Единственное в жизни солнце

      Яркий свет проникал в комнату, лучик солнца падал на бледное личико, заставляя жмуриться. Мальчик открыл глаза и начал осматривать плавающие очертания комнаты, в которой очнулся.       Перед его взором вставали яркие, нечеткие картины недавних событий: алые капли крови на коричневых осколках битых бутылок. Мужчина в темно-синей потертой форме, что нес почти не шевелящееся тело на руках, красно-синие огни «скорой» и этот грозный вой сирены, что эхом отдавался по всему району. Несколько соседей, вываливших посмотреть, что там происходит, громко перешептывающихся друг с другом, вторящих «бедный ребенок». Потом кушетки, иголки, анализы, бинты. Небольшая круговерть отрывков памяти, что слились воедино.       Значит, меня привезли в больницу. Очевидно, я выжил. Интересно, этому стоит радоваться или сокрушаться? — мелькнула мысль в еще затуманенной голове.       За приоткрытой дверью одиночной палаты были слышны разговоры. Двое в белых халатах вертя в руках мед. карту поступившего ночью пациента что-то бурно обсуждали, явно не предполагая застать больного в, скажем так, почти добром здравии.       — Ты слышал, как вчера на дежурке всех на уши подняли? Говорят даже нейрохирурга из постели в час ночи подняли. Что там такое было? — спрашивал стриженный под машинку медбрат.       — Да там скорики парнишку доставили, хирург там интерн только, ну принимал то который, на КТ пялился минут пять, если не больше, потом стал нейрохирургу звонить, ну, не разобрался видать. Ну а тот по приезде ор на все отделение поднял, мол какого хера ты меня вызвал, что вы тут за панику развели, там никаких отклонений нет, всего-то сотряс. Влетело вообще всем, правда он уехал почти сразу, вот ведь гад, только орать и умеет, хлебом его блин не корми — ответил стоящий где-то за пределами видимости второй мед. работник.       — И все из-за этого паренька из восьмой палаты? Вот тебе и консультация для неопытного коллеги… Кому хоть он достался то?       — Ну… боже… — он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить недавно ухваченную краем уха информацию — а точно, так на Накахару-сана его и повесили, может тот ему ночную провинность не простил? Не повезло ему.       — М-да. это точно. Думаю, с ним проблем не оберешься, с пациентами с задержками в развитии всегда сложно. — началось логическое рассуждение вслух.       — Погоди, ты о чем? — перебил его главный поставщик информации в диалоге.       — Ну так ты видел откуда его забирали? Мне парень с бригады рассказывал, там просто притон, а не квартира. Фельдшер перепугался, что они его живым и не довезут. Напарница этого мальчишку из лужи крови у батареи поднимала, думали он уже все. — парирует медбрат.       — Выродки, а не родители. Но с развитием ты поди загнул.       — А черт его знает, поживем — увидим. — подытоживает собеседник. Ритм жизни в отделении бешенный, оба обрывают разговор на этой ноте и спешно расходятся по делам.       Пациент тем временем медленно опустил взгляд, боязливо осматривая свое тело. Лишь через несколько секунд после пробуждения он начал осознавать, испытываемые им ощущения. Попытка пошевелить рукой оказалась страшной ошибкой, ее в ту же секунду словно кипятком обдало, он вскрикнул от боли и немного дернулся. От резкого движения наконец полностью вернулась чувствительность организма. Кожа словно вновь горела в местах прошлых ожогов, голова будто расходилась надвое, тело ломало от температуры, к горлу подступила тошнота, адски болела правая нога где-то внизу, ах да, он ведь на нее и приземлился тогда, когда этот ожог получал. А ко всему этому из правой руки торчала маленькая желтая крышечка, прикрепленная к руке пластырем и проведенная прямо в вену, согнуть руку не выходит, а лишнее движение отдалось в ней тупой болью. Карие глаза снова дали круг по палате, в поисках спасения от этих страданий, но увы, ничего не обнаружили.       