IV
16 ноября 2020 г., 22:08
Маленькая Юан при всей ее кажущейся хрупкости и девчоночьей нерешительности давно бы отвесила ему хороший такой подзатыльник. Ну, или хотя бы с внушительным видом погрозила крепко сжатым кулачком. Вот вроде и совсем не страшно даже: куда ты лезешь, мелкая? Не замахивайся на короля! Откуда только смелость такая… Вроде не страшно, а все-таки до мурашек довела бы одним только взглядом. Нерешительность, как же!
Чуя почти что ощущает физически бесстрашные удары маленьких рук. Выжженный в памяти образ невозможно чем-то перечеркнуть. Юан хмурит брови — черт, чересчур уж мило для призрака из кровавого прошлого — и звонко, едва не срываясь на крик, восклицает: «И с каких это пор агнцы обижают тех, кто слабее?»
Чуе отчаянно хочется курить. Надо же как-то сбить уровень напряжения. Нервы вытягиваются тонкими струнками. Может, иногда действительно стоит послушать ядовитые речи Дазая. Дазай бывает чертовски прав: как, например, насчет мафии. Все-таки в каждом из них есть доля этой гадской ублюдочности. Обгоревшие угольные крылья царапают кожу. Ангелов здесь больше нет. Не питайте напрасных надежд.
Возможно, Чуя и правда бывает конкретным мудаком. Но, кажется, мафия прощает такое, верно ведь?
Он упирается взглядом в потолок и невесело усмехается. Где же ты, крошка Юан, где же ты, когда без твоего материнского сердечка не обойтись? Юан бы давно уже Чую выпотрошила за то, что он, бывший король потерянных детей, с такой наглостью, с невероятной извращенной жестокостью (от Дазая понабрался, что ли?) издевается над самым настоящим потерянным ребенком.
Акутагаве это описание подходит просто-таки великолепно.
Честно говоря, Чуя никогда не понимал, когда началась эта игра в «плохого дядю». Поразительно тупая игра и поразительно жестокая. Видимо, Дазай все же распространял какую-то заразу и, может, не нарочно, но подселил-таки в душу к Чуе слабенькую теплую ненависть к забитому больному ребенку. Ненависть была перемешана с жалостью.
Ничтожное чувство, но, черт побери, острое, прошивающее насквозь. Было в этой смеси и еще что-то такое необъяснимое, щемящее, похожее и на симпатию, и на влюбленность: как бывает иногда у старшего брата к младшему. У Чуи, конечно же, никого никогда не было. Он и сам был потерянным ребенком, история которого начиналась где-то во мраке. Линия жизни тонкой красной нитью тянулась из спутанного клубка. Где-то в этом переплетении алых ниток мирно дремал Арахабаки, пока его не разбудили и не потянули за ошейник.
В плане семьи Чуя всегда был нищим. Побирался, пытаясь приютить таких же нищих и обездоленных. И вот, пожалуйста, зачерствел настолько, что нагло выпускает клубы сигаретного дыма в лицо кохаю. Это было даже немного забавно — наблюдать за тем, как Акутагава морщится, пытается сдержать кашель, раздирающий глотку, и все равно послушно гнет спину в поклоне, стараясь быть хорошим мальчиком. «Ну, и перед кем ты так хочешь выслужиться, шкет?» Превращение дикого уличного мальчишки в раба бесило неслабо. Чуя мог наблюдать за ним во всей красе. От внимательного взгляда не могли скрыться все эти синяки-порезы-ссадины, к которым уж точно приложил руку новый «безупречный» учитель. В такие моменты ненависть утраивалась. Чуя злился и на Акутагаву, потому что его покорность, переходящая в самую настоящую дерьмовую слабость, просто выбешивала, и на Дазая, потому что на этого ублюдка невозможно было не злиться, и на самого себя. Ревность тоже была проявлением слабости. А еще напоминала о том, что он все же завидовал Дазаю. Смешно. Завидовать такому куску дерьма.
