаружил огромную корзину цветов. Синие гелиотропы, фиолетовые и пурпурные левкои и сирень. Задохнувшись от счастья, Бобби рухнул на колени прямо в коридоре, не думая о том, что кто-то сможет его увидеть, и жадно выхватил притаившуюся среди цветов записку. “Мой самый, самый дорогой Бобби. Какая жалость, что я не могу быть на твоей премьере и вручить тебе эти цветы лично в руки. Не сомневаюсь, что ты был просто прелесть. Счастлив за тебя. Люблю тебя. А.” Светясь и вибрируя от восторга, Бобби затащил тяжелую, сладко благоухающую корзину в гримерку. Наконец-то и он стал совершенно счастливым в этот вечер премьеры, пусть и на короткий срок, ведь его возлюбленный по-прежнему находился за много-много миль от него, в глухой, изолированной от мира и “совершенно средневековой”, как выражался Айвор в письмах, деревушке на Сицилии. Там не было никаких развлечений, кроме купаний в море, но, чтобы попасть на берег, нужно было преодолеть долгий спуск по почти отвесным острым скалам — задача вовсе не для такого неженки, как Айвор. В деревне не было даже электричества. Киношники привезли с собой генераторы, но использовали их только на съемочной площадке. “Поэтому, — сообщал Айвор в одном из своих посланий, — я пишу тебе сейчас, мой милый Бобби, при свете свечного огарка, правда, перьевой ручкой Montegrappa, хотя гусиное перо подошло бы больше. Но, думаю, все еще впереди. Гусей здесь достаточно, а новую ручку не купишь, случись что с этой”. Сами съемки Айвор описывал в комическом духе. Из его писем выходило, что он лажает в каждом дубле, как, впрочем, и все остальные, и фильм, который у них получается, станет самым позорным провалом в истории. Тем не менее, режиссер уже успел предложить ему контракт на второй фильм, и Айвор его подписал, потому что деньги никогда не будут лишними, правда же? Бобби придерживался той точки зрения, что всех денег в мире не заработаешь и они с Айвором и без киношных доходов жили прекрасно, но возражать было поздно, потому что его просто поставили перед фактом. Письма приходили так же редко и нерегулярно, как и в те времена, когда Бобби служил в госпитале, и это было невыносимо, но, по крайней мере, Айвор думал о своем друге, если не забыл о его премьере и потрудился устроить это маленькое чудо — корзину великолепных благоухающих цветов. Бобби услышал, как без стука открывается дверь, и едва успел спрятать записку в ящик гримировального столика, прежде чем в гримерку влетел Ноэл. — Поздравляю, детка, — он обнял и расцеловал Бобби, вернее, поцеловал воздух возле его щек, чтобы не испачкаться в гриме. — Кажется, об этом “Пигмалионе” будут много говорить. — Да, похоже, у нас получилось, — согласился Бобби. Он улыбался во весь рот, его глаза сияли. Можно было подумать, что он в самом деле радуется успешному спектаклю. — Как хороша миссис Пат, правда? Я сначала беспокоился: “Как же я в нее влюблюсь? Она мне в матери годится. Это просто смешно. Где здесь правда?” Но когда мы первый раз начали проходить сцену на званом вечере, я вдруг понял, что совершенно забыл о ее настоящем возрасте. — Она, конечно, богиня, — согласился, в свою очередь, Ноэл, — но и ты не потерялся на ее фоне. Ты ведь знаешь, что, когда играют такие небожители, остальные рядом с ними — как рисунок на обоях. На них даже смотреть не хочется. Ты единственный не слился с обоями, малыш Бобби. В той сцене на званом вечере вас на сцене было трое — миссис Пат, Обри и ты. — Брось, — смутился Бобби. — Нет, правда, — настаивал Ноэл. — Я удивился. Я, оказывается, уже начал забывать, что ты на самом деле недурной актер, Бобби Эндрюс. — Что ты мог увидеть, скажи на милость? Роль всего-то на три строчки. — Но ты играл, даже если у тебя не было реплик, и был все время в контакте с миссис Пат. Легко быть участником действия, когда произносишь текст, а тебе удалось нечто большее. Честное слово, Бобби! Ты знаешь, как редко я кого-то хвалю. Если это произошло, значит, за дело. — Спасибо, старина, — растроганно улыбнулся Бобби. — Но я не только хвалить тебя пришел, — продолжал Ноэл. Он вдруг стал очень, очень серьезным. Такими серьезными бывают люди, которые борются с желанием заорать от возбуждения, запрыгать до потолка или сделать “колесо”. — У меня есть потрясающая новость. Моя пьеса принята к постановке. В Новом театре. — Господи! Которая из них? — “Завещаю все вам”. — Ноэл! — завопил Бобби и стиснул друга в объятиях. — Это просто грандиозно! Они оба рассмеялись от счастья и закружились, взявшись за руки как дети, посреди тесной гримерки, сшибая немногочисленную мебель. Только корзину с цветами Бобби уберег, хотя ему пришлось прокрутить довольно рискованный пируэт, чтобы не наступить на нее. — Угадай, — подмигнул Ноэл, — кто будет играть Оливера. — Ох, Ноэл, я даже не знаю… — Нет, ты знаешь. Все мы знаем этого славного мальчика, который неприлично долго пребывал в забвении. — У меня пока “Пигмалион”. — Репетиции начнутся в сентябре. “Пигмалион” к тому времени закроется. — Он не закроется, а отправится в тур в Глазго и куда-то еще. Мне тоже придется поехать, наверное. — Ничего тебе не “придется”. Роль этого несчастного Фредди неплоха для разгона, чтобы снова почувствовать себя в седле после долгого перерыва, но все понимают, что ты достоин большего. Я тебя уверяю, никто не обидится, если ты покинешь команду, — ни миссис Пат, ни Обри, на сам мистер Шоу. Нет, Бобби, это решено. Мы оба ждали этого часа слишком долго. Ты будешь играть у меня и совершишь чудо, ты понял меня? Наутро после премьеры мы оба проснемся кумирами публики. Бобби зажмурился от счастья. Он, конечно, не верил, что пьесу Ноэла и его самого в ней ждет какой-то сумасшедший успех. Нет, успех не приходит с первого раза. Но это, определенно, начало чего-то. Как удачно у них с Ноэлом все складывается в этом году — у обоих наконец-то прорыв в карьере, оба