Демону хочется жить

      Сквозь полоски жалюзи бьется солнце. Это чувствуется — острые солнечные лучи покалывают кожу век. Вот сейчас откроешь глаз, и это солнечное копье со всей дури вопьется тебе в зрачок. С добрым утром, черт побери. Чуе открывать глаза совсем не хочется. Как-то слишком лень. В конце концов, у него была слишком сложная ночь, насквозь пропитанная его собственным потом. Мерзкая ночка.       «Несчастный больной», восстанавливающий угасшие силы, кажется, имеет полное право на то, чтобы валяться в постели до одури. Тяжелая прядь падает на лицо. От челки чихать хочется — так и чешет нос, чтоб ее!       «Не хочу», — думает Чуя. Еще один день, потраченный впустую. Просто сидеть и ждать, когда там твоя зараза выведется из организма. Восхитительно тупое убийство времени. Чуе до безумия нужен какой-нибудь эспер-подручный, такой, чтобы мог без особого труда прокручивать время вперед. Нет, или еще лучше — кто-нибудь, кто умеет заживлять раны и восстанавливать силы. Не только свои, но и чужие. Идеальный, бесценный медик. Именно так. И почему ему приходится работать с какими-то придурками, которые (в лучшем случае) только атаковать и умеют? Мафии определенно пора пополнять запасы квалифицированных кадров. Где же вы, команда мечты?       Чуя нехотя открывает сначала один глаз. И чего так ярко-то? Сестра открыла жалюзи? Или, может, он впустую потратил полдня, валяясь в беспокойном сне? Солнце-то вовсю сияет.       Солнце светит нестерпимо ярко, а это, как минимум, означает, что никакие призраки в палату пробраться не могут — испугаются же. Никакие призраки в палату пробраться не могут еще и потому, что призраков не бывает в принципе (или, во всяком случае, хочется в это верить). Но как бы то ни было, а перед койкой Чуи стоит самый настоящий призрак. Худющий, с посеревшей кожей. И бинтами перемотан. Поправочка, призрак-мумия.       Время останавливается на пару мгновений. Чуя просто пялится как последний идиот на оживший труп. Мутный серый глаз нахально смотрит сквозь Чую. Вдоль позвоночника пробегает электрический разряд. Время возобновляет свой ход, и душа уходит в пятки.        — Блядь! — выдыхает Чуя и подрывается с постели, сбивая простыни в комок. Руки отчаянно ищут, на что бы опереться.        — Сука, — жалобно выскуливает Чуя, когда ладони благополучно опираются на воздух, который в ту же секунду проходит меж пальцев. Чуя падает назад, начисто забыв, что он, вообще-то может управлять чертовой гравитацией, заезжая правым локтем в спинку кровати. Ух, дерьмо! Прямо по металлу! Он насилу приподнимается на локтях. Наливающийся синяк глухо пульсирует, и Чуя еще сильнее вдавливает его в мягкие простыни.       Хорошо, что его уже отсоединили от капельницы. Вырвал бы с мясом. «Босс бы не оценил», — невесело думает Чуя. Он с трудом переводит дух. В голове как назло одни только маты. «Вот тебе и «не ругайся при детях». Умница, Накахара-сан». Чуя выдавливает из себя улыбку — определенно самую тупую из всех, что когда-либо у него получались.       «Ну, привет, братишка».       Живой призрак все так же инспектирует невидящим взглядом. Только один глаз, второй скрыт бинтами. Ну, точно, теперь уж и правда копия Дазая. Руки у призрака безжизненно повисают вдоль тела. Только теперь уже нездоровый серый цвет кожи меняется на жуткую бледность. Тоже ведь испугался.       «Привет, Акутагава-кун».       Чуя долго ищет голой пяткой пол, но почему-то все терпит неудачу. Здравый смысл к нему возвращается на удивление быстро. Акутагаву оперировали. Этой ночью. Этой, черт возьми, ночью.        — Ты зачем встал?       Чуя бросает на него быстрый взгляд и с ужасом ловит эту его беспомощность. Тотальное истощение. Мутный левый глаз вот-вот закатится. Грудная клетка, перетянутая чистыми бинтами, вздымается судорожно, болезненно. Акутагава плотно сжимает губы, пытаясь подавить стон.       «Ну что за идиот…»       Ступня наконец находит пол. Взъерошенный Чуя подлетает к Акутагаве за какой-то там обрывок секунды. Черт, ну что за психушка-то! Чуя хватает его за плечи, лихорадочно думая о том, чтобы не передавить там чего. Ну же, придурок, не умирай! Зачем тебя вытаскивали из ада? Чтобы ты сам себя в могилу загнал?       «Только не теряй сознание, парень!»       Акутагава безвольно повисает у него в руках. Теплый… Да какое там теплый, горячий! Он послушно тычется Чуе в руку, когда тот кладет ему на лоб ладонь.       «Горячий…»        — Эй, слышишь меня? — шепчет Чуя. В голове взрываются ругательства. Нужен Мори-сан. Нужен Дазай. Нужен хоть кто-то, потому что Чуя, черт побери, понятия не имеет, что делать с такой вот хренью!        — Не смей отключаться.       Он усиливает хватку. Хуже и быть не может.       «А нет, может…» Чуе хочется взвыть от бессилия: по собственной голой ноге карабкается белый червь. Мятая змеюка, сделанная из больничной ночнушки. Новая ипостась Расемона.       «Акутагава-кун, я ошибался в тебе. Ты действительно дебил».       — Отзови эту хрень, — приказывает Чуя, хватая Акутагаву за острый подбородок. — Живо.       Акутагава сглатывает.        — Сейчас, — выдает он сквозь зубы.       Расемон растворяется в воздухе, полоснув по лодыжке заостренным лоскутом. Чуя даже не знает, чего ему хочется больше: разреветься или рассмеяться.        — Умница, Акутагава-кун, умница, — с трудом выговаривает он. — Будь хорошим мальчиком. Я просто хочу помочь тебе. Вот так.       Он осторожно перекидывает чужую тонкую руку себе на плечо и смыкает хватку на мальчишеской талии.        — Давай, шкет, тебе просто нужно вернуться в кроватку.       «Твою ж мать, Дазай! Подкинул ты мне забот, дружище!»       Главное, чтобы не харкнул кровью на рубашку. Чуя благодарно смотрит на Акутагаву, когда тот кашляет в кулак. Верно, Акутагава-кун, не нужно показывать свою кровь врагу.       Чуя непроизвольно гладит его теплый бок. Вот так, шкет, держись. Ты можешь быть очень послушным мальчиком, если захочешь. У Чуи перед глазами тысячи кадров с его детьми, его ватагой — каждый грудью был готов закрыть своего короля. Вот только и мучений с ними было немало. Чуя мысленно прибавлял себе десяток-другой, когда с недетским терпением спокойно отчитывал малышей, вляпавшихся в беду.        — Не реви, — хмуро повторял он раз, наверное, в сотый и невозмутимо продолжать поливать дезсредством свежую ранку. Зареванный пацаненок иногда аж дергался от боли, но послушно прикусывал губу и ожесточенно тряс головой. Приказ короля должен был быть выполнен, даже если порезанная о проволоку рука горела огнем. И было бы ошибкой сказать, что Чуе это все не льстило. Льстило, еще как!       Акутагава, конечно, не шел ни в какое сравнение даже с самыми трудными агнцами, обещавшими стать настоящими отпетыми бандитами.       Легкое, длинное тело Акутагавы поддается хорошо, без всяких сопротивлений. Видимо, понимает уже, чью руку кусать не стоит. С возвращением, способность думать!       Чуя, кряхтя, опускает кохая на койку.        — Я тебе запрещаю умирать, — заявляет он. — Знаешь, что с нами тогда сделает Дазай?       Упоминание Дазая работает отлично: самое что ни на есть чудодейственное средство. У Акутагавы лицо как будто бы светлеет… Вот только не от счастья, как можно было бы подумать. Черт знает, что за демоны роятся в его голове.       Чуе кажется, что в уголке здорового глаза Акутагавы поблескивает слеза.        — Дазай-сан… Я сожалею… — хрипло говорит Акутагава. Тихо, с паузами. Чуя касается его щеки. Пацан не бредит еще?        — Говорить тоже тебе запрещаю, — бросает Чуя. — Жди меня, притащу подмогу.       Чуя пулей вылетает из палаты — как есть, даже без обуви. Голые стопы стучат по кафелю. Ну же, хоть кто-то же должен обитать на этой свалке! Элитных бойцов как-никак лечите.       У мафии тяжелые времена. Тьфу!       «Эх, и что за помойка-то! Босс может меня выпороть, но клянусь, я выскажу ему все насчет этой нашей «базы». Хоть бы колокольчики поставили, как в древности, чтобы сестрички подбежали, если что случится. А если, мать вашу, у вас все пациенты передохнут, пока вы не видите, а?»       Он проносится по коридору, позабыв и про сон, и про усталость, и про остатки жгучей болезни, разъедающие грудь. «Давай, сестричка, найдись!» Коридор, поворот, еще коридор. Спасительная дверь захудалого кабинетика маячит впереди белым пятном. У Чуи перед глазами чуть было не темнеет. Если и он сейчас в обморок грохнется, то будет совсем не смешно.       Единственная мысль, которая так и не перестает его преследовать, — эта та, которая настойчиво сообщает: «Во всем виноват ублюдок Дазай».       «И не поспоришь», — хмыкает Чуя.       Удивленное выражение на лице медсестры понять вполне можно. Босоногий лохматый Чуя точно ей кажется демоном. Еще и рыжий. Ха, не повезло тебе, сестренка. Кошмары будут мучить, наверное.       