La femme fatale

      Погружаться в новую пьесу всегда волнительно и сложно. Тем более, в такую спорную. Хотя, в принципе, Сергей никогда других и не ставил, но сейчас будто бы что-то становится немного иначе. А что именно—он понять не в силах.       Может быть,дело в том, что его актеры стали слишком известны и публичны, может, в том, что эту историю прислал кто-то неизвестный и пожелал остаться анонимным. А, может, и в том, что с того момента, как пьеса попала в руки Сергея, он не мог не думать о ней постоянно, словно рассказ про Юдифь и Олоферна оказался внезапно единственной вещью, необходимой ему для успокоения.       -- Опус магнум,-- произносит Сергей, как только дочитывает последние строки.       Написано даже слишком хорошо, живо и непривычно. Несмотря на то, что все и так знают, что сулит Олоферну встреча с Юдифь, очень много вопросов остается даже у режиссера.       Можно ли было избежать такого конца?       Или их встреча была неотвратимой, как Судьба?       Сергей так для себя и не понимает ответ, даже тогда, когда выучивает историю почти дословно. Морис приносит эскизы на следующий день после общения с Этери и Даниилом.       -- Я просто заснуть не мог, пока не закончил,-- признается он.       Глаза горят, а руки немного дрожат. Когда Сергей смотрит рисунки, он чувствует, как где-то в груди екает.       «Это оно,--проносится в голове.—Оно».       Город для жителей Ветилуи, лагерь воинов, дом Юдифь, шатер Олоферна—все прорисовано до мелочей и деталей. Словно Морис был там сам и даже разбил пару тарелок, пытаясь поймать правильный свет. И вот они, лежат в траве еле заметными осколками.       -- Лучше и придумать нельзя,-говорит вслух Сергей.—Молодец.       Морис ерошит волосы, щелкает пальцами фисташки и довольно улыбается.       -- Я надеялся на это,-- закидывает орех в рот.—Если бы тебе не понравилось, мне пришлось бы уволиться.       Сергей улыбается в ответ, так и не в силах понять, шутит ли Морис. Он как никто другой знает—если ты оставил всего себя в каком-то деле, не получая отдачи, просто перегораешь.       Но то, что показал Морис, действительно прекрасно.       --Этим безумцам покажем?—художник закрывает рисунки, прячет от света.       --Нет,--качает головой Сергей.—Пусть сюрприз будет.       Но то, что получится неожиданно, и так ясно.       Впереди же еще подбор костюмов.       А это всегда слишком громко и шумно.       Даже для такого матерого режиссера, как Сергей.       Алина приезжает, как всегда, с опозданием на полчаса. Для творческих людей—это мало, а Алина даже слишком творческая. В свои двадцать три уже известный дизайнер костюмов с собственным ателье. Призер множества наград, количества которых она и сама не помнит, автор самых запоминающихся коллекций в мире моды и в тоже время неуловимая для папарацци. Удивительное сочетание для такой публичной личности.       Алина всегда приходит на примерки с собакой—Масару породы акита-ину, которую ей подарили в Японии после ошеломительной победы на конкурсе. И не прогадали. Потому что любовь Алины к животным могла поспорить с ее любовью к созданию костюмов.       Сергей знает, что, если ты хочешь получить что-то, о чем будут говорить долго, надо приглашать Алину. Также, как он прекрасно понимает, что она никогда им не откажет. Начинала же с театра обычным костюмером, даже уходила с желанием все закончить, а потом выстрелила. Словно второй шанс открыл даже не второе, а третье дыхание.       Алина всегда приходит, если ее зовут, потому что чувство благодарности в ней не смогли затмить даже яркие огни славы. Вот и сейчас она влетает в кабинет Сергея, что-то обсуждая по телефону и смотря какие-то эскизы:       -- Это выглядит как безе, а не то, что я имела в виду!—идеальные брови хмурятся.—Другой оттенок розового и объем убрать.       Длинные волосы собраны в высокий хвост, большие серьги-кольца касаются щек. Алина могла бы рекламировать любую одежду сама, но на работе всегда носит спортивные кофты и удобные кроссовки.       Масару прыгает на Сергея, виляет хвостом, Алина отпускает поводок, делает пару правок, а потом откладывает телефон.       --Привет,--стягивает ветровку, оставаясь в удобном топе.—Где все?       Сергей наливает ей кофе, чешет Масару за ухом.       --Этери сейчас придет. Она мне все уши прожужжала, что хочет примерить это новое и чудесное платье.       Алина улыбается. Кофр она оставила на кресле у входа еще до телефонного звонка. Это платье должно стать отличным финальным аккордом. Остальная одежда уже сделана местным костюмером и, честно говоря, Алину не интересует. Она как никто другой знает, что самое главное— то, что зритель видит в конце. И именно это платье, простое до невозможности, запомнится большинству даже после того, как занавес опустится.       Этери вбегает в комнату быстро, тянется к кофру, гладит его пальцами.       --Можно. Да?—улыбается, как ребенок.       Алина кивает, помогает расстегнуть молнию, а потом надеть на Этери то, что до этого казалось лишь куском белой ткани, легкой и невесомой.       На стройной фигуре платье еще более воздушное и когда на него падает свет, будто бы само состоит из солнечных лучей. Длинный подол, шнуровка сзади, широкие рукава. Алина специально отошла от исторического костюма, но сделала что-то, чем сейчас сама гордилась.       Этери кружится перед зеркалом, хлопает в ладоши, поправляет кудри.       --Мне идет?—подпрыгивает на месте.—Я в детстве такое себе и представляла.       -- Очень,-- Даня стоит у входа и опирается на дверной косяк.       Когда он сюда пришел, никто не замечает, но Этери оборачивается, ойкает от неожиданности.       --И давно ты тут стоишь?—спрашивает строго.       Даня качает головой.       --Нет,-- он больше не говорит о том, что наблюдал, как из привычной Этери превращается во что-то неземное, как это платье отражает от себя солнце, как ему вдруг невыносимо представляется фата с цветами в ее светлых волосах.       Но Алина рефлекторно прикрывает Этери собой.       --Эй, это плохая примета—видеть платье партнерши до премьеры.       Даня тушуется.       --Это примета о другом, Алин,-- Этери говорит и даже не смотрит на Даню.—И к нам она никакого отношения не имеет.       Даня делает шаг назад, а потом возвращает на лицо невозмутимую улыбку, мол, конечно, да. Но Алина не унимается, переключаясь на другое:       --А где украшения, о которых ты говорила?       Этери протягивает ей большую коробку, открывает, аккуратно вдевает в уши длинные золотистые серьги пластинками, натягивает широкие узорчатые браслеты, а потом и ожерелье из таких же широких пластинок. Застегивает это все сама привычным движением, не замечая, что Даня вначале даже порывается ей помочь.       Алина раскрывает свернутый листок бумаги, задевает его любимым кольцом Булгари, тихо читает:       «Этот комплект должен подойти под твое идеальное платье в последнем акте. Идеальной женщине всегда нужны идеальные украшения. С восхищением и любовью, Э.»       Даня слышит эти слова и внутренне отмечает, что Этери почему-то смущается, кусает губы, о чем-то перемигивается с Алиной.       Но даже не слова заставляют его хмурится. Эти записки уже не воспринимаются Даней серьезно, пока сейчас он не понимает—значит загадочный Э. знает и про саму пьесу, и про новое платье. А Этери никогда не стала бы делиться такими вещами с обычным фанатом.       -- Вот теперь ты точно настоящая Юдифь,-- восторженно говорит Алина, а Даня с ней внутренне соглашается.       «Не было женщины прекрасней во всей Ветелуе. И куда бы не шла Юдифь, мужчины провожали ее взглядом и желали прикоснутся к телу. Обладать им мечтали многие, но была неприступна Юдифь, неся с собой раздор и ревность. Вот только никто не знал, чего она сама так страстно хотела, когда наступала ночь, потому что ставни дома всегда были закрыты, также как и ее сердце…»       Даня стоит молча, теряются слова, не ставшие звуком. Потому что сказать их вслух сложнее, чем не думать мужчинам Ветилуи о несравненной Юдифь.       Вот только Даня в отличии от них желает только снять эти тяжелые украшения с хрупкого тела, чтобы превратить роковую женщину перед собой обратно в Этери.       Чтобы платье на ней снова отражало солнечный свет, а не холодное золото пластин.