любят и любимы… Не успел Бобби подумать о любви, как в гримерку вежливо постучали, и, когда он ответил: “Войдите”, дверь открылась и впустила источник счастья Ноэла — Джеффри Амхерста. Вот только он был не один, а в обществе невзрачной сутулой девушки с пенсне на носу. — Сильвия, это мой дорогой друг Роберт Эндрюс, — объявил Джеффри, подведя спутницу к настороженно замершему Бобби. — Бобби, это Сильвия Холлоуэй, моя невеста. От вящей неожиданности Бобби не сумел справиться с лицом, и выражение у него, надо думать, сделалось красноречивое, потому что и Джеффри, и Сильвия заметно смутились. — М-м-м... Прости, я… — выдавил из себя Бобби. — Я не знал, что ты помолвлен. — Мы не особенно трубили об этом, — объяснил Джеффри с улыбкой. — Мы не любим шумиху. Но наши родные и близкие друзья, конечно, должны знать. Бобби украдкой бросил взгляд на Ноэла. Тот стоял, прислонившись задом к гримировальному столику, и рассеянно курил. Вид у него был подчеркнуто безмятежный. — Что ж, — бодро сказал Бобби, окончательно обретя присутствие духа, — добро пожаловать в стаю, мисс… — Тут он осознал, что в состоянии шока забыл имя девушки. К счастью, она сама пришла к нему на помощь: — Просто Сильвия, прошу вас. Красотой или хоть элегантностью и лоском она не блистала, но улыбка у нее была милая и искренняя и голос приятный. — А вы зовите меня просто Бобби. — Очень хорошо, Бобби. Приятно познакомиться с вами. Вы невероятно обаятельны на сцене... Не только на сцене, разумеется, но мое первое впечатление было именно от вашей работы. Мне очень понравился “Пигмалион”. Я люблю истории о том, как правда жизни торжествует над всякими умствованиями. — Да, спектакль был чудесный, — подхватил Джеффри. — Вы все были великолепны. Спасибо за приглашение, старина. — Мне было очень интересно побывать за кулисами, — прибавила Сильвия. — Нам пришлось пройти через сцену. Я впервые в жизни оказалась на настоящей сцене, подумать только! — Сейчас я разгримируюсь и покажу вам все, — пообещал Бобби. Догадавшись, что ему надо не только разгримироваться, но и переодеться, Джеффри и Сильвия сказали, что подождут за дверью, и отчалили. Ноэл остался на правах бывшего дружка и коллеги по актерскому цеху, в котором не принято стесняться друг перед другом. Когда они остались вдвоем, Ноэл не произнес ни слова. В этом неловком молчании, которое могло значить все, что угодно, Бобби сел к зеркалу и принялся стирать грим. — У него просто нет выбора, — сказал он наконец, желая утешить друга, который, скорее всего, сам узнал потрясающую новость только сегодня. Возможно, даже в антракте. — Он единственный наследник и должен продолжить род. Это ничему не помешает. — Не говори чепухи, — ответил Ноэл устало. — Он женится по любви. — Нет! Конечно, нет! — Да, Бобби. Я знаю это, он ведь мой друг. Просто друг, что бы ты себе ни воображал. — Но ведь... он не интересуется женщинами. — Было время, когда он так думал. Но он, видимо, просто запутался из-за своих проблем с головой. Во всяком случае, когда он встретил Сильвию, то понял, что любит ее, и это не подлежит никакому сомнению. — Да уж, дела, дела… — протяжно вздохнул Бобби. — Черт побери, Ноэл, мне так жаль тебя. Правда, ужасно жаль. Ты заслуживаешь счастья. Почему у тебя все вечно идет наперекосяк? Это так несправедливо. Ноэл неожиданно взорвался. — Пожалей лучше себя, цыпленочек. Ты сам связался с бездонной пропастью, с чертовой Марианской впадиной, с гребаной венериной мухоловкой. Ты смог сыграть вшивую второстепенную роль, только когда это создание оказалось достаточно далеко от тебя и хватка щупалец ослабла. Не надо мне сочувствовать, я переживу, а переживешь ли ты свое увлечение? Бобби не обиделся, понимая, каково сейчас его другу. В таком состоянии можно сорваться на любого. — Ноэл… — начал он примирительно. — Пойду поздороваюсь кое с кем, — бросил Ноэл и удалился. Уже ночью, попав, наконец, домой, Бобби сел за письмо Айвору. Он начал с пылкой благодарности за цветы, затем описал премьеру и наконец сообщил о помолвке Джеффри. “Вот видишь, Айвор, — писал Бобби, — какие дела творятся, стоит тебе уехать. Когда же ты вернешься к нам и наведешь порядок?” Он и правда всей душой надеялся прочесть в ответном письме, что съемки уже закончились и Айвор на пути домой. За то время, что он торчал на Сицилии, можно было снять не один, а три фильма. Ответ, как водится, заставил себя ждать. Бобби уже начал думать, что его не будет вовсе, просто Айвор вдруг объявится в Лондоне собственной персоной, как он уже проделывал раньше. Но настал день, когда из почтового ящика в руки Бобби вывалился конверт, испещренный знакомыми международными штемпелями. “Увы, милый, — писал Айвор по поводу своего возможного возвращения, — я сам не знаю, когда буду дома. Кажется, эти съемки никогда не закончатся. Недавно месье Меркантон решил переснять заново почти весь материал, потому что — только вообрази! — ему вдруг не понравился мой цвет лица. “Слишком бледный”, — заявил он, и теперь я каждый божий день должен загорать. Оказывается, жариться на солнце — это целая наука. Есть определенные часы для этого - с 8 до 11 утра и после 5 вечера. Кроме того, нужна постепенность пребывания на солнце. Начал я с десяти минут за сеанс, сейчас жарюсь по полтора часа утром и вечером. Все это происходит под пристальным наблюдением нашего художника по гриму. Видел бы ты, на кого я стал похож! Черный, как сажа. Я боюсь, что ты разлюбишь меня, когда увидишь таким”. Бобби, который немного воспрянул духом после успешной премьеры и корзины цветов, снова погрузился в тоску. Ему приходилось долго настраиваться, чтобы выйти на сцену и хорошо сыграть, но после этого завод заканчивался, и все остальное время он лежал на диване, уткнувшись в обивку, или бездумно смотрел в окно. Ему был нужен Айвор. Ничто на свете не имело смысла без