Глава I: Три закона Дома
7 октября 2020 г., 22:32
Лишь раз один, как папоротник, я Цвету огнем весенней, пьяной ночью… Приди за мной к лесному средоточью, В заклятый круг, приди, сорви меня! Анна Ахматова
В июле жара невыносима. Все окна нараспашку. На лбу каждой птицы по тряпке, уже нагретой, никуда не годной, и им ничего не остаётся, как материться полушёпотом, проклиная лето, солнце и тучи, которых — вот зараза — нет и в помине. Чистая рубашка с викторианским жабо промокла у шеи и подмышек, сверху накинут плотный кожаный пиджак. Запах вожака: дезодоранта, и солёного пота, и любимый — грязных волос, намазанных гелем с древесной отдушиной, влияет на собравшихся похлеще раскуренной маковой соломки. Стервятник смотрит в осоловелые и бессмысленные глаза собравшихся несчастных и принимает решение не мучить их больше своим наседничеством. Он тяжело привстаёт с промятого линялого кресла, опираясь на трость, чувствуя дюжину пристальных глаз от готовых услужить птенцов. Он делаёт всё сам, как всегда. Ни лишнего вздоха, ни шипения. Гладит когтистую лапу, обхватившую шарообразную рукоять. Старая подружка. Уже два года они вместе, но та не подвела его ни разу. В коридоре тени, сожжённые полуденным солнцем, воскресают. Стервятник приветствует их. Каждую. Ощупывая стены, мимо быстро прокралась Эльф — такая же тоненькая и горбатая, как и при жизни. Моль, размером с напёрсток, порхнула под потолок. Что-то не так. Что-то изменилось в расстановке сил. Новенький. Он обитает здесь чуть меньше шести месяцев. Ощетинившись, клацая зубами, но почтительно-вымученно виляя хвостом при виде главы третьей, Волк замирает у окна: «Ну как ты, располовиненный дохлик?» — спрашивают его настороженно поднятая лапа и склонённая морда, и Тень бьёт по нему чернильными крыльями, то ли клювом, то ли носом цапает за торчащие уши. Волк убегает. Хрипит и хохочет. Тень ластится к брату, Стервятник принимает эту нежность, оставляя на его лбу — холодном, совсем не влажном, в отличие от его собственного — родственный поцелуй. «Не печалься, — успокаивает Птица. — Не печалься, ты же знаешь: он не счастливей тебя». Они все агрессивны поначалу, когда ещё не вполне сознают, что мертвы. Вдоль плинтусов чей-то хвост выведен рукой мастера. Красивый, сильный, с зазубринами — маленькими башенками. Стервятник ведёт тростью, следует за хвостом, как за красной нитью, ища начало рисунка. Вот он. Дракон. Притворяется спящим: свернулся клубком, точно рыжий котёнок — позор для гордого создания делать вид, что оно безвредно и дружелюбно. Кинжал, наточенный и инкрустированный камнями, не должен покоиться в ножнах. Нет-нет, всё не то. Его привлекает другой огнедышащий змей: бескрылый белый оборотень, таящийся в Доме. Он первый. И он же последний. Из рода чистокровных. А никто до сих пор не нарисовал, не осмелился трогать его лучезарный облик, и это правильно, может быть. К чему искажение черт и попытка прикнопить к стене звёздный свет? Стервятник стучит по меловой «четвёрке». Изнутри кто-то кашляет. Сочтя за ответ, Птица входит. В комнате Сфинкс играет сам с собой в шахматы, вертит доску, как бутылочку. Сам вспотевший, блестящий, обтекаемый, как пуля. Македонский лежит без футболки, уткнувшись в подушку (и не жарко ему?). Горбач изображает Будду: сидит на верхотуре, сложив ноги по-турецки и укутавшись в простыню, на голове преет страдалица-Нанетта. На полу разбросаны карты Таро и скорлупки от грецких орехов; на пыльных тумбочках клыкастые рожицы и фразы, начинающиеся с «Здесь был…» или «Сегодня — да, завтра — нет…»; подаренный третьей восковой плющ уныло вздыхает на подоконнике, доживая последние дни. Возле кровати свалена гора грязного белья. Сразу видно, что намечается день уборки. Сфинкс поднимает голову, окуная в зелёные проруби своих