Демону хочется жить

       — Что с твоим глазом, шкет?        — Поранил, — хмуро говорит Акутагава. «Понятно, разговаривать мы не хотим… И ведь ни за что не расколется! Даже если бы действительно Дазай ему глаза выкалывал».        — Болит? — спрашивает Чуя. Игра в заботливого семпая начинается. Чуе уже просто, откровенно говоря, скучно торчать в больнице, где и поговорить-то не с кем. Дазай, конечно, собеседник более разговорчивый, но противный — этого не отнять. Акутагаву разговорить можно с трудом, но почему-то Чуе так спокойнее. С таким врагом диалог вести приятнее. Ну, дожили…       Чуя растягивается на постели и закидывает руки за голову. «Тебя и правда нехило потрепало».       Акутагава пусть и с явной неохотой, но все же поддается на провокацию.        — Зрительный нерв не поврежден. Я смогу видеть.       Зрительный нерв? Надо же, какие слова знает. А ты умен для трущобного щенка, Акутагава-кун! Жаль, что не всегда вспоминаешь о том, что у тебя вообще-то мозг есть.        — Да-а-а, заставил ты меня поволноваться, Акутагава!       В ответ на эти слова Акутагава вздрагивает и обеспокоенно поворачивает голову. Хлопает жиденькими ресницами. Здоровый глаз у него огромный, блестящий, так и искрится детским изумлением.       — Дазай приказал следить за тобой, — поясняет Чуя. Дается ему это признание с трудом. То, что Дазай с легкостью ему может отдавать приказы, да и вообще вертеть им так, как хочется, бесит неимоверно. Но что тут поделать. Зато честно. «Ты ведь только перед своим Дазаем трепещешь, верно?»       Если бы Акутагава не лежал мешком с костями в кровати, еще и укрытый двумя одеялами, то, без всяких сомнений, вскочил бы и поклонился. Капельница такой маневр провернуть не дает. Акутагаве ничего не остается делать — только раскрыть наконец рот:        — Спасибо вам.       Чуя жмурится. «Благодари меня почаще, мелкий. Может, любить тебя стану больше». Вслух он говорит совсем не то:        — Не думай, что мне нравится возиться с тобой. Я в долгу перед Дазаем. Теперь мы квиты.       «В долгу перед этим сучьим Дазаем», — проглатывает он. Нет, лучше уж не злить Акутагаву. Он и так с трудом идет на контакт.        — Дазай-сан… Он беспокоился обо мне?       Черт. Черт, черт! Чуя смотрит в потолок. Так, как будто бы на потолке действительно есть что-то интересное. Нет, разумеется, это не потому что ему не хочется взглядом встречаться с этими глазами… С этим глазом, если быть точнее.       И как тут соврешь?       Сказать, что он бездушная тварь? Безумец, который даже себя готов убить, если будет подходящий случай? Господи, ну почему так сложно-то! Сам не мог объясниться с ним, а, Дазай?       Чуя мысленно посылает Дазаю еще одно пожелание сдохнуть. Не важно, где он там сейчас «защищает честь Портовой мафии». У самого-то чести не хватает.        — Слушай, я без понятия, что там между вами происходит. Наверное, беспокоился, раз даже меня в это втянул.       «Лжец. Ты хреново врешь, Чуя. Хоть бы поверил…» Чуе меньше всего хочется опять повстречаться с Расемоном.        — Я разочаровал его, — ни с того ни с сего говорит вдруг мальчишка. Это даже никак не связано с тем, что только что сказал ему Чуя. Летает непонятно где…        — Я должен стать сильнее, — глухо шепчет в одеяло Акутагава. «М-да, парень, тебе точно лечиться пора. Где-нибудь в более надежном месте». Чуя невольно подсчитывает собственные доходы. Может, самому оплатить терапию? Нет, слишком уж великодушно. Да и Дазай жест доброй воли не оценит. И еще сильнее разломает Акутагаву…       Чуе жаль денег. Жаль сил, жаль нервов. Жаль этого перебинтованного ребенка, у которого в этой жизни не складывается абсолютно ничего.       Все, что связано с Дазаем, каким-то волшебным образом рано или поздно идет по пизде. Третье правило мафии. Сформулировано Накахарой Чуей       Акутагава замолкает. У Чуи заканчиваются идеи для продолжения диалога и он раздосадованно запихивает в уши наушники. Сигарет нет, но есть музыка. Хоть как-то еще в этом царстве медикаментов можно снимать стресс.       Акутагаве, вероятно, вскоре надоедает мысленно читать свою мантру о том, что «нужно стать сильнее». Чуя не слышит за музыкой его голоса, но видит, как шевелятся опухшие губы. Он ставит на паузу.        — Ну, что такое?        — А что вы слушаете?       «Ого!» — только и успевает подумать Чуя. Ну надо же, его интересует что-то помимо Дазая! А может, это просто хитрый ход — на все готов, лишь бы подвести потом опять к этому осточертевшему «а что Дазай-сан обо мне думает».       Чуя пожимает плечами.        — Предсмертные крики своих жертв.       Да, у Чуи очень плохо получается врать. В наушниках играет Пиаф.       Акутагава недоверчиво приподнимает тонкую, почти невидимую бровь.        — Вы жестокий, — удовлетворенно произносит он. Чуя мрачно отзывается на замечание:        — Я пошутил. Что, не смешно?        — Нет.       Все такой же прямолинейный. Чуе это даже нравится. Попроще чем с Дазаем, у которого всегда в рукаве спрятана пачка хитрейших уловок и обманов.        — Если честно, там Эдит Пиаф. Знаешь такую?        — Нет.        — Я даже не удивлен. Тебе вообще что-нибудь нравится, а?       Акутагава настораживается и по-хищному прищуривает глаз.        — Зачем вам это?        — Просто. Раз уж мы болтаем как старые друзья. Или ты что-то хотел у меня спросить?        — Я…        — Если это про Дазая, то я не разрешаю, — перебивает Чуя. Видимо, попал в яблочко: Акутагава ворочается на постели и долго обдумывает следующий ход. «Вот теперь точно поговорили…»        — Можно я спрошу? — просит Акутагава. В голосе прорываются высокие нотки. Все-таки мальчишка еще.        — Про Дазая? — вздыхает Чуя.        — Мне нужно знать, — следует невозмутимый ответ.        — Черт с тобой. Так ты хотя бы разговариваешь. Ну, что там с Дазаем?        — Где он сейчас?        — Не знаю. Сказал, что на миссии. Наверное, заканчивает то дело, которое вы с ним не довели до конца. Я знаю не больше твоего. Не приставай.        — Прошу прощения, — говорит он безжизненным голосом.        — Ага, — рассеянно откликается Чуя. Пиаф не сожалеет ни о чем. Чуя ее понимает. В конце концов они весьма мило беседуют. Это уже неплохое достижение — когда вы обсуждаете что-то помимо угроз убить друг друга. Чуя довольно потягивается. Славно. И Арахабаки не беспокоит.       А потом дверь в палату неожиданно открывается.       В палату проскальзывает тень. Нет, не Дазая, как можно было бы подумать. Они оба как по команде поворачивают головы. Чуя слышит тихий кашель Акутагавы.       На пороге замирает маленький черный силуэт. Тень крадется бесшумно, но на поясе у нее все-таки тихо позвякивает что-то. Это «что-то» явно способно выпотрошить чье-нибудь тело, если оно подвернется под руку. Наемник? Убийца? Шпион? Чуя даже подумать об этом не успевает — кулак уже загорается алым. Смутная печаль приходит на помощь тут же.       Маленький гость (тоже ребенок, что ли?) плотно закутан в черный плащ. Из-под широкого капюшона грозно сверкают глаза. Какие-то очень знакомые глаза… Вот только Чуя поклясться готов, что никогда нигде он эту худенькую фигурку не видел.        — Накахара-сан, — раздается голос Акутагавы — чересчур полный решимости для того, кто буквально вчера был чуть ли не при смерти. — Все хорошо. Это моя сестра.       Чуя застывает в самой дурацкой позе, одной ногой уже спустившись с койки, коленом другой опираясь на одеяло. Вскинутый кулак все еще поблескивает алым пламенем. Чуя разжимает руку. Смутная печаль растерянно бликует на кончиках пальцев.        — Сестра? — переспрашивает он.       Словно в подтверждение маленький лазутчик стаскивает с головы капюшон. Длинные черные пряди падают на плечи. И правда, сестра. Крошечная такая девчонка. И глаза точь-в-точь как у брата.       У Чуи не остается никаких сомнений, когда девчонка с изумительно натренированной почтительностью склоняется перед ним в поклоне. Черт, а ведь тоже симпатичная. Хоть и нижняя половина лица скрыта за маской. Зато глаза, волосы, ресницы…        — Привет, — говорит он. Как можно мягче.       Чуя слишком поздно вспоминает о том, что буквально стоит перед едва знакомой девушкой… нет, девочкой… в одних трусах. Он спешно натягивает рубашку, брошенную на спинку койки, стараясь в эти знакомые-незнакомые глаза не смотреть. Кажется, девочка все равно покраснела… Черт!       Он заворачивается в одеяло и невозмутимо шлепает к выходу.        — Накахара-сан!       Чуя усмехается.        — Не буду вам мешать.       