Время тянулось убийственно медленно, и ребенок решил избавить себя от основного источника данных ощущений самостоятельно. Он схватился за желтенькую штуку на руке и немного пошевелив туда-сюда, резко выдернул из руки. С адской болью, немаленького размера окровавленная иголка вышла и осталась зажатой у него в кулаке. На руке выступило несколько капелек крови, но все же стало немного легче.       Мальчик аккуратно сгибает руку и убирает под подушку, залезая под одеяло с головой. Такое положение казалось наиболее безопасным. Но вот веселья это не добавляло, и желая себя хоть как-то развлечь он начал вслушиваться в различный шум в коридоре. Из приоткрытой двери доносились шаги и обрывки голосов медиков. Кто-то что-то обсуждал, почти пробегая мимо палаты. Кто-то скандалил где-то вдалеке. Вдруг, краем уха он уловил ритмичный скрежет за стеной. Кто-то оперативно двигался по отделению, катя за собой какую-то не то тележку, не то носилки. Шум становился все громче и громче, пока не остановился непосредственно у двери в палату.       Не успел юный обитатель сия помещения испугаться, как в него вошел молодой врач-интерн хирургического отделения. Блекло-рыжие волосы были собраны в тонкий, жидкий хвостик на затылке, белый халат аккуратно лежал на миниатюрных плечах. Худощавое телосложение и невысокий рост придавали вошедшему толику женственности. Перед ним стоял небольшого размера передвижной столик с различными медикаментами.       Нет ничего странного в том, что он явился в одиночку, без сопровождения медсестер. Первый год работы в отделении, четыре месяца после выпуска с университета. Ему в любом случае не доверили бы особо сложных поручений, для которых он еще, грубо говоря, молодо-зелено. Вот и вызвали его медсестры, мол перевязочной медсестры нет по причине нехватки кадров, хирургическая занята почти всегда и с этим можно только смириться, и по той же, кстати, причине. А мы, собственно, тоже не чаи гоняем, ты вполне себе справишься, удачи. Ну, а что, первый год он всегда такой.       При виде незнакомого человека мальчишка съежился на кровати, от чего тут же начал болезненно стонать. Вновь поднимать перепуганный взгляд на мужчину он не решался. Но и пытаться сбежать не выход, он в таком состоянии и на ноги то встать не сможет. Пришлось сдаваться.       Врач же, в свою очередь заметив панику, вызванную его же появлением, подошел вплотную к кровати, и сам заглянул в круглые от страха глаза.       — Здравствуй, я — Накахара Чуя, твой лечащий врач — усталым, но еще не мертвым голосом представился он. Но ответом ему служила тишина. Ладно, попробуем разговорить иначе.       — А ты, Осаму Дазай, верно? — рыжий доктор пытался вытянуть из пациента хоть слово. Но это дало немного обратный эффект, и ребенок все еще молчал, только немного испуганней, чем прежде.       Накахара вздохнул. Интересно, и как ему теперь собирать анамнез, если мальчик и говорить-то боится? Похоже, придется делать все лишь по мед. карте.       Он аккуратно убрал одеяло с пациента. Дазай зажмурился, но не издал ни звука. Обычно дети просто заходятся в истерике от боли и страха перед врачами или процедурами, а этот проявляет свой страх иначе… — удивляется про себя Чуя.       — Ладно, раз не хочешь со мной разговаривать, проведу все, что нужно и уйду, так пойдет? — он вновь обратился к ребенку, хотя уже утратил надежду начать диалог без предварительного сеанса психотерапии. Но Дазай кивнул в ответ. Это изрядно удивляет доктора Накахару. Подумать только, первый контакт установлен.       — Ладно, так и быть — спокойно согласился хирург — но знаешь, обычно пациенты засыпают докторов вопросами, ну, а ты? — снова попытка разговорить Дазая.       В ответ, естественно, тишина. Такая отстраненность от людей вполне логичная реакция. Чего еще ожидать…       Доктор Накахара живо пробежался глазами по мед карте, которую он, по воле случая, а именно спешки, сегодня и в глаза не видел, а имя он еще с дежурства запомнил. Придется шариться в бумажках прямо перед пациентом.       