Демону хочется жить

       — А я думал, что ты любишь детей. Разве нет?       Чуя криво усмехается, пытаясь этой острой ухмылкой чиркнуть Дазаю по щеке — так, чтобы побольнее было.        — Твоих — терпеть не могу, — выплевывает он. — Слишком похожи на тебя.       Дазай выдает тихий осторожный смешок. Они снова играют в друзей. В настоящих друзей, которым действительно не плевать друг на друга, не плевать на то, что один из них валяется в лазарете почти что с неделю и никак не может выбраться со скамейки запасных. А на ней вообще-то скучно. Скучно до одури, до мерзотного головокружения. Чуя чуть склоняет голову набок. Кажется, в ушах не звенит.        — Да ладно тебе, партнер, — снова заводит старую песню Дазай. — Они ведь милахи. Помнишь крошку Кью?        — Маленький ублюдок, — удовлетворенно констатирует Чуя. — Не говори, что это не ты сломал его.        — Он сам сломает кого хочешь.        — Справедливо, — кивает Чуя. Видеть эти зрачки-звездочки в безумных детских глазах, налитых кровью, — испытание то еще. Выдержит не каждый. Не говоря уже о последствиях этого хищного взгляда, безошибочно выбирающего подходящую жертву. «А вот теперь, кажется, зазвенело». Чуя морщится. Резкий голосок Кью пронзает насквозь ледяным металлом — откуда-то из недр подсознания.       «Поиграете со мной?»       Мороз по коже. Костяшки пальцев и правда начинают холодеть. Чуя рефлекторно засовывает руки под одеяло.        — Замерз? — тут же спрашивает Дазай.        — Холодает, — отвечает Чуя и сопровождает свой ответ той самой обворожительной улыбкой, которую можно трактовать только как «отъебись». Дазай довольно хмыкает.        — К детям нужно просто уметь найти верный подход. Если ты мало что смыслишь в этом, то мне тебя жаль.       «Не завирайся, гений». Чуе хочется его треснуть. Сильно так. Арахабаки, к счастью, уломать наконец удалось: пошел на сделку, старый черт. Приятное ощущение вернувшейся силы растекается по телу — только медленно, черт возьми, слишком медленно. Терпение и так уже хлещет через край. Кажется, начинают уже твердеть под кожей стальные стержни. Еще чуть-чуть. Еще совсем немного.       Сердце отзывается тревожным стуком на яростные скачки возбужденного сознания.       Дазай кутается в черное пальто (наверное, он тоже способен содрогаться от холода), встает и, ссутулив плечи, мягкими кошачьими шагами подходит к приоткрытому окну. Чуя скашивает взгляд: пальцы в белых бинтах слабо тянут за оконную ручку.       «Хлюпик».       Дазай наверняка немного краснеет от натуги, когда наконец удается плотно запечатать створки окна. В палате тихо, и этой тишины вполне достаточно, чтобы услышать вздох облегчения сразу после тяжелого хлопка окна.        — Не разбил?       Дазай улыбается, думая, вероятно, о том, как легко и плавно входят неровные стеклянные осколки в мягкую плоть. Осколками он себя кромсал. Факт. Этот случай у Чуи тоже в памяти выгравирован.        — А что скажешь о моем новом ученике?        — Его ты еще не сломал, но активно пытаешься разъебать вдребезги.        — Это было грубо.        — Я не ангел. Пора бы привыкнуть.       Демон призрачной тенью сидит на плече, тянет за волосы, прислушивается. И с искренним удовольствием скалит зубы-кинжалы. Арахабаки абсолютно согласен с тем, что если бы у Чуи и были крылья, то черные, прожженные насквозь.       Если бы у Дазая были крылья, то каждое черное перо было бы остро наточенным отравленным дротиком. Цианид из личных запасов или еще что похуже.       Длинные крылья Дазая, вывалянные в пыли, устало волочатся по полу. Истинный демон, которому, в отличие от пламенеющего Арахабаки, жить совсем не хочется. Ему бы сдохнуть поскорее, самым извращенным способом. Но перед этим, разумеется, нужно скинуть всю ответственность на чужие плечи. Всегда так делал ведь.       