Волчье сердце

Нам нужно лечить болезнь, но мы ищем симптом… (Ж. Энтони)

— Верный! Ко мне, дружок! — собачье тявканье, переходящее после в счастливое подобие визга, раздается слишком рано, чтобы порадовать кого-то еще, кроме шестилетней девочки, всегда просыпающейся до первых лучей солнца. — Иди сюда! Раскормленный пекинес неуклюже запрыгивает на узкую софу и виляет хвостом. За небольшой кусок курицы он все же способен немного порезвиться и даже — принести потрепанную игрушку. А после с ним можно делать что угодно — он не сдвинется с места, без конца «хрюкая» своим малюсеньким, сухим и плоским носом. — …да твою же за ногу!!! — девочка, гладящая пса, разомлевшего на ее коленях, вздрагивает, едва слышит грубый мужской голос. — Я убью эту дрянь! Опять пятно! — Прячься, Верный, — и торопливо расталкивает ничего не понимающее животное. — Скорее! Или опять пинка получишь! Она едва успевает лечь сама и закрыть собаку лоскутным одеялом, как хлипкая ширма, отгораживающая её комнату от летней кухни, отлетает в сторону. На пороге стоит высокий, поджарый мужчина в шелковом, расшитом бисером халате, — обтягивающем его неестественно и смешно: всё потому, что он вовсе и не его, а её матери, — с зажатым в кулаке кнутом. — …что я тебе говорил насчет этой мерзкой псины?! — девочка лежит, не шевелясь, и пряча задрожавшие руки под одеяло. — Если она ещё раз нассыт на постель — я выпорю тебя! — Ошо, нет, не надо, успокойся… — теперь где-то за стенкой приглушенный голос женщины. Однако этот голос слишком равнодушен, чтобы давать хоть какую-то надежду. — Я с ней поговорю… — …поздно — она тебя не слышит! — всего два шага — он оказывается вплотную у кровати. Человек, который, по словам матери, должен заменить ей отца. Но этого никогда не случится, ведь у него нет никаких других желаний, кроме как нажраться так, чтоб вот-вот лопнуть, и затем — изо дня в день красть у неё последние, невероятно жалкие крохи материнского внимания. — Эта маленькая тварь никого не слышит! Смотреть только волком горазда! С этими словами он сдёргивает одеяло и хватает её за руку, а когда видит Верного, стегает кнутом, будто строптивого коня, и тащит её прочь из постели, где, сжавшись в комок, скулит пес. — …пусти меня! — визжит девочка, вырываясь из цепких пальцев. — Пусти! — Допрыгалась, погань! Новый удар кнутом ощущается куда болезненнее прежнего. Становится ясно, что все прежние угрозы вот-вот могут превратиться в конкретные действия. И желание вырваться любой ценой усиливается. Настолько, что единственным выходом является дерзкое нападение — единственная возможная защита, кто бы что ни говорил. — …твааарь! — пользуясь детской верткостью, можно обернуть ситуацию в свою пользу, стоит только захотеть — вцепиться зубами что есть силы в запястье, подобно собаке, и затем продемонстрировать силу ног, заехав ими куда придётся. — Сейчас же убери её от меня!!! И вот уже жертва становится хищником — приятно видеть, что её территория снова отвоевана. Победный лай пса только подтверждает капитуляцию врага. — Сука мелкая! — её отшвыривают куда-то в сторону. В ушах стоит шум, а во рту — отвратительный привкус — вязкая слюна и горько-соленая кровь. — …успокойся, соседи могли услышать… тебе нужны проблемы? — …а мне плевать на соседей — эта… — …да, она такая, какая есть! — …она пытается меня выжить — ты не видишь что ли?! — …и ты обещал мне, что попробуешь принять её… — …принять?! Да её убить мало! — Ланг! — теперь порог комнаты переступает мать. Вся растрёпанная и, кажется, не трезвая. — Ты что творишь?! Слова. Это ничто. Всего лишь слова, от которых её едва ли не тошнит — как от этой чертовой крови, — сплюнуть прямо на пол кажется таким же правильным, равносильным ответом. — Ах ты, дрянь, — холодная и липкая от пота ладонь