Демону хочется жить

       — Слышал что-нибудь о двойном самоубийстве, Чуя?       Мысли, честно говоря, уже начинали запутываться. В этом тугом комке насилу можно было разобрать что-то вразумительное — алкоголь уже шарахнул в голову, и единственное, что казалось действительно удачным вариантом, так это растянуться под котацу и подзабить на все. В первую очередь — на напарника, которого в принципе-то заткнуть всегда было сложно, а тут еще и нашло на него какое-то изумительное озарение.       Они отмечали юбилейную десятку. С математикой, правда, у обоих были проблемы. Чуя не помнил, когда именно начали они с Дазаем отсчитывать вот это жутковатое «плюс один раз, когда мы снова остались живы».       «Плюс один раз, когда от соперника остался сгусток кровавой каши. Миленько». Юбилейная совместная миссия. Люксовый номер в отеле (потому что юбилей, чтоб его, могут себе позволить!), очешуительный вид из окна на токийский ночной пейзаж и Дазай, который в эту ночь бесил, наверное, чуть меньше, чем обычно. Из уважения к юбилею, что ли… Впрочем, он явно собирался исправить ситуацию как можно скорее.       Люксовый номер в отеле и рамен в пакете. Кипяток сообразили в каком-то маленьком декоративном чайнике — изящное дополнение к комнате за баснословную циферку. Они часто принимали тупые решения, да-а-а, слишком уж часто. Чуя все-таки предусмотрительно заранее загнал бумажник под ремешок портупеи. Самое дорогое — ближе к сердцу. Разум подсказывал, что наутро Дазай точно попытается вытащить у него из кармана пару-тройку купюр не самого маленького достоинства. «Пусть только попробует, щенок!»       Дазай в тот вечер не пил, хоть и поначалу почти с искренним энтузиазмом поддержал идею опустошить мини-бар. Чуя понимал, ох, как же прекрасно он понимал, что не стоило доверять этой сволочи в принципе, но усталость и желание поскорее смыть с себя кровь все-таки взяли верх. Первую бутылку он вскрыл чуть ли не зубами.       Когда он почувствовал головокружение и вдруг совершенно отчетливо увидел перед собой задумчивую рожу Дазая — трезвого, как стеклышко, Чуе хватило сил лишь на то, чтобы мысленно обматерить их обоих. «Без обид, партнер, но если утром ты вздумаешь что-нибудь учудить, промеж ребер у тебя окажется вот этот вот ножик». Чуя даже сделал попытку пригрозить ножом Дазаю — ножик, правда, в ладони лежал не очень плотно. И все же Дазай просто обязан был распознать угрозу. Чуя на это очень надеялся.        — Ты чего, Чуя-кун?        — Все ты прекрасно понимаешь. Дурачком не прикидывайся.        — Отдай-ка это мне!       Он не успел даже звука издать. Нож мгновенно очутился в тонких лапках Дазая. Ловко выхватил! Даже не порезался.        — Чтоб тебя, — прошипел Чуя. Дазай снова состроил непонимающую мордочку.        — Яблоко хочу почистить, — отозвался этот невинный агнец. И тут же принялся с привычной ловкостью очищать яблоко от шкурки. Откуда только вытащил? Ты что, фокусник, Дазай?       Тоненькая кожура спиралью начала спускаться вниз. Аккуратно так. Ну точно, трезвый он! Чуя ненавидел это, но подавленно признавал, что его всегда слишком легко было напоить. Особенно, если платит Дазай. Напиться на его деньги было отчасти долгом Чуи. За годы совместной работы он заслуживал, по меньшей мере, собственный винный погреб, построенный исключительно на деньги Дазая.        — Так что, Чуя? Двойное самоубийство. Как тебе?       Чуя соображал откровенно плохо. Чрезвычайно плохо.        — Ты убил кого-то? — выдавил из себя он.        — Не тупи. Иногда ты умеешь. Самоубийство, говорю. Никакого криминала, только чудесное обоюдное желание покончить с этим безрадостным существованием…       «Ага… Покончишь со своим существованием, и мое точно не будет безрадостным…»        — Эй, Дазай, — Чуя нервно поскреб ладонью по столешнице, — останавливай свою шарманку. Я свою жизнь люблю. Если ты прыгнешь с многоэтажки, то я радостно помашу тебе ручкой вслед.        — Не ври мне, напарник. Если я прыгну, то и ты прыгнешь…        — Больно надо!        — Чтобы спасти меня, разумеется, — невозмутимо закончил Дазай и прищурился. Черт, а ведь прав! Этот этап они уже проходили… Чуя, скорее, дал бы на отсечение руку, чем позволил бы Дазаю еще раз дергать за ниточки с таким самозабвенным удовольствием.        — Иди в задницу! — буркнул Чуя и потянулся за новой бутылкой. Дазай перехватил его руку.        — Тебе хватит на сегодня, — ответил он на весьма красноречивый ненавидящий взгляд, которым Чуя с радостью бы убил, если бы так только можно было. — Ты и трезвый не особо-то умный. Не лишай меня собеседника, свинья.        — Сам свинья.        — Не меня разносит с одного бокала.       Чуе хотелось разнести с одного бокала череп Дазая. Можно было бы, если позвать на помощь способность и хорошенько так прицелиться, а потом зарядить стекляшкой ему в голову. Дазай с хрустом впился зубами в яблоко.       «Время тянет», — подумал Чуя. Ну, давай, злой гений, жуй, не подавись. Тебе же еще разворачивать перед партнером весь свой длиннющий монолог о бренности жизни.       Дазай выплюнул косточку и ласково провел пальцем по лезвию ножа. «Играй, раз тебе так нравится, у меня еще ножи есть…» — упрямо клокотало в горле. Но Чуя все же сдерживался. Пальцы чуть подрагивали, но за новым оружием рука пока не тянулась.        — Дожевал?        — Угу. Половинку будешь?        — Не буду. Говори быстрее, чего ты там задумал…        — А потом? — в прищуренном глазе мелькнула красная искорка. Любопытный убийца-ребенок.        — А потом я хочу выспаться.        — Ты стал таким слабаком, Чуя.        — Давай короче уже!       Дазай облизнул нож. Хотелось, чтобы он не рассчитал силу, полоснул себя по языку и тогда уж заткнулся бы наверняка. Но действовал он как всегда с осторожностью.        — Двойное самоубийство нужно совершать, как ты, наверное, понимаешь из названия, не в одиночку. О нет, ни в коем случае. Потеряется весь шарм. Ни капли романтики. Представляешь, Чуя?        — Не очень-то романтично кромсать себя на части.        — Ты не эстет. Ты не поймешь… Эй, ну и грубиян же ты!       Чуя уже демонстративно забрался под футон и свернулся клубком. Правда, набил себе шишку, задев край стола, но мужественно промолчал: Дазай принял бы раздраженные ругательства как самую лучшую награду.        — Лень тебя слушать. Прости, Дазай.        — Ты никогда не поймешь, пьяница-малолетка.        — Самоубийца-неудачник.        — Не задел. Пробуй еще.        — Не собираюсь.        — В чем дело? Словарный запас не позволяет?       Глаза уже слипались. На всякий случай Чуя нащупал рукоятку ножа, спрятанного под футоном. Уже не грубый кухонный, которым Дазай чистил свое яблоко, а родной верный нож. Клыкастый, удобный. Если и убьет он когда-нибудь Дазая, то только таким ножом. Да, вот так. И обязательно чтобы было как можно больше крови…        — Чуя?        — Зачем ты донимаешь меня? — буркнул Чуя. — Я с тобой самоубиваться не собираюсь. Свали.        — Просто хвастаюсь.       Чуя уже зажмурил глаза, но точно знал, что при этих словах Дазай театрально раскинул руки. «Тоже мне! Нашел, чем хвастаться…»        — Что может быть лучше, чем покинуть этот мир в компании прекрасной девушки?       «Да все что угодно, дубина!»       Он ответил в темноту наобум:        — Жить с прекрасной девушкой?       Получилось даже удачно. Шах и мат, Дазай. Ну, и кто теперь тут эстет? «Я вообще-то не только материться умею», — ухмыльнулся Чуя под футоном.        — Ну, тебе это не светит, милый. Как долго ты ходишь за Кое? Побереги себя! Кончится все дело тем, что наша чудесная сестрица наступит на тебя по неосторожности и даже не заметит.       Дазай с потрясающей жестокостью давил на больное. Чуя повысил голос:        — Если найдется такая сумасшедшая, которая согласится умереть в обнимку с тобой, клянусь, я съем свою шляпу.        — Приятного аппетита. Уже предвкушаю.        — Ты же все равно этого не увидишь, придурок. Знаешь, почему? Потому что ты будешь уже мертв. Бум! Спокойной ночи, сволочь.       