придумаю когда придумаю

Лекарь тщательно перебирает листья в корзине, Аль-Керши с любопытством следит за ним. - Это и есть лекарственное растение? - Да. Это особый цветок, который вырастает только в полнолуние. Чувствуя её внимание, он продолжает: - У меня ушло несколько лет на то, чтобы научиться его определять. Он дороже золота, платины и алмазов. Найти его удаётся раз в много лет... - Удивительно, а я видела, как ты собирал его у задней стены конюшни... - в голосе ни капли иронии, но она даёт понять, что ложь разоблачена. Илу, впрочем, и не надеялся, что ему поверят. Ничуть не смутившись, он продолжает: - Представляешь, госпожа, какое везение! У тебя оказалось настоящее сокровище! - И выглядит совсем как птичья гречишка... - Вот истинное мастерство знахаря в том и есть, чтобы отличить сорную траву от того самого растения. Она со значением кивает, хотя не верит ни единому слову. - И как она называется? - Malaherbaum Citocrescitum. - Ого, на севере говорят по-латински? - Нет, я перевожу, чтобы твой разум не пугала непостижимая мудрость гипербореев. - Где ты учился латыни? - Меня взял в плен римский всадник и пообещал отпустить, если я за три дня выучу латынь. Что я и сделал. Говоря, лекарь с мистическим видом водил руками над травой, потом взял у слуги чашу с водой и поблагодарил его. Он выудил стебелёк, оторвал листочек, бросил в чашу. Проделав это несколько раз, лекарь взял руку Аль-Керши и стал водрй рисовать круги и стрелки. Настолько невозмутимых шарлатанов Аль-Керши никогда не видела. * * * Аль-Керши замечает смущённый вид слуги и бесшумно следует за ним, придepживая полу плаща, чтоб не шуршала. Раб останавливается на ступеньках чёрного хода, озираясь, достаёт из-под полы краюшку хлеба и робко окликает кого-то. В переулке появляются несколько пар испуганных глаз, но моментально прячутся, увидев выходящую из дома хозяйку. Слуга сперва замечает страх нищих, а только потом оборачивается и понимает причину. - Что ты здесь забыл? Несчастный дворовой - сухонький смуглый старичок - мнётся и пытается спрятать краюшку. - Госпожа, я... Ты отдала приказ, чтобы весь хлеб... мало-мальски гнилой, свиньям... - И ты нёс свиньям? - Я... я подумал, госпожа, что вам всё равно, свинкам-то есть что покушать, а им нужнее, а вот я бы плесень отломил, её всего немноженько. Аль-Керши дёргает острым подбородком. - Ну давай. Несколько ободрённый, слуга отрывает плесневелый кусок, то и дело опасливо взглядывая на хозяйку. Аль-Керши протягивает руку. Старик кладёт в неё не тронутый грибком хлеб. Девушка сощуривает глаза и кивает на оставшееся. - Ешь. Старик хочет что-то сказать, но слишком хорошо знает, что с Аль-Керши спорить нельзя никогда. Пока он не закончит, она сверлит его взглядом, и только потом окаменевшее лицо чуть оживает. - Будешь знать, кого слушать. Аль-Керши прекрасно поняла, кто мог распространять среди слуг человеколюбивые идеи, и она в гневе. С идеями она, может, и примирилась бы. Но чужой, кем бы он ни был, явился в её дом и приказывает её слугам. И его слушают. После того, как она много лет учила двор безупречной дисциплине, Аль-Керши не может этого перенести. Как не может и прогнать его. Чего скрывать - она живёт от одного прихода лекаря до другого, как бы трудно им друг с другом ни было. * * * Когда они остаются наедине, она с удивлением произносит: - Ты поблагодарил раба! Лекарь пожимает плечами: - Да. - Но зачем? - Он мне помог. - Ты что, сам раб? - Я свободный, - лекарь быстро взглядывает на лицо хозяйки и продолжает непривычно-мягким голосом, - но они тоже люди. У них ведь, госпожа, свои истории, она другой интереснее. У каждого из них есть родина, была семья. Многие родились свободными, и их взяли в плен. Они верят в разных богов и... - Но с одинаковым удовольствием зарежут во сне своего хозяина ради его денег, попадись только возможность. - А ты бы так сделала? Аль-Керши недоумевающе смотрит на лекаря, пытаясь понять, о чём он. - Я не знаю... Зависит от хозяина. - Один из них недавно на рынке ударил слугу Ливийца за то, что распускал про тебя слухи. Твой раб услышал, что тебя хотят оболгать, и кинулся в драку. - Аристарх? Боги, вот где его так помяли! - Ты приказывала им так делать? Аль-Керши качает головой. Лекарь смотрит ей в глаза, начиная едва заметно улыбаться. Она в замешательстве. Он что-то ей говорит, она не может расшифровать, но интуитивно, кажется, вот-вот поймёт... "Кто ты такой?" Вглядываясь в спокойный и острый карий взгляд, Аль-Керши начинает забываться, но вспоминает про что-то, выражение её лица тут же становится жёстче. - Я, допустим, прощу тебе твои слова, но чобы больше ты ничему моих рабов не учил. - А я и не учу... - А из-за кого они решили давать приют странникам? Собрали у себя рваньё со всего царства и слушают, чего эти проходимцы расскажут. - В некотором роде, - невинно говорит лекарь, остро улыбаясь, - ты делаешь то же самое, госпожа... * * * Илу и Шиутекутли возвращаются на окраины Аксума, где Орден ночует в небольшой заброшенной хижинке. - Я не представляю, как ты это делаешь, - Шиутекутли мотает головой, - я бы не вытерпел и уже тысячу раз сбежал бы. Вот уж не думал, что ты терпеливее меня... - А я и не терпеливее, - досадливо цедит Илу, - вы просто видите её дом как... я не знаю... такой чертог порока, где обитает ужасная тёмная богиня. А она ведь себя не считает вселенским злом. Она вообще не делит мир на добро и зло, её никто этому не учил. Для неё весь мир серый, однотонный, понимаешь? И кто-то в этом мире мерзкий, а кто-то - сильный. И она хочет быть сильной. Это тебе, чтобы спать по ночам, нужно не убивать, не быть жестоким, помогать окружающим, иначе тебя сожрёт твоя совесть. А для неё важно не смешаться с серой массой, подняться над ней. - Ты так говоришь, как будто соглашаешься с ней! - Да я не соглашаюсь, я... ("я просто её люблю без памяти" - прим. автора) Понимаешь, плохо, что вокруг Аль-Керши вечно происходит какая-то жестокость и унижение. Можно этому помочь - изгнать её из города, или того лучше убить. А можно попытаться её понять и спасти не только её рабов, не только окружающих, но и её саму. Вам сложно объяснить её поступки, и поэтому вы не видите этого второго пути. Шиу вздыхает. - Я как-то даже не думал об этом... - признаётся он. Илу машет рукой, словно так и не сумев объяснить своих мыслей. * * * Аль-Керши-старший вернулся от архонта в хорошем настроении, к тому же подвыпимши, и естественно, на него нашло настроение поговорить с дочерью. Та знала: нельзя расстраивать пьяного отца. И, велев Илу подождать, она легко побежала в покои, уже готовясь надевать сочувствующую маску. Солнце садилось, карабкаясь вверх по дорогим коврам. Слуги занимались своими делами, присутствие гостя их не смущало, они перекидывались с ним словами и шутками. Начало смеркаться. - И надолго он её задерживает? - До петухов, бывает. Илу присвистнул. - Тогда передайте ей моё почтение. Надеюсь, она не прогневается. - Судя по её лицу, когда она к отцу шла, на тебя она не прогневается, - улыбнулась служанка, уносившая посуду. - Тогда счастливо оставаться. - Пока, Илу! - Уходишь? - обернулся слуга, возившийся с виноградом в саду, - ну, до скорого. * * *