Айвора. Он и играть-то мог только потому, что напоминал себе: “Я делаю это для Айвора. Чтобы ему не приходилось на меня тратиться. И чтобы он мог мной гордиться, если из меня выйдет что-то путное”. Но Айвор тысячу раз успел повторить, что ему все равно, состоится Бобби как актер или нет, поэтому стимул был так себе. Тем временем “Пигмалион” триумфально закрылся в Лондоне до следующего сезона, чтобы отправиться в тур по другим городам. Бобби к этому туру не присоединился. Как и предсказывал Ноэл, его отпустили хоть и с сожалением, но не чиня препятствий. Импресарио понимали, что он слишком хорош для роли Фредди. Предполагалось, что он собирается играть главную роль в пьесе Ноэла, и никто не осуждал его за то, что он предпочел более выгодный и достойный ангажемент. Но Бобби ожидал начала репетиций “Завещаю всем вам” без всякого удовольствия. Кому, как не ему, было знать, какой Ноэл въедливый и требовательный, даже когда дело касалось чужих пьес, а уж ради своей дебютной пьесы на подмостках Вест-энда он всю труппу просто изнасилует. Выход нашелся, когда несчастный Бобби проходил мимо бюро путешествий и обратил внимание на объявления в витрине, приглашающие поехать даже в такие страны, названия которых он никогда не слышал. Благодаря “Пигмалиону” у него наконец-то появились собственные средства, и он, особенно не раздумывая, толкнул дверь и вошел. Ноэл, в конечном итоге, только обрадуется, что все так получилось. Бобби все равно был не в состоянии выдать тот уровень заинтересованности и погруженности в роль, которого станет требовать от него драматург. Все его мысли были только об Айворе, и ему совершенно не до этой дурацкой комедии. Решение, принятое за секунду, осуществилось столь же стремительно. Получить визы помог Эдди Марш, и Бобби совсем не пришлось ждать. Кроме Эдди он никому не сообщил о своем скором отъезде (главным образом, из опасения, что Ноэл прознает и устроит жуткий скандал) и даже Айвора чуть не забыл известить, забегавшись, и только в последний момент послал ему телеграмму. И вот, наконец, Дувр — первая точка долгого пути, который должен был привести Бобби к возлюбленному. Нынешняя поездка мало напоминала комфортабельное путешествие, которое они некогда совершили с Айвором. Бобби ехал вторым классом и не собирался тратить время на осмотр достопримечательностей, хотя никогда в жизни не был ни во Франции, ни в Италии. Он не стал даже останавливаться на ночь в Париже, как ему настойчиво советовал клерк в бюро путешествий, упирая на то, что Бобби к тому моменту проведет сутки в пути и будет страшно усталым. Это не имело значения, только бы скорее попасть к Айвору. Оказавшись в Париже, Бобби перебрался с вокзала Сен-Лазар на Лионский и сел в поезд, следующий до Марселя. Город за окнами такси не интересовал его настолько, что он даже голову не поворачивал. Во-первых, он действительно устал, и переправа через Ла-Манш была просто ужасной из-за сильной качки. Во-вторых, не хотелось получать новые впечатления без Айвора. Когда-нибудь они приедут в Париж вместе, и тогда Бобби с радостью осмотрит все-все. В Марсель он приехал не просто усталым, а страшно вымотанным. В Лондоне уже начиналась осень, но здесь стояла тяжелая, отупляющая жара, которая временами сменялась жутким шквалистым ледяным ветром, налетавшим всегда неожиданно и так же неожиданно пропадавшим. Из-за этого проклятого ветра (а также, возможно, из-за огромного количества ледяных напитков) Бобби простыл. Вдобавок он, кажется, съел что-то несвежее в вагоне-ресторане, и его весь день мутило. Наконец он поднялся на борт парохода и смог забыться тяжелым сном в каюте. Этому сну не помешала ни духота, ни качка, ни даже сосед по каюте, блевавший всю ночь. Бобби провалялся на своей верхней койке все сутки до прибытия, изредка выбираясь из каюты только для того, чтобы съесть что-нибудь в ресторане для поддержания сил, и его простуда за это время прошла. Когда он наконец сошел на берег, ему показалось, что его по ошибке привезли обратно в Марсель, настолько все было похоже — та же сводящая с ума жара, то же слепящее солнце, от которого не скрыться даже под навесом, та же вонь, грязь и шум большого южного порта. Но нет, никакой ошибки, это был Палермо. Когда Бобби убедился в этом на таможенном досмотре, то громко рассмеялся от счастья. Он добрался. Он на Сицилии. Еще чуть-чуть — и Айвор окажется в его объятиях. Палермо был последней точкой маршрута, который ему проложили в бюро путешествий, обеспечив бронями, билетами, дорожными чеками и точными инструкциями. Как добраться из Палермо в деревушку, где обитал Айвор, клерк в бюро понятия не имел и мог посоветовать только нанять экипаж на месте. Бобби впервые за все время пути пришлось остановиться в отеле, но он не был против ввиду неотложной необходимости сменить одежду, принять ванну и побриться. Из отеля Бобби попытался отправить Айвору еще одну телеграмму, чтобы известить о своем благополучном прибытии, но, кажется, портье так и не понял, что от него требовалось, или просто забыл, потому что чуть позже Бобби заметил, что листок с текстом телеграммы валяется на конторке в том же месте, где он его оставил. Он сам отыскал телеграф поблизости, но дверь, несмотря на рабочее время, оказалась заперта. Какой-то грузный синьор дремал поблизости в тени, сидя на стуле и удобно вытянув ноги прямо на тротуар. На нем была униформа, заставлявшая предполагать, что он служащий телеграфа, но, когда Бобби обратился к нему, синьор его не понял, и пришлось уйти, так ничего от него и не добившись. Вообще, общаться с местными, не зная итальянского, было практически невозможно. Нанять экипаж, который отвез бы его в деревню к Айвору, Бобби смог только спустя несколько часов беготни под палящим солнцем (портье и тут не сумел ничем помочь). Кучер, похоже, заломил цену, но торговаться на языке