Сперва дата поступления, имя и дата рождения, удивительно уже одно то, что хотя бы эта информация вообще имелась. Далее заполнение не велось. Постоянной прописки у ребенка нет, иных документов и полисов тоже. После всех пунктов шел диагноз, и вот тут уже врач сбавил скорость чтения, ведь как раз таки диагнозов у поступившего было вовсе не мало: ожоги ll-llla степени 10% тела, сотрясение головного мозга, общее истощение организма, многократные повреждение кожных покровов, растяжение связки голеностопа 2 степени. Дальше идет просмотр листа назначений, который, кстати, занимает немного меньше.       Катетера на руке ребенка не было, хотя его должны были еще в скорой поставить. Врач быстро взглянул на не полностью перебинтованную конечность. Он мысленно ругал себя за нерасторопность, злосчастный катетер вырвали совсем недавно, на простыне даже остались капли крови. Вот если бы он пришел немного раньше. Ставить его сейчас? Голубые глаза перевели взгляд с карты на пациента.       Словно фарфоровая кукла, ребенок сидел и совсем не двигался. Остекленевшие глаза неотрывно смотрели в одну точку отстраненным, напуганным взглядом. Кожа на лице была почти мертвенно-бледная. На руках от запястья по предплечью тянулись бинты. От локтя до конца плеча тоже. Под ними страшные следы нечеловеческой жестокости. На левой стороне лица ожог, заклеенный пластырем до следующей перевязки. Еще с ночного осмотра при поступлении врач знал, что по всему телу тянулись гематомы и синяки, порезы и отметины от окурков. Натерпелся же этот ребенок — мелькнуло в голове хирурга.       Он быстро набрал в шприц лекарство, легонько коснулся детского запястья, перекладывая его немного ближе к себе. Превозмогая слабость, Осаму отдернул руку и вяло прижал к себе, всем видом стараясь показать, что яро против проведения каких-либо процедур. Врач грустно улыбнулся, ну конечно, Дазай, как и все восьмилетние дети боялся его.       — Что такое? — интересуется хирург причиной отказа.       Он мог бы сделать все насильно. Просто быстро зажать ему руку, послушать детский вскрик и оставить ребенка реветь от пережитого. Но Накахара-сан не из таких людей. Он не хотел спугнуть и без того до смерти напуганного ребенка. Вот только и ответа от него не ждал.       — Зачем это? — сверля шприц взглядом, неожиданно спросил Дазай.       Впрочем, и доктор не растерялся, раз спросили, нужно ответить, и переборов шок сохранить приятное и спокойное выражение лица. Он положил руку на ногу ребенка, затянутой в эластичный бинт.       — Смотри, у тебя повреждена связка — вот тут — с этими словами он тыкнул пальцем на поврежденную часть ноги — чтобы не началось воспаление нужно вводить в организм противовоспалительные лекарство, понимаешь? — с улыбкой спросил Накахара, уже представляя предстоящие уговоры и беспочвенные обещания из разряда «это не больно».       — Это обязательно? — умоляющим тоном почти шепчет Осаму.       — Ну да, иначе никак — виновато улыбнулся рыженький врач.       Дазай не слышал ласкового голоса как мамы не стало. Он даже не думал, что кто-то кроме нее мог обратиться к нему так. Он сам не понял, что именно, но уловил это в голосе и жестах доктора Накахары.       Дазай по-детски вздохнул и протянул руку. Вот это, пожалуй, первый такой случай во всей моей практике — отметил про себя Чуя. Странно, но про «больно» малыш даже не заикнулся, хотя и взгляд от руки не на секунду не отвел.       Пользуясь идеально сложившейся ситуацией, врач быстро протер единственное живое место на руке ваткой со спиртом, взял шприц в руки, прислонил к коже. Мучать ребенка не хотелось, от слова совсем, так, где же вена? Попасть в нее с первого раза не самая легкая задача для вчерашнего студента. Несколько раз надавив на худенькую ручку, венка все-таки проступила. Тут не промахнешься- ура. Иголка быстро вошла под кожу.       