You are temptation, all I desire. I need a fix, will you…

Как только Аль-Керши покинула зал, появилось несильное беспокойство, вроде зуда, на которое она постаралась не обращать внимания. Однако, пока она сидела с отцом, тревога нарастала, и было всё сложнее слушать и ласково улыбаться. Одиночество. Оно окутывало её холодом, резало в груди. Аль-Керши задним чутьем понимала, что помочь ей может только Илу. Весь мир стал похож на мёрзлую чёрную пустыню, где есть только два живых существа. Холод был таким ощутимым, что Аль-Керши мельком подумала, не заболевает ли она. Вырваться удалось лишь с первыми звёдами, и, как только она покинула отцову опочивальню, в ней затеплилась надежда увидеть лекаря, увидеть сегодня, сейчас, иначе ей не уснуть. Хозяйка пробиралась дальними коридорами, пока не вышла в сад. Она избегала слуг. Всей кожей Аль-Керши чувствовала, насколько чужды ей челядь, отец, знакомые, весь этот город с его интрижками и страстями. Раньше она считала, что привыкла к одиночеству: умные часто одиноки, но такого ещё не переживала. Ни такой отрешённости ото всех и вся, ни невыносимой привязанности, похожей на жажду. Всё в ней радостно вздрогнуло, когда он показался в десяти шагах впереди. - Илу. - негромко произнесла Аль-Керши, но лекарь услышал и обернулся. Они стояли на задворках поместья, между глухой стеной дома и виноградной изгородью. Лекарь не ответил, молча подошёл на расстояние шага. Она никогда не видела Илу таким печальным. Он взял её руки, и это был не жест знахаря, а знак простой человеческой близости. Сжал её ладони в своих. В его глазах Аль-Керши с удивлением узнала собственную тоску. Ей показалось, что она заглянула в зеркало. Как под гипнозом, коснулась его лица, отчего Илу вздрогнул. Устало улыбнулся. Взял за руку и её пальцами нашёл бьющуюся венку. - Ну вот, теперь ты всё знаешь. Мы обречены. В этот миг Аль-Керши ничего не было нужно, кроме этих глаз, которые обычно смеялись, а теперь грустили на смеющемся лице. Он нехотя отпустил руки девушки, развернулся и побрёл к выходу. Аль-Керши проводила его взглядом. Как сомнамбула, дошла до своей опочивальни. Одну руку она берегла, словно ожёгшись - на пальцах ещё горел его сильный и частый пульс. Аль-Керши уже знала, что не уснёт. Сегодня ночью она будет долго думать о нём, и особенно об этой последней встрече: вспоминать её снова и снова, пока всё так свежо и горячо. Только эти воспоминания могут защитить её от вселенского одиночества. Девушка встала с постели и на цыпочках подошла к окну. Неизвестное чувство было так сильно, что не позволяло ей сидеть на месте.