Дазай передвинул что-то на столе. Звякнуло стекло — не то бокал, не то бутылка. Захотелось по-тихому пнуть Дазая. Потратить на это последние силы, но зато заткнуть его в конце-то концов!        — Спокойной ночи, малявка, — отозвался Дазай. И по голосу было вполне понятно, что по-настоящему спокойных ночей у Дазая не было очень, очень давно…       Ночь и правда выдалась спокойная. Дазай послушно вырубил в номере свет, когда Чуя, пусть и не в самой ласковой форме, попросил его об этом. Чуя заснул мгновенно — очень уж был измотан. Все тело так и пульсировало. И голова… Ох, особенно голова! Никогда больше не пить. Никогда больше не пить с Дазаем. Даже на его деньги! Даже в честь блистательного теракта за авторством Двойного черного.       «Двойное самоубийство… Придумает же».       Складывалось впечатление, что этот извращенный вид сведения счетов с жизнью был придуман самим Дазаем. У кого еще бы хватило на такое мозгов? Наверное, девчонка на ресепшене заставила что-то шевелиться груди у Дазая. Ха-ха, «что-то»… Сердца у него не было, это Чуя выучил уже превосходно.       А вот утро получилось отвратительным…       Едва Чуя только продрал глаза, как понял… нет, скорее, почувствовал, что случилась беда. Хотя, если говорить о Дазае, то в таких случаях на ум приходили менее цензурные слова. Предчувствие заставило холод пробежаться по всему телу, резануть молнией в голове, которая и так трещала по швам. Похмелье отодвигалось на второй план.        — Эй, Дазай! — хрипло позвал Чуя, высунувшись из-под одеяла. Ответа не последовало. Чуя пошарил руками под футоном. Нож был на месте. Все было на месте, даже недоеденное яблоко, почерневшее за ночь. Все было на месте, кроме самого Дазая.       Он сорвался с места, рискуя порушить все на своем пути. Удивительно, но на помощь все-таки пришла способность: Чуя прочно ощутил под ногами пол, который теперь уже и не думал ломаться, проваливаться куда-то на несколько этажей вниз или вовсе уплывать в сторону. Возможно, Чуе лишь почудились шорохи со стороны ванной комнаты… Но слишком уж было все знакомо. Повторяешься, Дазай!       Чуя метнулся в ванную. И хорошо, что не раздробил дверь. Номер-то люксовый… Жемчужина токийских отелей… В ванную дизайнеры додумались напихать кучу никчемной роскоши. Львиные головы вместо умывальников и прочая безвкусица. С потолка спускался изогнутый крюк отвратительной позолоченной люстры. И именно на эту чудовищную люстру была заброшена петля.       Дазай забрался на бортик ванны, мастерски удерживая равновесие. Стоял практически на кончиках пальцев — даже при его росте требовалось забраться повыше, чтобы благополучно повеситься на этой сраной люстре.       Со злости Чуя заорал. Это был крик ненависти и к дизайнерам, выдумавшим такую удобную люстру для самоубийц, и непосредственно к вполне конкретному самоубийце. Самоубийце, которого Чуе хотелось задушить собственными руками, не дожидаясь, пока это сделает петля.       Внутри что-то полыхнуло.       Потребовалось, наверное, секунды полторы на то, чтобы окрасить безупречную плитку нежно-кремового цвета темной кровью. Чуя буквально вколотил Дазая лицом в кафель.        — Пошел ты! — выдохнул Чуя, глядя на дрожащее тело ненавистного партнера. Сверху вниз. О, ну что за прекрасный вид! Дазай прохрипел в ответ что-то нечленораздельное, сплюнул кровавый сгусток и зашелся в кашле. Чуя толкнул его в бок голой ступней.        — Как же ты заебал!       Голос у него, наверное, был хуже некуда. Аж взвизгнул. Было не особо понятно, Дазай отхаркивает кровь или же просто смеется в какой-то покалеченной демонической манере.       Наконец он поднял разбитое лицо. И тут же улыбнулся — гаденько так. Пятна крови облепили подбородок.        — Еще чуть-чуть, и ты бы выбил мне челюсть. Разве так можно, Чуя-кун?        — В следующий раз я выбью тебе мозг, — сипло пообещал Чуя и, не глядя на Дазая, шатаясь поплелся из ванной. Виски горели огнем.