Он раскланивается в дверях с сестренкой, изучающей его с явным интересом, и выскальзывает наружу. Вот ведь… Теперь Чуя почему-то совершенно отчетливо помнит, что Дазай подобрал тогда на улице двоих детей: брата и сестру. Они близнецы, что ли? Похожи…       Хрупкое нежное существо, вооруженное смертоносным кинжалом. Пожалуй, одно из наиболее изящных творений, которое можно изваять в мафии. Цветок, выросший во тьме.       «А ведь куда интереснее будет, когда бутон наконец распустится».       Чуя коротает время в коридоре, маршируя взад-вперед. Выходит, на Акутагаву не всем плевать. Это радует. Чуя понимает его отлично: Кое-сан, пусть и не родная, но все-таки сумела стать ему сестрой. За нее и убить готов, и получить пулю в грудь. Преданность было воспитать не так уж и сложно.       Что ж ты так рвешься навстречу смерти, Акутагава-кун, когда за спиной у тебя такая красавица? Неужели не думаешь о сестре? Чуя почему-то убежден, что о ней думать в разы приятнее, чем о Дазае, которого и вовсе стоило бы забыть… Сколько еще тайн в черепной коробке у этого мальца?       Они снова сталкиваются в дверях с этим маленьким черным привидением, которое уже успело накинуть капюшон. Как там тебя зовут, Акутагава-чан? У малютки-убийцы должно быть какое-нибудь на редкость подходящее имя.       Девочка застывает в гибком поклоне. Можно, наверное, трактовать как «спасибо за брата».        — Не стоит, — вслух говорит Чуя. Ему вдруг становится стыдно за свою нестриженную шевелюру. Расслабился он на больничном. Нужно будет привести себя в порядок — Кое-сан явно разозлится.       После явления такого призрака Акутагава-старший явно должен смотреть чуточку повеселее. Но или слишком хорошо прячет эмоции, или правда в голове один лишь Дазай. Чуя плюхается на свою койку.        — Вы близнецы?        — Нет.        — Она на тебя похожа.       Главное, не сболтнуть лишнего и не переборщить с комплиментами. Чуя всегда был одинок, но отлично знал, что такое ревность. Если бы кто-то посмел заигрывать с Кое…        — Сколько ей лет? — спрашивает Чуя. Акутагава отвечает лишь после продолжительной паузы:        — Четырнадцать.        — Она красивая, — говорит Чуя. Без задней мысли. Честно! Без подвоха.        — И будет еще красивее, когда станет постарше, — продолжает он, но замолкает, едва только натыкается на ненавидящий взгляд Акутагавы. Будто штыком пытается проткнуть.        — Эй, хватит на меня смотреть вот так! Я прекрасно понимаю, что ты попробуешь вскрыть мне глотку, если я хотя бы просто посмотрю в сторону твоей сестрички. Что, я угадал?       Акутагава хмурится, но все равно выдает:        — Угадали. Полагаю, мне можно это уже не озвучивать?        — Правильно полагаешь. И вообще, давай-ка перемирие. В конце концов, мы оба сейчас в таком состоянии, когда нам необходим отдых и покой.        — Мне не нужен отдых, — парирует Акутагава. «С языка снял, шкет. Да знаю я!»        — Тогда дай хотя бы отдохнуть мне. В кои-то веки я не вижу твоего семпая. Тишь да гладь.        — Накахара-сан…        — Чего тебе?        — А сколько лет вам?        — В апреле будет восемнадцать. А что?        — Думал, вы старше.       «Ого! Польстить решил, что ли?» Чуе на самом деле уже порядком надоело, что его вечно принимают за ребенка. Да и Дазай с его вечными издевками продохнуть не дает. Чуя привык уже не огрызаться слишком рьяно на чертово «эй, младшеклассник!».        — Может, я и не намного тебя старше, но все равно стою выше тебя. Прими к сведению.        — Накахара-сан…        — Можно просто Чуя, — затыкает его Чуя, мгновенно возводя перед Акутагавой противоречие. «Сейчас затупит». Чуя честно не пытается играть в «своего парня». Просто как-то меньше всего хочется подражать неумолимой жестокой холодности Дазая.        — Вы не скажете моей сестре?        — Скажу о чем?        — Сначала поклянитесь, — с ужасающей серьезностью предлагает Акутагава. Щенок! Он хоть вообще слушает, что ему Чуя втолковывает? Чуя начинает закипать. Лишь бы не откликнулась на рефлексы способность.        — Я вижу ее вообще впервые в жизни. Не ломай комедию, парень.       Акутагава шевелит губами, будто проговаривая сначала про себя. Репетируя.        — Я скоро умру, — спокойно говорит он. И это, черт возьми, последнее, что Чуя ожидает услышать от шестнадцатилетнего парня, худо-бедно идущего на поправку.