ударяет её по лицу довольно сильно — голова дёргается и щеку обжигает сперва боль, а потом — слезы. — Чтоб я тебе ещё жалела?! Всё! С меня хватит! Верный не прекращает лаять и, злобно оскаливаясь, прижимается к кровати. Только устрашением эту женщину не взять — она хватает собаку за шкирку, плюя на то, что та начинает испуганно скулить, и прогоняет на пол. — …убирайся вместе с этой хвостатой мразью! Подзатыльник и грубый толчок в сторону дверей — этого ли ждет шестилетний ребёнок, пока ещё не в состоянии проанализировать ситуацию полностью? Однако и того, что он проанализировать может, вполне достаточно. — …ведёшь себя как псина — будешь жить в конуре! Сиань Ланг открывает глаза — внезапное воспоминание, глубоко из детства, заставляет её в очередной раз задуматься — правильно ли всё то, что происходит? Должно ли быть так? Нужно ли идти с Мулан? Идти в незнакомые ей места. Где будут такие же незнакомые люди. Где она будет не просто «одна», — что, в общем-то, для нее уже привычно, — а «одна среди них». Ведь это в разы больнее. И как она будет себя чувствовать, если вдруг всё повторится? Сиань Ланг впервые не знает ответа. И страшится за своё будущее. Впервые — так явно страшится. Будущее, о котором она старалась не думать, когда ещё совсем недавно, полная решимости, перелетала через арку, разделяющую город и императорский дворец, настигает ее волной холодного страха. А тогда Ланг ощущала себя победительницей, — хоть и с оговоркой, что победу, так или иначе, заберет себе Бори Хан, а ей бросит лишь «объедки» в виде места в его новой непобедимой армии, — а сейчас, внезапно, нет ничего, кроме душащего её, с каждым шагом всё сильнее, ужаса. Ужаса, приходящего при одной лишь мысли: «Что с ней будет дальше?». И вообще — на земле Сиань Ланг никогда не чувствовала себя в безопасности — несмотря на всю свою силу и боевые навыки, — и было бы гораздо лучше взмыть в небо, где у неё есть хоть малейшие преимущества, но она, словно голодная собака за поманившим её новым-временным-случайным хозяином, — продолжает идти следом за Мулан, ведущей под уздцы свою лошадь. Празднование победы над врагом продолжается, без малого, неделю. И вот сейчас, в утренних сумерках, пока ещё солнце не выглянуло из-за облаков, они пересекают главные ворота, покидая столицу. Сначала Ланг думала, что ей не позволят так просто уйти — всё же, она пособничала варвару, убивала людей без разбору, просто потому, что он показывал на них пальцем и говорил «уничтожь», — но, однако, всё происходит совсем не так, как она себе напредставляла. Как только Мулан сообщает о том, что она, колдунья, помогала ей — чего не смог опровергнуть сам император, хоть Ланг и знает, что тот хотел её смерти, почти также как смерти Бори Хана, — все успокаиваются, и через какое-то время о ней просто забывают. Нет, конечно, все ещё косо смотрят на неё, а лучшие врачеватели в императорском дворце, на чье попечение она была оставлена, и вовсе шарахаются, стоит ей шевельнуться, но главное в другом — сейчас она может свободно идти по улице и не опасаться воткнутого в спину ножа. И если бы эта возможность просто пройти среди людей, и не получить презрительный взгляд, а затем — едва слышное «проклятая ведьма», была всем тем, к чему она стремилась столько лет, — Сиань Ланг могла бы быть самой счастливой на белом свете. Но, кажется, она слишком долго довольствовалась «малым» и теперь не желает принимать «большего». — …ты всегда ходишь сзади? — Ланг, погруженная в свои мысли, поднимает глаза, совсем не ожидая такого вопроса. Мулан останавливается и, обернувшись, внимательно смотрит на неё. — Чтобы удобнее было нападать? Или по какой-то другой причине? — …да, я почти всегда хожу так — если мне нужно быть впереди, я предпочитаю лететь. — Сиань