жестов было непросто, и потом, Бобби так хотелось поскорее увидеть Айвора, что он был согласен на любые условия. Он собирался отправиться в путь прямо сейчас, но уже наступил вечер, и кучер отказался наотрез. Договорились, что он заберет Бобби из отеля завтра в шесть часов утра. В шесть часов кучер с экипажем не появился. Бобби мерил шагами пьяцетту перед отелем, грыз ногти от волнения и гадал, что произошло — они вчера не поняли друг друга, когда договаривались о времени, или кучер не смог найти отель? Стрелка на часах уже приближалась к семи, когда этот негодяй появился как ни в чем не бывало, весело насвистывая на козлах, просиял при виде Бобби как при виде родного сына и выдал длинную оживленную тираду. Бобби разобрал только множественно повторенное “синьорино” (это слово он научился распознавать, потому что в Палермо часто слышал его в свой адрес) и понадеялся, что все остальное было выражением надлежащего раскаяния. Не теряя времени, он забрался со своим компактным саквояжем в старомодное ландо, и они покатили. Дорога была долгая, больше двух часов, и однообразная: по одну сторону горы, выжженные солнцем поля, виноградники, оливковые деревья, по другую — спокойное темно-синее море. Иногда они проезжали деревушки, выглядевшие в самом деле совершенно средневековыми. Поначалу Бобби каждый раз вскакивал, надеясь, что деревушка — та самая, но неизменно оказывалось, что ехать еще далеко, поэтому он постепенно перестал обращать внимание на места, которые они проезжали, и кучер застал его врасплох, когда вдруг в очередной деревушке просто остановил ландо на перекрестке возле каменного колодца и предложил синьорино рассчитаться. Бобби вручил ему оговоренную сумму и вылез из ландо, а кучер просто стегнул лошадей, обогнул колодец и покатил обратно. “Господи, куда я попал?” — растерялся Бобби, озираясь. Никаких признаков того, что тут снимают кино, он не находил. Местность выглядела совершенно безлюдной, только несколько замызганных босоногих детей играли в тени платана на том же перекрестке. Теперь они оставили игру и неприкрыто пялились на Бобби, и тот мог себе представить, каким комичным им кажется застрявший посреди их сонной деревушки иностранец в элегантном светлом костюме, бриджах до коленах, льняных гетрах, канотье из соломки, с клетчатым саквояжем от Луи Виттона — и с выражением глубочайшей растерянности на физиономии. Но затем Бобби сообразил, что дети, пожалуй, могут помочь, улыбнулся им, достал из кармана и продемонстрировал монету и сказал: — Кино. Где здесь кино? — и старательно изобразил, как оператор крутит ручку камеры. Дети заулыбались в знак того, что все поняли, окружили его и повели через всю деревню к старинной вилле, утопавшей в цветущем саду. У кованой ограды дети дали понять, что кино здесь, взяли гонорар и убежали, весело переговариваясь. Бобби опять оказался в одиночестве, не зная, что делать дальше. К счастью, он увидел в саду женщину, явно не деревенскую матрону, в модном современном платье и с короткой стрижкой. — Доброе утро! — позвал Бобби, привстал на цыпочки и принялся махать рукой, чтобы она точно его заметила сквозь пышные садовые заросли. — Простите, пожалуйста! Скажите, здесь ли снимают фильм “Зов крови”? Женщина торопливо подошла, даже подбежала, с приветливой улыбкой открыла калитку, которая, как оказалось, была не заперта, и жестом пригласила Бобби войти. Обнадеженный, он продолжал: — Меня зовут Роберт Эндрюс. Я приехал из Англии, чтобы навестить моего друга, который снимается… — Тут ему пришлось прервать скороговорку, потому что женщина, продолжая улыбаться, помотала головой: она его не понимала. Не представляя себе, как объяснить на языке жестов, что ему нужно, Бобби просто выпалил: — Айвор Новелло. Женщина несколько раз решительно кивнула, что-то сказала по-французски или, может, по-итальянски, но, как как на этот раз Бобби ее не понял, она пригласила его следовать за собой. Бобби охотно послушался, не веря своему счастью. Неужели у него получилось? Неужели он сейчас увидит Айвора? Он так долго и с таким трудом добирался сюда, что Айвор постепенно превратился в его сознании в какую-то путеводную звезду за горизонтом, к которой надо стремиться, но которую никогда не обретешь. Выходит, он смог разыскать свою любовь в далеком краю за морем, прямо как в песнях поется. С ума сойти. Женщина привела его к дому — вернее, миниатюрному дворцу из красивого розоватого камня — и указала на портик, явно предлагая войти. Когда Бобби посмотрел на нее недоуменно, безмолвно спрашивая, действительно ли можно вот так запросто открыть эту высокую дверь из полированного дуба, она кивнула и повторила: — Айвор Новелло. Айвор поселился в этом дворце? Вряд ли. Наверное, тут снимают. Поблагодарив свою спасительницу, Бобби поднялся по истертым мраморным ступеням и толкнул одну тяжеленную створку двери. Она мягко поддалась. Бобби осторожно заглянул, ожидая увидеть съемочную площадку, но ничего подобного, дом оказался просто жилым. Никто его не услышал и не вышел ему навстречу. Внутри царили тишина и полумрак, потому что все окна были закрыты ставнями или портьерами, чтобы сохранить в комнатах немного прохлады. Но даже в полумраке можно было рассмотреть мозаику на полу, фрески на стенах, кудрявую и избыточную лепнину в стиле рококо под потолком. Вопить в этих небольших, но торжественных и тихих комнатах: “Эй, есть тут кто?” — Бобби не решился и просто поставил саквояж у порога и прошел дальше, стараясь не шуметь. Проходя через анфиладу, он краем глаза зацепил в глубине одной из комнат мужской силуэт и приостановился, но радость оказалась преждевременной, потому что это был не Айвор. Джентльмен средних лет в строгом костюме стоял спиной к двери у зашторенного окна и что-то высматривал в щелку между гардинами. Бобби кашлянул, привлекая внимание. — Простите, пожалуйста… Мужчина