У Дазая, тем не менее, был ряд привилегий, среди которых затесалась и та самая, позволяющая ломать каждого, кто только окажется под его черным крылом.
Сестрица Кое всегда была куда более сдержанной, чем Юан. Но и она бы с удовольствием отлупила Чую за все эти попытки сыграть роль обиженного дьявола, не попавшего в ряды семпаев. Акутагава определенно не заслуживал ненависти: хотя бы потому что и так жил в ненавистью в крови. Убойная доза для такого мальца, знаете ли.
Возможно, наилучшим вариантом развития событий была бы какая-нибудь случайность, благодаря которой пацана забрали бы в сиротский приют. Ну, или на худой конец в ночлежку какую. Где-нибудь уж точно должны были быть адекватные взрослые люди с сердцем в груди, а не с комком ядовитых змей. Мафия в принципе была неподходящим местом для детей. Это Чуя знал отлично, будучи ребенком, попавшим в мафию.
Назад пути уже не было. Чуя был вынужден наблюдать за этим медленным разрушением, которому подвергал ученика Дазай. Дазай только начинал разламывать этого дьяволенка. Страшно было подумать о том, что ждало их всех впереди. Масштабы пиздеца покруче, чем тот маленький апокалипсис, который устроил первый питомец Дазая. Эпидемия, разносчиком которой стал Кью, была лишь первой волной. Если бы Дазаю удалось, нажимая на правильные кнопки (и ломая нужные кости, если быть честным до конца), вырастить нового монстра, то черная тень снова бы накрыла Йокогаму. Полностью. У демона, что бесновался в худой мальчишеской груди, были все шансы стать свежим проклятием.
Дазай, казалось, жил в предвкушении освобождения этого демона. Демону тоже не терпелось показать себя.
Демон успешно справлялся с тем, чтобы показать зубки.
Их отношения не заладились с самого начала.
Чуя честно пытался попробовать в нежность. Вспомнить, каково это, когда на голову давит корона (пусть и немного не по размеру, зато какая ценная!), а за спиной алым шлейфом колышется великолепная мантия, сотканная из тысячи оборванных лоскутов. Чуя был королем. Чуя знал назубок все правила, по которым потерянные мальчики играют в семью — чтобы выжить. Но отчего-то система засбоила — как бы он ни пытался показать, что он вообще-то не враг. Ладно, если уж на то пошло, то враг Дазая, но никак не Акутагавы. Трущобное братство не позволило бы нанести удар первым. Честь свою Чуя хранил бережно. Ну, вернее, то, что от нее осталось после череды сокрушительных потерь.
Быть ласковым с чужим ребенком — почти что идеальный вариант для того, чтобы не загорелось в этих тусклых глазах яростное желание вражды. Нынешняя ситуация, конечно, оставляет желать лучшего. Чуя морщится. Они все-таки умудрились начать войну. Дети. Какие же они дети. Дикие, неуправляемые, неконтролируемые — только дай им подраться, навоеваться всласть.
Война получалась какой-то неправильной, чересчур странной. Если с Дазаем Чуя всегда враждовал в открытую, чуть ли не с первых секунд знакомства, то теперь, ступив на новую тропу войны, Чуя не мог избавиться от этой снисходительной нежности. Чуя с удовольствием проводил ладонью по стриженой макушке Акутагавы, чувствуя, как в кожу впивается злобный серый взгляд — тысячью острых иголок. Акутагава вообще был паинькой. Ну что за прелесть! Изумительно выдрессированная собачонка. В грязном ребенке, выбравшемся с улиц, откуда-то появилась холодная фальшивая вежливость, манерность, к какой не придерешься, в глазах блестела сталь. Влияние Дазая, чтоб его. Чувствовалось. Обдавало как будто холодом всякий раз, когда до Чуи наконец доходило, кому это так усердно пытается подражать Акутагава-кун.