Ланг вдруг задумывается над тем, что стала слишком уязвимой, ведь Мулан каким-то образом крайне точно подмечает эту деталь в её поведении, — хоть они знакомы всего ничего, — ведь она на самом деле всегда, сколько помнит себя, ходит сзади, то есть — позади того, кто является ведущим. И не смотря на все свои стремления быть свободной, она, Сиань Ланг, не свободна от слова «никак» — её держат тысячи невидимых канатов, сплетенных из детских страхов, нынешнего одиночества и людского пренебрежения. — Ну и если тебе очень интересно — мне пока никто не предлагал идти рядом… — Я предлагаю, — говорит Мулан, всё ещё дожидаясь, когда они поравняются, действительно поравняются — нужно сделать всего несколько шагов, но почему-то они даются Ланг с трудом. — Просто мне не хочется каждый раз оглядываться и думать — не сбежишь ли ты. — Ты считаешь, что я могу сбежать? — Сиань Ланг останавливается, и теперь они стоят бок о бок. — Не знаю, — Мулан опускает глаза, теребя в руке поводья. — Ведь я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я сама в полном смятении, но… очень хочу домой. — Хорошо, когда есть, куда возвращаться, — в горле вдруг застревает ком, — точно такой же, как несколько минут назад, когда она вспоминала свою прошлую жизнь, — и Ланг хочется немедленно прекратить все эти разговоры и просто пойти вперед. — Не волнуйся. Тебя приняло войско, командир, сам император. Значит, примут и родители. Я уверена. Мулан кивает, не поднимая головы. — Ты говорила, что у тебя нет семьи, но твои… родители… знают, где ты и что с тобой? — еле-еле выговаривает она. — То есть… они живы? — Без понятия. Своего отца я не застала — он оставил нас, едва узнал, что вместо столь долгожданного сына родилась дочь. — Сиань Ланг совсем не хочется вдаваться в такие подробности, и лучше было бы не реагировать на личные вопросы, но, почему-то, когда вопрос исходит от Мулан, язык развязывается больше обычного, и это злит. — Матери я стала не нужна, когда она нашла себе нового мужа… — Прости, что я… — Мулан вдруг обеспокоенно смотрит на неё, видимо, боясь слишком бурной реакции. — Ничего. — Ланг же заставляет себя сделать вид, что всё в порядке. Но уже через пару секунд ей становится ясно — ни черта подобного. — Мулан! Стой! — она реагирует раньше, и видит бегущего Хунхуэя — кажется, так его называли товарищи, праздновавшие своей небольшой компанией, куда звали и Мулан, но та отказалась, ссылаясь на усталость и «важные» дела. И каково же было удивление Сиань Ланг, когда вместо того, чтобы повеселиться и отдохнуть, героиня Китая пришла к ней — справиться о самочувствии, — практически сразу после того, как она очнулась. И затем — момент, который навсегда останется в памяти: Мулан, кусая губы, и явно желая так много всего спросить, молча сидит у изголовья её постели, а она, ещё недавно опасная ведьма, чувствует себя по-идиотски в своей беспомощности. — Ты же не собиралась уехать, не попрощавшись? Правда? — Нет, я… просто думала, что вы ещё… как бы это — не отошли, — смущаясь, отвечает Мулан. — Яо там одумался? Он, вроде, перепил сильно — мне Сверчок сказал… — Ага, это он со страху. Думал, что поляжем все — испугался до чертей зеленых, у него же дома мать больная и братья маленькие. Но ты не переживай — Яо у нас крепкий, он… в общем — нормально. Отлежится и будет как новенький, — Чэнг улыбается, но потом переводит взгляд на неё, и выражение его лица заметно меняется, а Ланг понимает, что парнишка явно рассчитывал на разговор наедине. Чувства мужчинам удается скрывать куда хуже, чем женщинам — мысли и желания вторых отражаются лишь тогда, когда это нужно им самим, а вот у мужчин — всё на лбу написано. — Слушай, Мулан, ты… уверена, что не хочешь остаться ещё? Сиань Ланг, ещё какое-то время постояв