Глупости

Я дышу (как приятно дышать после насморка!), сглатываю (кадык словно рвет горло), заламываю руки, рассматриваю обшарпанные стены лифта и увлекательную рекламу: роллы в Саратове, недорого и некачественно, быстрая доставка, мебельный магазин на перекрестке разбитых надежд и футуристичных мечтаний, кучу всякой другой ерунды на пожухлых, немного порванных листовках на грязно-коричневой под мутным светом лампочки стене. Остатки клея, отбывки бумаги. Грязный, ржавый зелено-желтый искусственный свет мигает, лифт дрожит в напряжении, тени прячутся по четырем углам. Лифт немыслимо долго поднимается вверх. Прикрыв глаза, я могу представить, вообразить множество миров (но все они почему-то заброшены, постапокалиптичны), почувствовать кожей несуществующие прикосновения, ощутить невесомым теплом, разрядом тока и прохладным дыханием ветра скользнувшие по щеке пальцы, обвившие шею руки, движение за спиной. Когда хочу. Могу себе позволить придумать их. Как придумала новую себя, более уверенную, смертоносную, влюбленную, и Вторую, в которую, кажется, сама же и влюбилась, спутавшись, сплетясь с той мной, вышедшей из мрака, танцующей, режущий руки и живущей в своём существовании. Буду сама собой, лишь умру. Буду с ней, только лишь нужно умереть… Лишь умереть. Не такая и высокая цена. А эту жизнь – перетерпеть, сыграть, как играют вальсы и сонаты на фортепьяно в четыре руки – звуки по всех школе искусств. Может быть, я не могу сейчас понять своих чувств потому, что в прошлом выдумала, прожила, пригрела в груди и вскормила кровью другие? К Второй от Четвертой?.. Я даже не могу назвать их несуществующими, несущественными, ведь уверена, что они есть. Что я, та я, мертвая, существую. Значит существует и Вторая. Мне осталось хранить ей верность. Я и храню. Глупо. Несколько шагов из давящих стен лифта с его непонятным поскрипыванием, покряхтыванием, дрожанием, и остановка у двери на девятом этаже в светлом подъезде. Сердце выпрыгивает из груди, замирает, останавливается... Ха, если бы. Тогда всё было бы понятно. Открыто. Захожу. Снова забываю, что я должна чувствовать, как мне себя вести. В квартире уютно, тепло, мягко, она цвета молока с шоколадом. Не могу описать как выглядит эта мягкая, но колючая квартирка: я вижу её пред собой закрыв глаза, но слова, эпитеты, сравнения ускользают, и она рассыпается, растворяется в светло-коричневом, охре, желтом. Да и если бы я могла распечатать фотографией встающую передо мною квартирку, она вряд ли бы совпала с оригиналом. Писать о никогда не виденном проще, ведь у тебя есть хоть миллион прав на ошибку. Разуваюсь, думая о том, как мне поставить обувь: по приличному или как всегда? Жанна шумит в комнате, я просачиваюсь к ней. Её комната в пастельных тонах, в ней нет ничего черного, острого, осуждающего, из большого окна вечерами просачиваются через шторы и пляшут по кровати, калейдоскопом отражаясь в зеркале красным золотом искры закатного солнца. Улыбаюсь. Привет, милая, давно тебя не видела. А ты все такая же, как и месяц назад. Цветешь и пахнешь. - Привет, куда пойдем? – спрашиваю. Жанна поднимает ясный взор своих очей, ласковый, нежный свет от окна за её спинкой обрамляет её хрупкую фигурку ореолом, играет в заплетенных волосах и переливается в зеленых глазах… Тфу. Она поднимает взгляд, поправляет заправленную футболку. - Давай на бульвар? – киваю. Разве могло быть иначе? Хотя, если судить по тем яойным фанфикам, она должна была предложить мне чашечку чая и кровать… Н-да, строить отношения по ним, когда все сюжетные линии сводятся к постели, не самая лучшая идея. Упс. Другого мы не читали. А если попробовать взять классику? Кто из нас прыгнет с обрыва или изменит мужу, в то время как возлюбленный решит уйти в психушку? Какая немыслимая чушь! Мы выходим из подъезда, спускаемся на лифте. Идем рядом. Тянусь к её руке: она такая тонкая, бледная, с выпирающими косточками и длинными пальцами, как всегда с маникюром, с опрятными длинными ногтями. Не решаюсь. Я даже в воображении не решаюсь: не хочу портить наши отношения или порочить светлые образы ассексуалов? Мы проходим мимо маминых засушенных петуний, а я все думаю о том, что если когда-нибудь мне хватит храбрости решиться на определения собственных чувств, я её поцелую. Лишь определиться бы, ведь говорить о разделении себя живой и мертвой не может быть и речи. Лишь смерть сольет нас воедино. Тогда я стану цельной… Какая же я глупая.