«Если бы ты попробовал улыбаться так же, как он, было бы, может, получше». Акутагава по привычке плотно сжимал губы и не переставал кланяться — по поводу и без повода. В их взаимодействии было так много подчеркнутого уважения кохая к старшему товарищу (Чуя знал, что все-таки мнимого), что со стороны все действительно могло показаться идеальным. На деле же все обстояло весьма и весьма хреново.
Акутагава оказался мальчишкой смышленым. Оно и неудивительно: тупица вряд ли бы выжил в трущобах, ежедневно сражаясь со смертью. От голода, холода или от рук более сильных и опытных врагов, поджидавших за поворотом трущобного лабиринта. Акутагава сумел сориентироваться на новом месте относительно быстро и поставил перед собой четкую цель. Цель, которую Чуя, разумеется, ни хрена не одобрял, как не одобрял он ничего связанного с Дазаем в принципе.
Правда открылась неожиданно. Чуя помнит прекрасно, как рассмеялся тогда опасности в лицо. Нет, это было поистине забавно. Чуя бы с радостью продал половину органов, если бы такой была цена избавления от любимого напарника на веки вечные. Чуя готов был отвалить весь свой заработок, собранный за три года кровавой службы в мафии, чтобы нанять самого ловкого киллера, способного прострелить Дазаю его червивое сердце, не оставляя улик. Хотя все-таки с куда большим наслаждением он задушил бы Дазая самостоятельно. Голыми руками. Без применения способности — потому что даже огненному богу пришлось бы отступить перед разрушительным гневом Накахары Чуи. Это было в некотором роде заветным желанием.
Как оказалось, было заветное желание и у Акутагавы. Вот только для его исполнения следовало сначала устранить все препятствия, стоявшие на пути.
Смешно! Чуя тогда чуть не лопнул от смеха, потирая липкие от пролитой крови руки. Каким-то образом этот щенок додумался до того, что главным боссом этой игры был именно Чуя. Главным призом, стоявшим на кону, было признание бинтованной сволочи.
Чуя устало потягивается, до хруста в напряженных суставах. Акутагава малый смышленый, этого не отнять. Но с чистейшим безрассудством выпустил тогда своего демона. Может, Чуя и правда ждал атаки. Какого-то предательства, тоже подброшенного в виде изначальной идеи Дазаем. Может, просто Чуя оказался тогда сильнее и спокойнее, хоть и кровь закипала так же безудержно, когда лезвие Расемона скользило в сантиметрах от глаз. Счет в первом раунде был не в пользу Акутагавы. Смутная печаль сохраняла лидерство потом еще долго.
Это была отвратительная война. Самое отвратительное было в ней то, что не понятно было толком: конец уже или просто настало перемирие, которое отчего-то шибко затянулось. Тихая вежливость, с которой Акутагава произносил самые страшные проклятия, вызывала новые приступы хохота. Желание помочь этому маленькому идиоту тоже скреблось где-то глубоко в сердце.
«Простите, Накахара-сан, но вам придется сразиться со мной».
«Я понимаю, что я делаю сейчас. Это была атака».
«Это была очень, очень, очень хреновая атака, шкет», — думает Чуя, переворачиваясь на бок. Бедняга. Злой как собака, глупый еще совсем, с горячей головой. А теперь и вовсе болтается между жизнью и смертью. «Поправочка: между выживанием и смертью. Я бы точно не выжил под опекой Дазая».
Грустная история какая-то выходит.
Чуя, может, позволил бы исполосовать себе все руки этим злосчастным Расемоном, въевшимся в старый дазаевский плащ, может, великодушно согласился бы на реванш. А если и реванша не получится, то хотя бы можно попробовать научить малого атаковать нормально, с умом. Разумеется, пока Дазай не видит…
Тишина медленно-методично убивает последние крупицы спокойствия. Стены достаточно крепкие, плотные (однажды со злости Чуя предпринял идиотскую попытку раздробить больничную стену в каменную крошку и потерпел неудачу), так что вряд ли услышишь, как в соседней комнате кого-то упорно вытаскивают с того света. Или операционная этажом выше? Тишина обступает со всех сторон, будто только и ждет того, чтобы схлопнуться потом ловушкой и навсегда запереть восстающего демона в крепком стеклянном кубе. Ночь осторожно прокрадывается в палату. Чуя за временем не следит, но операция что-то совсем уж затягивается.