вздрогнул, резко обернулся и что-то гневно воскликнул по-французски. — Простите, — повторил Бобби, — но я не говорю по-французски. — Тебя в детстве не научили стучать? — недовольный тип перешел на английский. Говорил он с акцентом, но бегло и правильно. — Простите, — повторил Бобби в третий раз, — я не знал, что здесь кто-то есть. Меня зовут Роберт Эндрюс. Я приехал… — Я знаю, кто ты и зачем приехал, — джентльмен нетерпеливым жестом прервал его речь. — Маленький дружок Айвора. Уверяю тебя, мне не доставляет никакой радости, что ты объявился, хотя я вполне ясно сказал, что тебе приезжать нельзя. Я — Луи Меркантон, режиссер этого многострадального фильма. — О… — Бобби смешался. Он как-то не подумал о том, что явиться на съемки без разрешения — не самая лучшая идея и кто-то может быть против. — Сэр, мне очень жаль. Я выехал из Лондона слишком поспешно и, должно быть, не успел получить ответ от Айвора и узнать, что вы не дали согласия на мой визит. Я готов немедленно уехать, но если вы позволите мне остаться, то я клянусь, что никак вам не помешаю. Я не собираюсь отвлекать Айвора от съемок. Мы будем общаться исключительно в его свободное время. — У него не слишком много свободного времени, — процедил сквозь зубы режиссер. — Мы и так выбились из графика. — Но хотя бы сегодня я могу с ним встретиться на пять минут? — смиренно спросил Бобби. Он проделал слишком долгий путь, чтобы этот хмырь вот так просто отослал его обратно, а Айвор все-таки не заключенный в тюрьме и не нуждается в разрешениях на свидание. — Мне сказали, что он где-то здесь. Режиссера при этих словах так и перекосило. — Кто сказал тебе такое? Молодой человек, здесь живу я, ты вломился в мой дом. Айвор живет в левом флигеле на первом этаже. Ступай туда и жди, я сам пришлю его к тебе. С этими словами месье Меркантон без церемоний взял Бобби за локоть, вывел из комнаты и подтолкнул к входным дверям. — Иди. Иди. Бобби сам не понял, что за предчувствие вынудило его помедлить на пороге и проследить взглядом за режиссером. Тот вернулся в ту самую комнату, где Бобби его впервые увидел. Все это было как-то странно, и Бобби на цыпочках прокрался за ним. Меркантон снова приблизился к окну-портфенетру, но теперь он уже не собирался подглядывать в щель между гардинами, а открыл одну створку портфенетра и вышел наружу, в яркий солнечный свет. Бобби воспользовался этим, чтобы выглянуть из-за гардины. Он увидел большую, залитую светом террасу, посреди которой стоял шезлонг. В шезлонге покоился Айвор — абсолютно обнаженный. Меркантон стоял рядом с ним и что-то говорил, а Айвор слушал его, лежа в непринужденной позе, весь на виду, и, похоже, не испытывал ни малейшего смущения. Бобби как будто оглушило. Пол закачался и ушел из-под ног. Мгновение он смотрел на эту сцену, так беспощадно освещенную солнцем во всех деталях, а потом повернулся и бросился бежать, не разбирая дороги. Он вылетел из дома и едва не врезался в группку киношников, которые курили и болтали в тени огромного раскидистого кедра. Киношники оторопело уставились на него. Бобби попятился, выставив перед собой руки, дескать, извините-простите за беспокойство. Вид у него, похоже, был дикий, потому что недоумение киношников стало еще красноречивее, и он понял, что ему нужно срочно куда-то деться, чтобы не впасть в истерику у всех на виду. Кажется, Меркантон сказал, что Айвор живет в левом флигеле на первом этаже. Бобби бросился туда, потому что больше негде было спрятаться. Дверь оказалась не заперта. Да, Айвор действительно жил здесь. Повсюду были его вещи — соломенная шляпа с голубой лентой, белая пижама в лавандовую полоску, комнатные туфли из мягкой светлой кожи, граненый флакон Sillage, пепельница, переполненная окурками со следами знакомой помады цвета запекшейся крови. Но для Бобби все было потеряно, он теперь уже не мог радоваться всем этим многочисленным материальным следам, оставленным Айвором. Он метался по комнате как буйнопомешанный, не зная, куда себя деть, где спрятаться. Хотелось упасть на пол и кататься по старинному, вытертому и выцветшему ковру. Хотелось все здесь крушить, бить и рвать. И тут открылась дверь, и преспокойно вошел Айвор собственной персоной, оживленный, улыбающийся с чистой детской радостью. Белоснежный махровый халат делал густой темно-бронзовый загар еще ярче и экзотичнее. — Милый! — воскликнул он, не замечая, в каком состоянии пребывает Бобби. — Неужели?! На столике стояла ваза, полная неизвестных Бобби цветов. Они были мелкие, великолепного темно-синего цвета, собирались в гроздья, похожие на виноградные, и распространяли сильный медовый запах. Должно быть, Айвору они напоминали его любимую сирень. Бобби схватил эту вазу обеими руками и швырнул в него, но не докинул, и ваза грохнулась об пол у самых ног Айвора. Тот пронзительно вскрикнул и отпрянул, уставившись на Бобби широко распахнутыми глазами. Одна рука машинально соединила ворот халата у горла. — Ненавижу тебя!!! — заорал Бобби со слезами в голосе. — Клянусь, убил бы тебя, если бы было, чем! — Но… за что? — растерянно спросил Айвор. — Да, правильно, давай, хлопай глазками и делай вид, будто не понимаешь! Так мне легче тебя ненавидеть, лживая ты шлюха! — Бобби!.. — Ты с ним спишь! — С кем?! — Да, действительно, с кем же? — Бобби нарезал круги по комнате, возбужденно жестикулируя. — Столько вокруг кандидатов. Но я бы свои деньги поставил на этого вашего великого режиссера. — Ты в своем уме? — бесстрастно поинтересовался Айвор. — Неужели будешь отрицать? — Конечно, буду! Потому что это дикая ложь! — Я тебя умоляю, Айвор! Я же видел вас! Ты был там, у него на балконе! Голый! А он был с тобой! — Он просто зашел сообщить о твоем приезде! — Айвор тоже повысил голос. — Я задремал на солнце, а тут он появился неожиданно, и я не успел надеть халат. — Ах, вот оно