Дазай снова принимается ходить туда-сюда, изводя, испытывая. В глазах рябит уже от этого длинноногого ворона. Чуя крепко зажмуривается и бухается лицом в подушку. Огромнейшее спасибо за напарника, перед которым можно начисто забыть о вежливости! А Дазай, этот сукин сын, все продолжает выстукивать каблуками по паркету.        — Кажется, вы поладили с Акутагавой-куном, — глухо доносится через подушку вкрадчивый голос Дазая.        — Тебе кажется. Мы слишком расходимся во взглядах.        — Во взглядах?        — Ага. На тебя. Парнишка или слеп на оба глаза, или просто отбитый психопат. Знаешь, вроде тебя.        — Я польщен.       В его голосе гордости слишком много. Что, нравится препарировать чужие души? Нравится ковыряться в сердце, обрывая сосуды?        — Я уже говорил вам обоим, — нехотя тянет Чуя, даже не глядя на напарника. — Ты последняя сволочь. Будет чудом, если Акутагава сохранит остатки разума, находясь под твоим началом.        — Ты несправедлив к нему.        — А ты сама справедливость. Заткнись, Дазай, серьезно. Рассказывай кому-нибудь другому о том, как ты избиваешь детей. И без тебя тошно.       Дазай неожиданно и вправду замолкает. Пауза затягивается настолько, что Чуя даже с недоверием приподнимает голову. Ему известно отлично, что Дазая застать врасплох невозможно. Да и вряд ли поставишь на место этого поганца, привыкшего, что все сходит ему с рук.       На лице Дазая нет ни одной хмурой черточки. Спокоен, собака. Разве его чем-то проймешь?        — Присмотришь за мальчиком, Чуя?        — Что?        — Ты сказал, что он, возможно, слеп на оба глаза, — Дазай небрежно поправляет бинты на шее, прокашливается и продолжает вновь. — Может, скоро так и будет.       По голове как будто бы бьет обухом. Чуя смаргивает вязкую темноту, застилающую глаза, и с трудом приподнимается на локтях. В горле сухо, но голос его звучит резко, все с той же ничем не прикрытой грубостью, с истинной ненавистью к этому бинтованному садисту.        — Что ты имеешь в виду? — хрипло спрашивает Чуя. Дазай отправляет ему воздушным поцелуем коварную полуулыбку.        — Волнуешься за Акутагаву?        — Говори прямо, чтоб тебя!        — Его оперируют сейчас.       Каждый удар сердца становится все тяжелее и тяжелее, бьет свинцовым бруском по ребрам. Чуя сглатывает — в горле еще суше, чем было. Но пасовать нельзя, они играют на спокойствие. Кто кого скорее сразит взглядом.        — Ты проткнул мальцу глаза по случайности? Или что ты, черт возьми, сделал?        — Будешь винить меня во всех бедах? Смею напомнить, что мы в мафии. Никто не может поручиться за собственную безопасность.        — Что ты сделал? — твердо повторяет Чуя. «Не смей ржать, сволочь. Это явно не то, чем нужно гордиться».       Дазай мягко разводит руками.        — Тише, тише. Тебе ведь нельзя волноваться. Запустишь Порчу снова — сгоришь. Мне будет сложновато сражаться бок о бок с двумя инвалидами.        — Хочешь стать третьим? Я не шучу. Что с парнем?        — Ранен, — небрежно выдает Дазай. О, ну, разумеется. Это ведь обычное дело. Они в мафии, черт бы ее побрал. Обычное дело. Здесь частенько теряются люди, скошенные огненным дождем пуль. Ежемесячная норма мешков с трупами достигается с легкостью — в городе неспокойно. На ночной стороне Йокогамы стремительно распускаются кровавыми бутонами новые конфликты. Чуе уже, честно говоря, по дорожкам из крови бегать осточертело.        — Что ж ты за ним не следишь, — сухо бросает Чуя, высверливая в Дазае дыру ненавидящим взглядом. — Семпай мог бы и защитить новичка.        — Помолчи. Тебя там не было.       Свежий яд застывает на губах. Чуе хочется наговорить еще много всего, вот только сил не остается совсем. Настроение испорчено в край. Чую уже просто-таки разрывает от бесполезной глупой злости. Убьют же ребенка такими темпами, свернут шею на хрен, пока равнодушный семпай лениво будет смотреть на рвущегося в авангард юнца. «Ну и тварь же ты, Дазай!»       Акутагава такого дерьма совершенно не заслуживает. Каким бы диким он ни был. У несовершеннолетнего дьяволенка и так хоть отбавляй проблем с головой. Да еще и способность наверняка вытягивает все силы из этого тощего тела. Чуя-то знает: сам ведь такой же. Спасибо, Арахабаки. Благодаря тебе он прекрасно представляет, каково это — скручиваться от боли от собственной способности, которую не очень-то радует перспектива быть всего лишь чьей-то способностью. Демоны упиваются жизнью. Демонам хочется жить.       Дазай выжидает еще одну паузу и спрашивает с этим своим мерзотным непобедимым спокойствием:        — Успокоился? Я могу продолжать?        — Да пошел ты.       Он кивает.        — Отлично. Госпитализация тебя ничуть не изменила. Придержи свое чувство справедливости и послушай меня. Скорее всего, поврежден только один глаз, но ручаться не могу.       «На тебя похожим будет. Ликуй».        — Акутагаву знатно потрепало, но думаю, выберется. Уличные дети живучие, верно, Чуя? Можешь не отвечать. Это риторический вопрос.        — Что ты понимаешь под «знатно потрепало»?        — Я не врач. Откуда мне знать, что с ним? Ну, немного обожгло.       Закипать нельзя ни в коем случае, но Чуе уже больно слушать всю эту уклончивую муть. Ладони покрываются потом, волоски на руках встают дыбом. Арахабаки настойчиво впивается в ухо — не отцепишь даже — и вкрадчиво советует выпустить его наконец в атаку. Пусть не Порчей, но маленьким землетрясением. Маленьким, но достаточным для того, чтобы противник грохнулся на пол и приложился лбом.       Чуя с трудом отзывает способность — Дазай почти что облизывается, задорно глядя на знакомый ореол алого пламени, высвечивающий плотно сжатые кулаки.        — Тише, Чуя.       И Чуя с какой-то совершенно детской, колючей обидой, которая вот вообще никак не пристала молодому мафиози, метящему на черный трон, зло заявляет:        — На тебе-то почему ни царапины?       Так всегда. Почему кто-нибудь, кто угодно, но только не Дазай, непременно огребает больше, получая путевку в лазарет в лучшем случае всего на месяц? Кажется, сама судьба, черт бы ее взял, незаметно оберегала самоубийцу, раз за разом вытаскивая из бездны.       Дазаю катастрофически везет. Везет настолько, что даже на вратах ада специально для него повесили тяжеленный замок. Сказал бы хоть спасибо, придурок.       Руки у Дазая по-прежнему перебинтованы. Не как обычно, а в несколько слоев, толсто, некрасиво. Арахабаки покусал его больно, чуть было не оторвав пальцы. Старые раны. Арахабаки повержен и ждет реванша, а Дазай уже умудрился найти себе новый живой щит — достаточно надежный, отличающийся изумительной слепой покорностью. То, что ему и нужно.       Дазай мотает головой.        — Я не хочу говорить об этом, — отрезает он. — Речь сейчас не о том. Знаю, что ты и сам сейчас как кусок мяса, но кто-то должен следить за Акутагавой. Это даже не вопрос. Не просьба. Все уже улажено. Его подкинут тебе в палату. Просто проследи за ним. Знаю, что ты плох в этом, но твоя способность должна справиться. В крайнем случае, разумеется.        — Почему не ты? — выдыхает Чуя. — Почему, мать твою, не ты должен нянчиться с ним, если это твой ученик?       