Чуя честно пытается игнорировать тот факт, что выглядит он точь-в-точь как сбежавший из психушки маньяк. Он на ходу приглаживает растрепанную гриву.        — Там Акутагаве-куну плохо, — говорит он, стараясь не заорать — очень уж тупая ситуация. С добрым утром, да уж…        — Сделайте что-нибудь, а? — продолжает он. В надтреснутом голосе явно чувствуется мольба.        — Сделайте что-нибудь, — повторяет Чуя. — Я не врач. Я без понятия, что сделать, чтобы не навредить еще больше.       Девчонка хлопает глазами. Хотя какая там девчонка… Лет двадцать, может, постарше. У Чуи как-то совершенно из головы вылетело, что самому-то ему еще и восемнадцати нет. Ничего удивительно, что сейчас на него смотрят как на сбрендившего ребенка.       Чуя облизывает пересохшие губы. «Симпатичная…» Аккуратно выстриженная челка скрывает высокий белый лоб. Глаза красивые, черт… Дазай, с его неуемными попытками флирта, высказал бы что-нибудь вроде «глаза васильковой синевы» или еще какую слащавую муть.       Чуя вздыхает.        — Пожалуйста. Если вам страшно, что он сорвется и выпустит способность, то я буду рядом. Я сумею вас защитить.        — Я… я поняла.       Девушка неловко кивает, оправляет складки халатика и решительно двигается вслед за Чуей. Тут только до него доходит простая истина: на Акутагаву действительно всем плевать. Мори-сан не просто так закрывает глаза на то, что молодого эспера вечно мотает по больницам. Так, игрушка Дазая, не больше. Собственно, Дазаю плевать на него больше всех. Хоть и ломать его, безусловно, нравится.       Чуя почему-то вдруг вспоминает, как они столкнулись в штабе. Он уверен был, что тогда Дазай возвращался с какой-то индивидуальной миссии, совершенно секретной — иначе бы Чуе сказали. У Дазая лицо было расцвечено кровавыми разводами. Кровь пропитала и повязку, скрывающую глаз. Знатно так — на лице у него теперь свисали бурые ошметки. И все же Чуя сразу понял, что кровь была не его. В сердце зашевелился страх.       В руках Дазай сжимал крупный черный сверток. Если бы ткань плаща, в которую было укутано тело, не была черной, то, вероятно, и на ней было бы видно бурые пятна.        — Что с ним? — спросил Чуя. «Мертв?» — застыло на кончике языка. Правда, эту мрачную версию он тут же отмел. Дазай, конечно, извращенец, но таскаться с трупом…        — Спит. Вымотался за день.        — Это его кровь, да?        — Акутагава-кун иногда перегибает палку.        — И ты решил выбить из него это усердие? Или наоборот вбить?       Дазай ухмыльнулся. Карий глаз казался теперь абсолютно черным и хищно поблескивал.        — Все вот тебе расскажи. Черт, а он тяжелый! Думал, будет полегче.       А Чуя просто стоял как идиот и пытался осознать: как вообще так вышло, что этот обтянутый кожей скелет, усыпанный синяками, этот кусок плоти в руках Дазая мог угрожать Чуе и даже вызывать его на битву. В голове все никак не укладывалось…       …Когда сестра, стараясь скрыть растущий внутри ужас, прощупывает пульс на худом запястье Акутагавы, Чуя наконец-то может выдохнуть с облегчением. Он небрежно закручивает волосы в хвост и как ни в чем не бывало рыщет по палате в поисках шлепок. Миссия выполнена. Кохай спасен. Свистните Чую, если кого-то придется спасать уже от этого самого кохая.       Чуя хмыкает. Акутагаве, пожалуй, нужна не охрана, а какая-нибудь заботливая сиделка. Правда, лучше бы эта сиделка умела и в случае чего остановить вырвавшегося на свободу Расемона. Интересно, а сейчас Акутагава его контролирует? Или способность тоже живет своей жизнью, послав к черту свою зависимость от хозяина. Точно, способность!       Это чертовски удивительно, но все же приятно. Безумно приятно. За все это сумасшедшее утро Чуя ни разу не вспомнил о собственном демоне. Пока-пока, Арахабаки. Здесь у нас демон куда более проблемный…        — Вы в порядке? — спрашивает сестра, когда Акутагаву наконец-то удается утихомирить. Чуя тут же зыркает на кохая. «Только попробуй поранить эту милую барышню, парень». Акутагава, чувствуя на себе уничтожающий взгляд, глубже забивается под одеяло. Умничка.       Чуя улыбается.        — В полном.        — Может, вам что-нибудь нужно…       Он опускает взгляд в пол. Попытка не пытка.        — Слушайте, а вы можете достать сигареты?