что. Наверное, ты сможешь так же убедительно объяснить, зачем вообще снял гребаный халат и валялся там в таком виде. — Я загорал! Я же писал тебе, что меня тут заставляют загорать. Это нужно для роли. — Заставляют загорать голым? — ядовито уточнил Бобби. Айвор трагически развел руками. — Я пробовал загорать в одежде, чтобы только лицо, шея и руки были на солнце. Потом на съемках случайно распахнулся воротник рубашки, и в кадр попала моя грудь. Незагорелая. Вид был такой, будто я сто лет не умывался и шею не мыл. Пришлось переснимать. Месье Меркантон разозлился и решил, что я должен загорать весь целиком, потому что никогда нельзя предугадать, какая еще часть тела может попасть в кадр. — Например, голая задница. Боюсь спросить, что за фильм вы снимаете. — Раздеться совсем догола я решил сам, — сознался Айвор. — Потому что это смешно, когда ты весь черный, но самые важные места — белые. Признаю, это ужасное преступление, за которое я заслуживаю допроса с пристрастием. Каюсь. Каюсь. — Видишь ли, Айвор, дорогой, — Бобби протяжно вздохнул, — так уж получилось, что я тоже имею кое-какое отношение к актерской работе, и в театре, и в кино, поэтому мне приходилось по чистой случайности слышать, что существует такая штука, как… ну… грим. Поэтому, — он снова сорвался на крик, — хватит вешать мне лапшу! Актеру вообще необязательно загорать по-настоящему! — Если ты действительно имеешь какое-то отношение к кино, как ты говоришь, — Айвор передразнил его интонации, — то тебе должно быть также известно, что существует такая штука, как… ну… крупный план. И если на твоей роже десять слоев штукатурки, то на крупном плане это будет отлично заметно. Поэтому иногда от актера все-таки требуется естественность. Бобби всей душой хотел принять это гладкое, логичное объяснение, но почему-то не мог. — Хорошо, — сказал он, успокаиваясь, — но почему ты загораешь у него дома? — Ты предпочел бы, чтобы я лежал голым прямо тут? — Айвор рывком распахнул ставни и показал свою террасу, смотрящую прямо на садовую аллею. — И чтобы на меня пялился не один месье Меркантон, а вся съемочная группа? Возразить было нечего. Терраса в главном доме была уединеннее. Ее, кроме того, окружали высокие кусты, и для солнечных ванн нагишом она подходила гораздо больше. Бобби растерянно молчал. Что, если он просто сошел с ума от ревности и обидел Айвора несправедливыми подозрениями? Айвор с утомленным видом свалился на кушетку и выудил из кармана халата портсигар. — Неужели, — сказал Бобби несчастным тоном, — в кино вообще имеет значение, загорелый ты или нет? Изображение ведь все равно черно-белое. — А вот представь себе, разница действительно есть, — ответил Айвор неразборчиво, потому что в зубах у него была зажата сигарета, пока он сердито щелкал зажигалкой. — Наверное, не для всех это важно, но месье Меркантон — настоящий перфекционист, и для него не существует неважных мелочей. А теперь хватит об этом, прошу тебя. Я ужасно устал от этого разговора. Не могу поверить, что мы с тобой встретились вот так. Меня в жизни так не унижали, как ты своим допросом. Клянусь, это был последний раз, когда я перед тобой оправдывался. На будущее, когда тебя обуяет ревность, можешь сразу катиться к черту. Почему-то Бобби не мог заставить себя попросить прощения, хотя по логике следовало. Он вспомнил, как Меркантон подсматривал в щель между гардинами. Будь они с Айвором в самом деле любовниками, он бы не стал так скрываться. И все-таки доверие не восстановилось, хотя Бобби все душой желал этого, ведь, несмотря ни на что, он любил Айвора, так ужасно любил его. — Айвор... — прошептал он, опустившись на колени перед кушеткой. Ему хотелось умолять, чтобы Айвор нашел настоящие, убедительные слова вместо своего красивого и гладкого объяснения. Чтобы все стало как раньше. — Мне пора на съемки. — Айвор резко поднялся с кушетки, прошел в спальню и закрыл за собой дверь. Он быстро оделся и в самом деле ушел, не сказав больше Бобби ни слова. Оставшись в одиночестве, Бобби машинально убрал с пола осколки вазы и выбросил сломанные цветы. Мокрый ковер хлюпал под ногами. Кругом были вещи Айвора, все пахло им, дышало им, и Бобби внимательно, как детектив, обошел две небольшие комнаты, спальню и гостиную, надеясь найти какие-то следы и знаки, по которым можно было бы понять, что здесь происходило все эти месяцы. Тут ему на глаза попался письменный стол — без сомнения, тот самый, за которым Айвор писал свои очаровательные письма ему. И наверняка не только ему. И ответы, конечно же, получал. Еще совсем недавно Бобби и в голову бы не пришло, что можно сунуть нос в переписку Айвора. Ему миллион раз предоставлялась такая возможность в прошлом, но он искренне не замечал ее. А теперь приблизился, выдвинул ящик стола и выгреб стопку писем. В основном все корреспонденты Айвора были знакомы и ожидаемы — матушка, Эдди Марш, агент, светские знакомые вроде Констанс Колльер. В том же ящике Бобби обнаружил и собственные послания. Наверное, ему должно было польстить, что их, в отличие от других писем, которые хранились в беспорядке, Айвор сложил в аккуратную стопку и перевязал сиреневой атласной ленточкой. Сверху в этой стопке лежала телеграмма, которую Бобби отправил перед самым отъездом в Дувр. Телеграммы из Палермо не было. Стало быть, эта скотина портье все-таки не изволила почесаться, и это дало возможность застать Айвора врасплох. Однако нашлось среди писем одно, сразу возбудившее подозрения Бобби с новой силой. Оно было отправлено из Парижа, но написано по-английски. “Дорогой Айвор, сегодня месье Пуаре* показал мне фотографии актеров из “Зова крови” в образах и костюмах. Среди них, разумеется, был ты, и я невольно вспомнил нашу встречу в Париже и, как видишь, поддался желанию написать тебе, с которым до сих пор кое-как справлялся. Как странно все, что между нами