Возможно, Мори-сан пытается спасти этого глупого мальчишку, влюбленного в Дазая, уже несколько часов. Настоящая пытка даже для такого опытного мастера-хирурга. Чуя с головой ныряет под одеяло.
«Придурок. Выживи, чтоб тебя!»
Дазай неспроста зовет его слизняком. Такой и есть: мягкотелый, с беззащитной душонкой, в которую отчего-то так и метят все эти потерянные дети. Каждый раз, когда Дазай пропадает в Токио на несколько дней, а возвращается потом с полосками новых шрамов на запястьях и подозрительной хриплостью в голосе, Чуе тоже невыносимо. Сердце у него все-таки осталось. Такое, что поранить очень просто этими неосторожными привязанностями. Так и рвутся в клочья, мать их…
Чуя вдруг ловит себя на том, что думать начинает уже о всякой ерунде. Например, о том, что неплохо бы мафии разыскать где-нибудь средство магической регенерации. Бойцы и так мрут как мухи. В урагане бессмысленных войн стирается начисто слишком много жизней.
Хотя, впрочем, идея отвратительная. Если бы можно было воскрешать мертвых, Дазай непременно бы воспользовался этим безграничным запасом жизней. Убивал бы и воскрешал. Убивал бы и воскрешал… И так до бесконечности. Замкнутый круг. С него станется!
Чуе снятся мертвецы. Беспокойный сон накрывает не сразу, но все-таки кое-как укутывает своим тонким покрывалом. Чуе снятся даже не люди, а какие-то воскресшие твари с мертвыми пустыми глазами. Когда сонное сознание заставляет признавать в этих призраках родных когда-то овечек, он уже не выдерживает — просыпается. Мутным взглядом обводит темную палату. Наверное, полночь, если не больше. Пальцы нащупывают жилку на мокрой шее — пульсирует бешено. Запах собственного пота вызывает неприятное ощущение тревоги. Чуя ворочается под одеялом, устраиваясь поудобнее. Нет, лучше не спать. «Приснится же всякое дерьмо».
Лучше дождаться, когда в палату приволокут вынужденного соседа — спасибо Дазаю. Вот сейчас. Еще совсем немного.
По телу бежит холодок. Чуя гонит мысли о смерти прочь. Не может быть такого, нет. Акутагава живучий. Акутагава должен жить, хоть и жизни его не позавидуешь вовсе.
Чуя снова закрывает глаза.
Привязываться нельзя. Привязываться неправильно. Они в мафии, а Портовая мафия все же мало общего имеет с настоящей семьей. Во всяком случае, пока жив еще злой гений Дазая, распыляющий яд.
Чуя остается дьявольски спокойным, когда почти что физически чувствует приближающийся гул чьих-то шагов. В коридоре, должно быть, загорается свет, яркий, слепящий. Чей-то тихий голос отчитывается перед еще одним человеком-невидимкой. Чуя зажмуривается крепче — секунда в секунду перед тем мгновением, когда оглушительно громыхает дверь палаты.
«Выжил. Наконец-то».
Можно спать спокойно, хоть и спокойный сон Чуей забыт уже давным-давно. Мертвецы и призраки, призраки и мертвецы. Шелест проворных демонов. И только одно живое существо поблизости — маленькое, озлобленное, обожженное собственной гордостью.
«Спокойной ночи, Акутагава-кун», — думает Чуя, позволяя ночным кошмарам снова вцепиться ему в глотку. Наутро стоит поздороваться, конечно, если парень в сознании. Операция была пугающе бесконечной.
Сквозь сон Чуе чудится в опасной близости чужое тяжелое, прерывистое дыхание.