***

      Сигареты ему, конечно же, не дают, и это злит неслабо. Может, он и исполнитель мафии, но все равно каждая тщедушная козявка упорно хочет высмотреть в нем ребенка. Да уж, милые, видели бы вы, что проворачивал этот мальчик!       Чуя с наслаждением пользуется всеми привилегиями выздоравливающего — своеобразная месть за проклятые сигареты. Среди серых больничных коридоров он все-таки находит тот самый укромный угол, в котором хоть не так уныло, как под мерзейшим светом тусклой лампы в палате. Он с ногами забирается на подоконник и методично колупает известку на стене. Так проходит около получаса. За стеклом находится мир живых. Легонький снежок падает на низкие крыши. Очень, очень, очень скоро Чуя разобьет это стекло. Чтобы вернуться. Чтобы враги ответили за все обиды. У Чуи уже чешутся кулаки.       Лишь бы не заставили нянчиться с дазаевским щенком. Акутагава отходить будет еще долго — это факт. Тут размеры пиздеца похлеще, чем те, которые устраивает бушующая Порча.       «Интересно, что все-таки произошло?»       Будь они друзьями, возможно, получилось бы выведать. Но до такого еще обоим расти и расти. Если быть оптимистом, конечно. С позиции отъявленного реалиста все предельно ясно: однажды они сами сцепятся не на жизнь, а на смерть.       Чую внезапно начинает разбирать изнутри хохот. Эхом отзывается его смех в пустоте медицинских лабиринтов. А ведь Дазай все-таки умен. Никто так сильно не похож на идеальную сиделку для Акутагавы, как сам Чуя. А что, все сходится. Если надо, то и Расемона в клочья порвет. Незачем пускать на мясо врачей, когда любимый напарник как раз сумеет помочь.       Только вот Чуя не заботливый. Не-а. Проебался тут ты, Дазай-сан. Правда, переманить чужого ученика на свою сторону все еще кажется самой чудесной, самой вкусной местью.       Чуя вытаскивает из кармана возвращенный телефон, долго вертит его в руках, а потом все же находит в списке контактов «Скумбрию». Снежные звездочки успевают растаять, едва они только касаются крыши. На черной черепице растекается блестящая лужа.       Автоответчик голосом робота-убийцы просит оставить сообщение. Вызываемый абонент никак не может быть доступен. Возможно, он уже мертв. Что ж, тем лучше.        — Привет. Привет, сволочь. Узнал? Если ты еще не сдох, то перезвони мне. А лучше сразу тащи свою задницу прямиком к нам. За тобой должок. Я спас твоего щенка. Он живучий малый. Операция тоже прошла нормально. Хотя тебе, наверное, уже об этом сообщили. Слушай, Дазай, я знаю, что из своей доли за последнее дело ты не потратил и иены. Теперь ты спустишь их все. Потратишь все до последнего гроша ему на лечение. Не будь мудаком, Дазай.       Нет. Нет. Нет. Просто нет. Станет он его слушать? Чуя раздраженно сбрасывает набранное сообщение. Ага, как же, не заботливый он. Дазай еще чего доброго подумает, что он к Акутагаве неровно дышит. Плюс одна болевая точка. Дазаю только дай высмотреть Ахиллесову пяту.       Смешно так: Чую одни самоубийцы окружают. А сам он, как последний дурень, отчаянно хочет жить. Почему бы и не любить жизнь, собственно?       Снежная капля задорно поблескивает на солнце.       «Эй, Акутагава. Я не могу обещать, что все будет в порядке. Но пока я рядом, ты будешь жить, придурок».