происходит. Я хотел бы, пожалуй, большей определенности. А ты? Я возлагал надежды на премьеру “Зова крови”, но, по словам месье Пуаре, она опять откладывается. Друзья пригласили меня провести сентябрь на их вилле близ Кьоджи. Это далеко от тебя, на другом конце Италии, но мы могли бы выехать навстречу друг другу и встретиться где-нибудь посередине сапога, если тебе позволит график съемок…” Письмо было подписано: “Нед”. Прочитав адрес отправителя на конверте, Бобби быстро определил, кто этот Нед — кутюрье Эдвард Молино, недавно открывший свой модный дом в Париже, потому что в Лондоне Люсиль** не давала ему дышать. Бобби сложил письма обратно в ящик стола, бессильно опустился прямо на пол и сжал ладонями виски, стараясь успокоиться. Что ему делать с этим? Устроить Айвору, когда он вернется, новый допрос — теперь уже по поводу Неда? Признаться, что шарил в его столе и читал чужие письма? После этого между ними все будет кончено, но напоследок Айвор, возможно, и представит очередное гладкое, логичное и не исключено, что даже правдивое объяснение: да, провел несколько дней в Париже и зашел повидаться с Недом. Бобби и сам бы так поступил, ничего дурного при этом не имея в виду. “Встреча в Париже” вовсе не означает, что они переспали, тем более, что следом Нед жалуется на неопределенность. Наверное, он просто один из тех многочисленных бедняг, которые потеряли голову от Айвора. Раньше они не доставляли Бобби ни малейшего беспокойства, скорее, его возбуждала мысль о том, как все хотят Айвора и завидуют ему, Бобби. Так что, возможно, не стоит лезть в бутылку из-за Неда. Так он пытался уговаривать себя, но в нем крепла уверенность: Айвор не верен ему. Для Бобби он — все, а Бобби для него — лишь один из многих. Дела обстояли так всегда, просто Бобби был слеп и наивен. Он должен немедленно уехать. Наверное, в этой деревне кто-нибудь да согласится отвезти его в Палермо. А где, кстати, его вещи? Кажется, саквояж так и остался в доме режиссера. Бобби хотел встать с пола, но обнаружил, что все силы его как-то незаметно оставили. Пришлось схватиться за ножку стола, чтобы подняться. Голова ужасно болела. Похоже, он перегрелся на солнце вчера, а может, и сегодня по дороге из Палермо. Шатаясь, он добрел до спальни, рухнул на кровать и накрылся одеялом, не раздеваясь. Он полежит несколько минут, пока не пройдет дурнота, а потом обдумает еще раз все, что случилось, и примет решение. С этой мыслью он закрыл глаза и то ли потерял сознание, то ли уснул. Проснулся Бобби от приятной тяжести на груди, пыльно-цветочного аромата “Герлена”, соединенного с крепким острым запахом только что выкуренной сигареты, и сладкого, чувственного поцелуя в губы. Открыв глаза, он увидел прямо над собой, близко-близко лицо Айвора и задержал дыхание, поразившись его красоте, к которой, кажется, никогда не привыкнет и не перестанет удивляться. Оказалось, что Бобби проспал целый день, и уже стемнело. Непроглядный мрак южной приморской ночи разгоняли только свечи на столике возле кровати, что вряд ли являлось данью романтике — электричества на вилле не было. — Я был ужасно зол на тебя, — сообщил Айвор, — до тех пор, пока не вернулся и не увидел, как ты спишь — так мило и уютно. Все-таки я ужасно соскучился по тебе, чудовище. Давай просто перестанем ссориться и все забудем, хорошо? Бобби только вынырнул из глубокого беспамятства и в первую секунду даже не сообразил, о чем речь. Он мог лишь следить взглядом за Айвором, как загипнотизированный. А тот откинул с него одеяло, по-змеиному сполз пониже, потираясь всем телом о распростертого на постели Бобби, и принялся расстегивать его бриджи. — У нас сейчас совсем мало времени, — с сожалением сказал Айвор, — потому что нас пригласили на ужин. Но без аперитива я никуда не пойду. Член Бобби еще не проснулся и выглядел так безобидно и трогательно, что Айвор состроил умиленную гримаску, наклонившись над ним, и коснулся его очень нежно, поглаживал мягко, вкрадчиво, будто боялся спугнуть. Бобби ахнул, удивляясь и даже пугаясь власти, которую порочные пальцы Айвора имели над его телом. Член поднялся, налился силой, стал тяжелым и горячим, и Айвор тут же перестал церемониться — взял его крепко, почти жестко. Его ладонь скользила по всей длине неспешно и уверенно. Он не смотрел Бобби в лицо, только на его член, будто ничего больше для него сейчас не существовало. Бобби смутно припоминал, что днем было совсем не так хорошо. Он был очень несчастен, потому что Айвор сделал что-то… Но, впрочем, что бы он ни сделал, это было не стоящей внимания мелочью по сравнению с почти невыносимым удовольствием, которое он дарил Бобби сейчас. Айвор наклонился еще ниже и плотно сомкнул губы на головке, и Бобби выгнулся всем телом, как припадочный. Ему хотелось еще — и хотелось, чтобы Айвор перестал. Его рот был слишком красивым, слишком утонченным. Было просто страшно его осквернять — и так тянуло осквернить. Затем Айвор благовоспитанно вытер платочком уголки рта и сел на постели. — Ну как, милый, тебе немного полегчало? — заботливо поинтересовался он. — Ты, бедняжка, был жутко взвинчен, когда приехал. Сможешь сделать усилие и пойти со мной на ужин? Месье Меркантон пригласил нас обоих. — Что?! — воскликнул Бобби. — Это уж вряд ли. Он меня видеть не хочет. Айвор беспечно рассмеялся. — Он просто был не в духе, когда разговаривал с тобой, как и многие с утра. И уже сто раз пожалел о своей нелюбезности. Поэтому-то он и решил встретиться с тобой еще раз. — Он меня ненавидит, — стоял на своем Бобби. — Не глупи. — Да! Он ненавидит меня, потому что запал на тебя. Знаешь, чем он занимался, когда я приехал? Подглядывал за тобой, когда ты загорал. Стоял у окна вот так, — Бобби вскочил с кровати, подбежал к окну и показал, — и пялился. — Это правда? — уточнил Айвор с отвращением, но было это отвращение каким-то