рядом, решает всё же не добивать своим присутствием и без того не знающую, что делать, Мулан, — с абсолютно потерянным видом смотрящую то на неё, то на своего боевого товарища, — и, развернувшись вокруг своей оси, превращается в гордого сокола. Первый полет после ранения дается не так легко, как хочется, и ей даже кажется, будто он — самый первый. Тогда у неё здорово руки тряслись после обратного превращения и ещё больше кружилась голова. Тогда она летела так низко, — всего в нескольких метрах от земли, что можно было подумать, будто небо и вовсе её не интересует. Она до сих пор помнит в деталях свои первые полеты и охоты, — наверняка, неуклюжие, если смотреть со стороны, раз за разом, — неудачные. Но сейчас контролировать свое тело, и что ещё более важно — разум, не получается также искусно. И Ланг не может понять, что могло такого случиться — она едва может схватить крысу, пробегающую от одного угла до другого, и приземляется на крышу первого попавшегося домика. Да, вполне можно допустить, что это всё просто от истощения — она довольно долгое время не ела толком, — но только вот одна мысль пугает её в разы больше всех остальных. Мысль о том, что полет дается с трудом, потому что сила её Ци ослабела. Если не сказать больше — исчезает. Растворяется, как предрассветный туман. Брызнувшая из вспоротого живота жертвы кровь, вдруг кажется ей чем-то отвратительным, — а ведь раньше именно этот вкус приносил ей хоть какое-то удовлетворение, — и снова в голове стучит вместе с пульсом только одно — она теряет свою силу. А без неё она станет слабой. А слабость приравнивается к смерти. И что же в итоге — она умирает, хотя всё ещё жива? Или — её зря спасли? Она этого действительно заслуживает? Или — нет? Избавиться от вопросов оказывается проще, чем от Чэнга, которого, увы, нельзя просто взять и засунуть, хотя бы на время, куда подальше — в самый тёмный уголок души, который будто отмер, перестал болеть, реагировать на внешние раздражители, и теперь там склад — склад её личных скелетов. И велика вероятность того, что скоро он пополнится ещё одним. Сиань Ланг никогда бы не подумала, что забудет, как махать крыльями — вернувшись обратно, она замечает, что, похоже, слишком поторопилась глотать свою добычу кусками, — Мулан и Хунхуэй держатся за руку. Вернее — это он её держит, и явно не намерен так просто отпускать. И Ланг вдруг становится почти физически больно от этого. С каждой секундой он всё ближе, и остановиться в определенный момент станет просто невозможно — она-то хорошо знает повадки мужчин, она их столько перевидала на своём веку. Сиань Ланг стоит неимоверных усилий просто издать птичий крик, — заставивший Мулан вздрогнуть, выдернуть пальцы из ладони Хунхуэйя и поднять голову, — а не кинуться вниз и не превратить его в подобие каши. — …мы же ещё увидимся? — спрашивает Чэнг, когда терпение у Сиань Ланг лопается, и она камнем летит вниз, становясь прямо перед ним, желавшим было рвануть за, наконец-то, залезшей в седло и пришпорившей коня Мулан. — Я буду очень ждать! — …знаешь, красавчик, если бы это зависело исключительно от меня — вы бы вообще не встречались, — Ланг с удовольствием наблюдает, как Хунхуэй с опаской косится на её когти, которые всегда можно выпустить для устрашения. — Никогда, слышишь? Забудь её. — Почему? — брови Чэнга съезжаются на переносице. — Потому, что так будет лучше, — уверенно заявляет она. — Мулан не для тебя. — …а для кого — для тебя?! — в его словах слышится злость и даже — вызов. — Ведьма! — …аккуратнее со словами, мальчик, и помни, что я предупредила, — сквозь зубы цедит Сиань Ланг, снова взмывая в небо и оставляя за собой последнее слово. Только это помогает ей удержаться. Удержать в себе весь тот гнев, который раньше бы она выплеснула на