***

       — Я скоро умру, — повторяет Акутагава. Так, как будто втолковывает какому-то неразумному малышу. Казалось бы, чего тут непонятного? Ну, вы, конечно, удивили, Накахара-сан.       Чуя издает сдавленный смешок. Во рту пересыхает.        — Тупая шутка, — говорит наконец он. — Ты победил, шкет.        — Шутка?       Незабинтованный здоровый глаз у Акутагавы изумленно округляется.        — Я не шучу, — заявляет он. В голосе так и слышится обида. Разумеется, старший по званию вовсе не воспринимает всерьез. «Да, я бы тоже обиделся… Что там Дазай вбил тебе в голову?»        — Ты это… — Чуя, кажется, впервые долго-долго шарится в поисках нужных слов — что сказать-то?! — Слушай… Акутагава-кун… Ты с чего это вообще взял, а? Знаешь, сколько сил угрохали, чтобы поставить тебя на ноги? Ты это, прекращай давай.       «Ну что за ребенок!»       Чуя облизывает губы.        — Я не шучу, — растерянно повторяет Акутагава. И смотрит своим единственным глазом чуть ли не с мольбой. Вау, Чуя, смотри, кажется, доверие проклевывается! Чуя в ту же секунду перехватывает эту призрачную ниточку. Нет, он ни в коем случае ее не упустит!        — Акутагава, — серьезно говорит Чуя, — Тебе что-то сказал Дазай-сан?       От этого «Дазай-сан» Чую передергивает. Он непроизвольно оглядывается по сторонам: глупо, разумеется, но вдруг именно в эту самую секунду появится вездесущий Дазай. Не важно, как, не важно, откуда. Просто почувствует, что есть куда вонзить свои ядовитые коготки.       Кулаки сжимаются, все крепче и крепче. Если этот «Дазай-сан» пообещал убить своего кохая за какую-то там провинность… Черт. Плохо дело.       Чую почти что трясет. Лед под ним невероятно тонкий. Акутагава наконец подает голос — неуверенно, оно и понятно. Дазая рядом, конечно же, нет, но его присутствие все равно ощущается. Каждое сказанное слово он, возможно, уже знает наперед. Ждет, ждет удобного случая. Вынашивает свой план. Попробуй довериться заклятому врагу Дазая, мальчик. А твой семпай уже посмотрит, что из этого выйдет…        — Это из-за болезни, — поясняет Акутагава.        — А?        — Я умру из-за болезни. Так мне сказали.        — Кто сказал? Дазай сказал?       Чуя, Чуя, Чуя! Тебе вообще-то должно быть плевать. Абсолютно плевать. Не смей! Больно надо опутывать себя новой привязанностью…       Акутагава молчит. Видимо, и сам не знает ответа. И Чуя, черт возьми, тоже не знает, как продолжать эту беседу. «Огорошил ты меня, пацан…»        — Накахара-сан, когда я умру, то…        — Во-первых, не «когда», а «если». Почему ты так говоришь об этом?       Он дергает худым плечом.        — Смерть неизбежна.       «Ага… Чего ж тогда она так упорно бегает от Дазая?»        — Что за болезнь у тебя?        — Я не обязан вам докладывать, — следует ответ. Чуя разочарованно свистит.        — Ты определись уже. Или дружишь со мной, или дерзишь. Советую выбрать первое. Твое счастье, что совесть не позволяет мне бить лежачего.        — Вы били Дазай-сана…       Тут Чуя вспыхивает.       — Он это заслужил! И вообще, парень, речь не о нем сейчас. Мы говорим о тебе.        — Я скоро умру, — снова говорит Акутагава. Чуе хочется выть. Пластинка у него, что ли, заела? Чуя яростно тыкает пальцем в его сторону. Кажется, на кончике ногтя загорается алая искорка…        — Ты — ценная боевая единица. Думаешь, что твоя жизнь принадлежит тебе? Нет. Твоя жизнь принадлежит организации. Твое сердце принадлежит организации. И та штука, которая торчит у тебя из одежды и постоянно рвет мне руки, — она тоже принадлежит мафии. Знаешь, что такое долг?        — Знаю.        — Тогда должен понимать, о чем я. Ты не умрешь. Ты сделаешь все, чтобы вернуться в строй. Чтобы твой Дазай-сан посмотрел тебе в оба глаза. Усек?        — Вы могли бы и не объяснять мне это, Накахара-сан. Я знаю, зачем я здесь.        — Ты вообще-то у нас умирать собрался.        — Я прошу прощения.       Акутагава затыкается. Ну вот. Замкнулся… Чую такой исход вовсе не радует. Снова надавить на больное? Снова попробовать ухватиться за эту нить? Тебе привиделось, Чуя. Нет никакого доверия. Этот пацаненок все так же будет обжигать тебя льдом, даже если будет умирать на твоих руках.       Чуя смеется. А попал ведь в точку! Акутагава уже чуть было концы не отдал у него в объятиях, пока Дазай шлялся неизвестно где. Чуя смеется, хотя ему в пору бы плакать. Но чужой смех на Акутагаву действует почему-то отрезвляюще.        — Я прошу прощения, — начинает он с дежурной фразы, а дальше говорит неожиданно легко — как будто всегда умел разговаривать по-человечески. Чуя в изумлении раскрывает рот.        — У меня всегда было слабое здоровье. Я выживал благодаря Расемону, но он брал за это плату. Расемон забирает мои силы. Годы, которые могли бы у меня быть. У меня нет времени. Дазай-сан это знает. Если я не сумею показать, на что я способен, за этот срок, то я умру именно так, как я и заслуживаю.       Чуя философом никогда не был. Но принципы имел четкие.        — А почему бы не пожить еще? — срывается с языка. Акутагава замирает.        — До того, как умирать, — поясняет Чуя. — Ты вообще жил, Акутагава?