не очень сильным. Даже не сказать, что Айвор особенно удивился. Конечно, он знал об этом или, по крайней мере, догадывался. Бобби снова затрясло от гнева. — Ты все еще собираешься ужинать с ним? — уточнил он. — Давай не будем раздувать скандал, — миролюбиво предложил Айвор. — Может, тебе просто показалось. — Мне не показалось. Айвор поморщился. — Ну что ж, это… неприятно. Месье Меркантон вообще неприятный и сложный человек. Но я не хочу портить с ним отношения, нам ведь еще работать вместе. Надеюсь, что и ты потерпишь один раз ради меня. Ужин состоялся на открытой террасе — той самой, на которой Айвор загорал утром. Теперь там стоял стол под белой крахмальной скатертью, красиво сервированный серебром и фарфором. Свечи придавали обстановке еще больше изысканности. Бобби напряженно ожидал открытого конфликта с Меркантоном, но тот больше не демонстрировал враждебности. На смену ей пришло полнейшее безразличие. — Где ты учился? — полюбопытствовал Меркантон, узнав, что Бобби актер. — Нигде, — ответил Бобби с вызовом. Он не позволит себя унижать только потому, что у него не было прославленного педагога. Но вызов не был принят. Меркантон просто перестал обращать на него внимание. С Айвором он, впрочем, тоже почти не разговаривал. Отрезал маленькие кусочки филе какой-то морской рыбы и капризно жевал. Так же нехотя цедил вино. Похоже было, что два молодых человека, оказавшиеся с ним за столом, раздражали его и утомляли, а не развлекали. Зачем он, в таком случае, их пригласил, особенно Бобби? Было ясно, что в его намерения вовсе не входит как-то загладить утреннее недоразумение, и ему совершенно все равно, что думает о нем Бобби. Скорее всего, это Айвор его заставил. Хорошо, если при этом он просто добивался, чтобы Бобби было оказано подобающее уважение. Его цель ведь могла быть и не столь достойной — унизить Меркантона и поиграть с его чувствами. Режиссер был не самым симпатичным человеком на свете и, к тому же, соперником в любви, но Бобби под конец ужина стало его жалко. Месье Меркантон был очень умным и рафинированным. В нем чувствовалось что-то глубокое и незаурядное, высшая степень эстетизма без позерства и фальши. Поэтому, наверное, он был таким одиноким, холодным и несчастным. Когда ты так требователен ко всему, что тебя окружает, и вечно ищешь что-то особенное, жизнь превращается в бесконечную погоню за недостижимым и череду мучительных разочарований. Да еще и это злополучное чувство к Айвору. Они совершенно, категорически разные. Айвор никогда не оценит месье Меркантона, а тот все-таки заслуживал, чтобы его ценили. После этого ужина Меркантон перестал требовать, чтобы Бобби уехал. Однако тот сам не испытывал никакой радости от пребывания в деревне с длиннейшим названием, в котором можно было разобрать только “Санта Мария”, а остальные слова выглядели просто непроизносимыми. Бобби чувствовал себя счастливым в те краткие промежутки времени, когда Айвор был рядом. Но тот целыми днями пропадал на съемочной площадке, куда Бобби не допускался. Заняться в деревне было абсолютно нечем. Здесь нельзя было купить даже английских газет (да и итальянских, скорее всего, тоже). Чтобы искупаться в море, надо было долго ползти под палящим солнцем по диким козьим тропам, а потом по острым, поросшим скользкими водорослями скалам спускаться в воду, которая, впрочем, была теплой и ласковой, если до нее добраться, но это удовольствие не стоило того, чтобы преодолевать ради него спуски и особенно подъемы. Сидя целыми днями в одиночестве, Бобби волей-неволей предавался тягостным, горьким размышлениям о своих отношениях с Айвором. Ему просто нечем было занять ум, кроме бесконечного анализа мелочей, на которых он в более счастливые или хотя бы более занятые времена не заострял внимание, — подозрительные отлучки Айвора, взгляды, которые он бросал на других мужчин, даже находясь в компании Бобби, записки, телеграммы и телефонные разговоры, слухи, сплетни и намеки знакомых, жалость в глазах Ноэла. Когда Айвора не было рядом, Бобби его почти ненавидел. Он стал бояться, что однажды не выдержит и поссорится с Айвором снова, наговорит ему чего-то такого, что окончательно разрушит их любовь. Лучше было уехать и вдали от Айвора и напускаемого им сладкого тумана подумать обо всем трезво. Бобби никак не ожидал от себя, что действительно сможет по своей воле расстаться с Айвором, но решение крепло, и скоро ему уже ничего не хотелось так сильно, как немедленно сбежать в Лондон. Айвору он сказал, что ему надо работать, и тот не подверг его слова ни малейшему сомнению. Почему он так легко отпускал друга — не потому ли, что хотел поскорее остаться без присмотра? После скандала, устроенного Бобби, он начал загорать в купальном костюме. Надо думать, ему не терпелось избавиться от этого обременения и вновь вдохновлять месье Меркантона своим естественным видом. Но, возможно, это говорила только разыгравшаяся ревность Бобби, а на самом деле Айвор без сопротивления смирился с его отъездом лишь потому, что рассчитывал на скорую встречу. Съемки наконец-то вышли на финишную прямую, и они с Айвором договорились, что Бобби приедет в Париж на премьеру “Зова крови”. — Мне заранее стыдно за то, что ты увидишь на экране, — признался Айвор. — Это будет позорнейший провал в истории кино. Нашим фильмом будут пугать молодых и дерзких режиссеров, чтобы не зарывались. — Я в любом случае с удовольствием посмотрю на тебя, — заверил его Бобби. — Ты ничего не можешь делать плохо. Для меня это так. На самом деле, он не сомневался, что “Зов крови” окажется шедевром. Ничто другое, даже просто хороший фильм, месье Меркантон просто не выпустит в прокат. А значит, ему позволят снять и второй фильм с Айвором. Очередные съемки где-нибудь на краю мира, уединенная вилла, приказ загорать или еще что-нибудь делать нагишом. Этому не будет конца.