первого попавшегося на пути. Ближе к вечеру Сиань Ланг почти не чувствует своих крыльев. И когда она так уставала? И не вспомнить. Но они проходят совсем немного, — то ли оттого, что Мулан, так торопившаяся домой, теперь вдруг засомневалась, то ли — оттого, что феникс теперь не ведет её, видимо, посчитав, что его долг с лихвой выполнен, — всего-то до ущелья, а отсюда, по предположениям, ещё пара-тройка дней пути. И Ланг понимает, что лететь без передышки у неё точно не выйдет, а значит, нужно будет где-то ночевать. И это «где-то» — понятие, загоняющее её в тупик, учитывая, что на земле ей будет некомфортно, а спать на скалах — опасно и холодно. — …дай мне несколько минут, и двинемся дальше, — и тогда ей кажется, что лучшая идея — вообще отказаться от привала. — Что ты так смотришь? — Как это — дальше? — Мулан, разминая заболевшую от одной позы шею, спешивается и привязывает уставшего Ветра к торчащему сухому дереву. — Нет, я понимаю, что ты — зверь ночной, только… — Я — не зверь. — Сиань Ланг подходит к ней, сконфузившейся, и не позволяет избежать зрительного контакта, беря за подбородок, с некоторым усилием поворачивая её лицо к себе. — Слышишь? Не зверь, вопреки распространенному слуху. По крайней мере — не до конца. — Я не об этом, — говорит Мулан, стараясь не показывать всё ещё присутствующего страха, и Ланг сразу улавливает как её рука тянется к поясу, туда, где висел бы меч, — но там — пустые ножны, — и замирает. — Я просто… хочу поспать лежа, а не сидя в седле — спина деревянная уже… Ланг дольше положенного смотрит ей в глаза, чем ещё больше смущает. — Ты, если хочешь — лети вперед. Мы завтра догоним. — Никуда я не полечу. После перерыва всегда сложно летать, а я не просто не летала — я лежала раненая, — она отпускает Мулан и, вздохнув, оглядывает место, где им придется остановиться. — Это на первый взгляд я кажусь всесильной, но на самом деле… — …а что ты тогда не попросила меня уступить тебе место в седле? — спрашивает Мулан, вдруг становясь прямо за её спиной. — Если ты устала, могла бы сказать — я бы пошла пешком… — Во-первых, если бы ты шла пешком, то устала бы настолько, что мне тебя тащить пришлось, а во-вторых, Мулан, — Сиань Ланг разворачивается и сталкивается с яростным взглядом, — я не привыкла жаловаться. И на твоего коня я бы никогда не села. — Это ещё почему? — последние слова Мулан воспринимает в штыки, потому как интонацию Ланг специально выбирает подходящую. — Чем тебя мой конь не устраивает?! — Я не люблю лошадей. Можно сказать — ненавижу, — вся злость в глазах напротив вмиг уходит, и Мулан уже смотрит на нее с озадаченностью, которую можно сравнить только с полным непониманием происходящего, как если бы они вдруг заговорили на совершенно разных языках. — Сейчас они меня боятся, но этого лишь оттого, что когда-то я слишком боялась их… — Почему боялась? — В раннем детстве меня толкнули под копыта несущегося от степного пожара дикого табуна… — Сиань Ланг делает шаг назад, и Ветер, только что с внезапной силой начавший рваться с места, немного успокаивается, но всё равно косится на нее, если лошади вообще способны это делать. — Так от меня пытались избавиться. И тот раз был одним из первых… — Не может быть, — Мулан мотает головой, а затем открывает рот, будто не веря в то, что услышала. — Боюсь, что ты не знаешь обо мне слишком многого, — с грустью произносит Ланг. — И оттого, твои сомнения обретают смысл. Да — я их чувствую. И повторю: ещё не поздно передумать. — Поздно, — Мулан старается убедить, скорее, себя, чем её, но, по правде говоря, Ланг думала, что она не ответит или — лишь пожмет плечами, отдавая это решение на откуп случаю. — Уже поздно. И теперь становится ясно, что эта фраза была о времени суток, а не о том, что Мулан окончательно