В воздухе повисла напряженная тишина, ни вскрика, ни айканий, не слышно вообще никакой реакции от пациента. Врач аккуратно ввел лекарство, так же вынул иглу и убрал ее. Следом идет анальгетик, и его нужно вкалывать внутримышечно. Чуя еле заметно вздохнул. Вот теперь ему точно придется держать юного пациента. Зная, что сам ребенок шевелиться почти не может, он осторожно приподнял его за необожженное плечо, и быстро перевернул на живот. Осаму вскрикнул от боли и посмотрел на врача, как бы вопрошая — «вы что делаете?!»       — Дазай, мне нужно ввести тебе обезболивающее. Потерпи еще немного, ладно? Ничего не сказав Осаму резко выкрутился и закрыл руками тело. Это отказ.       — Так, не надо, не паникуй. Все в порядке. Я ведь помочь тебе хочу — говорил Чуя ласковым, наигранно спокойным голосом, стараясь максимально не выдавать собственной паники от неумения работать с детьми отказниками, такими как Дазай — это и минуты не займет, обещаю. — Он взял ребенка за руки и медленно опустил их вниз. Аккуратно держа за плечо, врач сам положил Осаму обратно на подушку — не бойся.       Для Дазая стало шоком то, что уколы можно ставить вовсе не больно, хоть и медленно при этом.       Убрав шприц обратно на столик и сняв перчатки, Накахара опустился на кровать, рядом с Дазаем.       — Ты как себя сейчас чувствуешь?       — Так же — отстраненно ответил ребенок.       Слегка вздохнув, Чуя выдал стандартное медицинское — обезболивающее скоро подействует, но ногой шевелить даже если она болит или не болит не стоит, понял? Она у тебя еще несколько недель будет заживать, повязку сам не снимай. Бинты тебе тоже не стоит трогать. Приподними руку, я тебе температуру измерю. — он достал из тележки градусник и встряхнув, протянул ребенку.       — Ага, не так уж и страшно, видишь? Посиди вот так пару минут. Еще что-то болит, есть какие-нибудь жалобы? — только сейчас спохватился об опросе пациента.       — Меня тошнит, и голова кружится, мне плохо. И эти штуки болят — Осаму проводит пальцами по швам на голове. — Я умру? — с некой надеждой в голосе спрашивал он.       От такого вопроса врач слегка опешил — Ну конечно нет, что ты. Никто не умрет. Тошнота и головокружение у тебя из-за того, что была травма головы, она не сильная, через пару дней все пройдет. А швы на голове тебе скоро снимут, не волнуйся — и немного помедлив добавил — ты скоро поправишься, не переживай, все будет нормально, обещаю. — Накахара сказал это в надежде успокоить Осаму, он не знал, насколько это сработает, и сработает ли вообще. Но попробовать было необходимо.       Дазай поднял взгляд на доктора.       — Почему? Зачем вы это говорите? — из глаз брызнули слезы — зачем? — он закрыл лицо руками и отполз на край кровати.       Накахара опешил от такой реакции. Он ожидал чего угодно, но не этого.       — Послушай…черт…. Я… я просто хочу помочь — Чуя встал и подошел к рыдающему ребенку. — Я врач, и моя работа помогать людям, в том числе тебе — он присел на один уровень с Дазаем и заглянул ему в глаза — ты зря меня боишься. — С этими словами он аккуратно приобнял ребенка, и пытаясь не задеть бинты взял градусник обратно.       Когда Дазай немного успокоился, Чуя смог наконец встать — мне пора идти, — он вытер ребенку слезы с лица — запомни, если станет плохо зови любой медперсонал, бинты и повязки не трогай, и пожалуйста, ни в коем случае, не снимай больше катетеры сам, понятно? — голос стал немного серьезней, но остался все таким же доброжелательным — до завтра.       Накахара устало улыбнулся и вышел из кабинета. Он и так выбился из графика с этими разговорами, и теперь нервничал, осознавая, что придется еще пол дня провести в спешке, да еще и домой уйти позже, но что поделать, так уж он устроен. Не издеваться же над ребенком. А Дазай еще долго сидел на кровати и пытался понять, взаправду ли бывают такие добрые люди, и неужели человек может умереть дважды?