Он осекается и даже прикусывает язык. Уж больно смешно получается. Кажется, совсем недавно он с ума сходил от противоположного вопроса: «Почему не я?»       Почему не Чуя? Не Чуя, который сильнее, не Чуя, который на собственной шкуре постиг все законы выживания в трущобной грязи? Почему не он?       Возможно, ты был бы не таким хреновым семпаем, Чуя. Хотя бы потому что Дазая в этом переплюнуть трудно.        — Потому что кто-то должен оставаться на передовой. Твоя потеря чуть было не пробила брешь в нашей защите.        — Хватит считать меня покойником! Дай мне три… Нет, даже два дня дай! И я надеру тебе зад. Клянусь, Дазай, я выбью все дерьмо из тебя. А клятвы я обычно выполняю.       Дазай совершает неожиданный, совершенно хищнический рывок, резко вцепляется в запястье и давит так сильно, что его пальцы в мягких бинтах кажутся стальным кольцом. Дазаю определенно больно. Хоть боль он и ненавидит, но терпит, буквально впивается в кожу непривычно сильными пальцами в мягких бинтах.        — Убери руку, урод! — дергается Чуя. На лице Дазая на мгновение задерживается недовольная гримаса. О да, ему чертовски больно. Чуя чувствует пульсацию его пальцев, и отчего-то даже страшно становится. Не повредил бы себе руку еще сильнее.        — Тебе ведь больно, — произносит он наконец уже вслух. И сам цыкает от этой силы, которую от Дазая совсем не ожидаешь. Синяки останутся, это уж точно.       Господи, могут они хотя бы раз не калечить друг друга, вступая в спор?        — Тебе ведь нравится быть мамочкой, Чуя, — говорит Дазай, ослабляя хватку. — Не вздумай мне врать. Я не знаю, как поведет себя его способность в такой ситуации. Но если со злости он решит раздробить больничное крыло, твоя Смутная печаль сможет его остановить. Даже в таком отвратительном состоянии. Ты справишься, Чуя. Я в тебя верю.       Он раздразнивает все сильнее, бросая одну за другой снисходительные фразы поддержки. Верит он, как же! Чуя готов уже все на свете отдать, чтобы заставить его подавиться этими насмешками, зло сверкает глазами и в конце концов вырывает руку. Запястье немного побаливает.        — Мило с твоей стороны. Подкинуть ко мне в палату бомбу замедленного действия.        — Вы подружитесь.        — Насколько ты уверен в том, что твой щенок не перегрызет мне глотку, пока я буду спать?        — Не перегрызет. Акутагава-кун измотан. Ты с легкостью сможешь прикончить его первым.        — В следующий раз научи его не попадать под удар. Будет больше пользы.       Чуя прячет под одеяло пострадавшую руку, а потом и вовсе натягивает его до носа. Надоело. Выбесило. И Дазай с его невероятной жестокой беспечностью раздражает до чертиков.        — Ты у меня в долгу, — напоминает Дазай. Чуя тихо смеется под одеялом. Надо же, снова за старое!       Дазаю вовсе необязательно знать о маленьком секрете. Маленьком невинном секрете, если раскрыть который, понятно станет, почему не следует оставлять маленького демона-кохая в одной комнате с Чуей. Особенно в комнате, запертой на ключ. Даже если оба будут не лучше безвольных кусков мяса. «Ты только выживи, парень, — думает Чуя. — Выживи, и мы с тобой еще повоюем».        — Эй, — Дазай осторожно тыкает его в спину, укутанную толстым покрывалом.— Решил поспать?        — Исчезни.       Чуя честно пытается не думать о чужом кохае, едва не сгоревшем заживо. Дазай все так же шаркает ступнями по полу. В последний раз пришел, это уж точно: списанного со счетов ученика Дазай явно навещать не будет.        — Ты же специально таскаешься сюда, чтобы поизводить меня, да?       На лице Дазая расцветает довольная улыбка.        — Бинго, партнер. В самую точку.