убедилась, что стоит вести её за собой и к себе. Всё встает на места, и Ланг даже выдыхает, потому что, если бы это было не так — она бы занервничала. Занервничала бы от невозможности предсказать ситуацию. Чем раньше весьма славилась. — Где ты будешь спать? Сиань Ланг поджимает губы, медленно поднимая взгляд на скалу, расположенную параллельно другой — слишком отвесной, чтобы там можно было сесть. Не отвечая, она превращается и взлетает, оставляя Мулан с конем далеко внизу. Раскаленные за день, камни быстро остывают, а ещё — они очень острые, и неаккуратные движения могут привести к травмам, или — к тому, что несколько сорвутся вниз, зловещим эхом прокатываясь по дну ущелья. И как только ночь окончательно вступает в свои права, просыпаются обитатели этих мест — летучие мыши. Они довольно безобидны, но, когда чувствуют незваных гостей — от них можно ожидать всякого. Спать Ланг не решается, без конца ворочаясь. Пусть и в птичьем обличье, но она не может успокоиться, наконец осознавая — за годы, что она служила Бори Хану, у неё притупились навыки дикого выживания. Выживания, которое раньше было для неё нормой. Несмотря на то, что Хана все считали бессердечным убийцей, стремящимся лишь к абсолютной власти, она видела его и другим — веселым и грустным, уставшим и задумчивым, безответно влюбленным и полностью разочарованным, а однажды — плачущим. Он взял с неё клятву никому и никогда не рассказывать, что она, случайно вернувшись с охоты раньше, увидела, как признанный единственным достойным, лидер жужаней, непоколебимый в стремлении отомстить, грубый и не признающий ничьего авторитета, стоя на коленях возле урны с прахом отца, лил слезы и умолял богов дать ему сил справиться, не нарушив своей клятвы, которую когда-то давал каждому из своих соратников — двенадцати вождям племен кочевников, — каждый раз заново полосуя по ладони мечом: к концу такой «присяги» его рука точно была похожа на разорванный в клочья кусок мяса, побывавшего в пасти дикого зверя. И это не прошло для него бесследно — зажившая со временем рука стала куда слабее, и стрелял он из лука чуть хуже, чем раньше — оттого и промахивался, порой, и ей, Сиань Ланг, приходилось делать за него всю работу, — убивать всего одной стрелой Бори Хан когда-то был мастером. И, слабость слабостью, а когда стрелял в неё — не промазал. И отчасти она понимала его: страх перед неизбежным поражением, — особенно в момент, когда он уже одной ногой был на троне, — который закрался в его голову, едва она привела Мулан на помощь императору, подкосил и её саму. Ланг прекрасно отдавала себе отчет в том, что предает его — человека, который вытащил её с того света, который был единственным, кто давал ей хоть какую-то надежду обрести хоть что-то своё, и, быть может, совсем не заслужил такого отношения, хотя бы от неё, — но семя сомнения в правильности их общих поступков дало корни в тот самый момент, когда она увидела Мулан, примчавшуюся в императорский дворец и настроенную, во что бы то ни стало, спасти Китай. И почему-то в тот момент Сиань Ланг поверила ей больше — да, всё ещё девчонке из глухой деревни, наивной и верящей в сказки, пришедшей на войну вместо своего отца, но девчонке с духом истинного воина, — чем Бори Хану, который был рожден на поле боя и учился сражаться с детства, увидев за то время всего одно поражение — смерть своего отца от руки императора, который, кажется, когда-то был для Хана-старшего другом. И теперь ей становится понятно, что об этом не знал никто, кроме троих — Бори Хана, императора и её. Иначе как объяснить, что двое мужчин, люто ненавидящих друг друга, вдруг резко сошлись в одном и том же желании — прикончить ведьму, — Ланг и так всегда довольно легко читала мысли, но здесь все было слишком уж очевидно.