глаз; как будто даже прохладнее становится. Кивает. — Привет. — Привет. Взгляд Стервятника пауками ползает по углам, ощупывая всё вокруг. Не находит. По кругу. И снова. — Лорда нет, — угадывает Сфинкс. — Уехал. Громкий хруст мыслей в тишине. — Как это — «уехал»? Куда? Македонский сонно булькает из подушки: — В д-душ. В душ. Я его сей… час привезу. Стервятник испытывает облегчение. За такие оговорки морду нужно бить. И очень больно. — Я могу пойти с тобой? Македонский зевает и кивает одновременно. Он стал опасаться громко дышать. У него появилась скверная привычка грызть ногти от нервов, мягкая челка теперь в колтунах, на кончиках красных нижних ресниц осела колючая волчья шерсть — она невидима для других, но Стервятник наблюдает её отчётливо и знает, что именно от неё у Македонского так слезятся глаза. Неси свой крест, мой юный змей… Македонский идёт. Изредка оборачивается на Стервятника, но скользит по чёрно-серебристому костюму так шустро и так легко, что нет никакой возможности отгадать его эмоции, если только не знать их наверняка. Македонский боится. Он слышит, что рядом с ним топают три ноги, и страх его не столько от самого Стервятника, сколько от мёртвого спутника, и как же вожаку Птиц хочется в эту минуту объяснить, что Тень — лучшее, что осталось от него самого. Вот только Македонский едва ли поймёт, хоть и в достаточной мере умён. Умён, но не мудр. В ванне сразу пять закрученных кранов, на кафеле лужа превращает пол в синее зеркало с пузырями и мыльной пеной. Жарко. Душно так, что рука тянется к тугому вороту. Стервятник, словно в какой-то артхаусной киноленте, смотрит на рябь по своему силуэту от колес. Мгновение. Он исчезает. А на месте сутулой фигуры уже кто-то с таким лицом, при виде которого своё хочется отодрать, скомкать и сжечь. Впрочем, и это видение вскоре идёт кругами от брошенного в лужу куска мыла. Не врёт. И впрямь не любит отражения. Большая Птица переводит взгляд на Лорда, оголённого по пояс. Позволяет себе задержать дыхание на неопределённое время. Вот он, секрет: когда не дышишь, все чувства обостряются, а значит, мир возвращает себе утерянные краски, разводы и кляксы. На фоне них Лорд — фрагмент незакрашенного холста, присыпанный жемчужной пудрой. Чистенький, свеженький. Даже слишком. После душа. — Здравствуй. — Лорд опускает голову и трёт её махровым белым полотенцем. В Доме таких отродясь не водилось. — Как жизнь? Македонский раскладывает возле раковины тюбики для волос: бальзам, маска, кондиционер и бог знает что ещё. Он протягивает Лорду деревянный гребень. «Шикует красавчик…» — цокает про себя Стервятник. Отвечает: — Согласно божественному замыслу. — Птичьему замыслу, ты хотел сказать? — ухмыляется Лорд, переставая трепать шевелюру цвета золота ацтеков и теперь ведя по ней зубцами расчёски. Замедляется на секунду; его тёмная бровь ползёт вверх, будто он только сейчас разглядел собеседника как следует. Зрелище (то есть Стервятник), может быть, не столь очаровывающее и подчиняющее, как он сам. Но достаточно незаурядное. — Хочешь… — Лорд быстро озирается на возящегося у зеркала Македонского. — …поговорить? — Можно. Помощник слышит. Кивает и растворяется, как только они моргают. Раз. Два. Три. На то он и ангел. Слишком тихий. Слишком сливающийся со стеной в коричневых отпечатках чужих пальцев. Слишком свой и не свой одновременно. Они остаются наедине. Лорд, не взглянув на себя ни разу, сдёргивает с низкого крючка белоснежную водолазку и натягивает её через голову, в то время, как Стервятник излишне пристально пялится на брата, переселившегося в зеркальную раму: бледного, сухощавого, горбоносого, с хищными ноздрями, с обилием чёрной подводки — как будто почти нестрашного внешне. Кто-то видит себя лучше там. Кто-то хуже. Искажение Кэрролловского Зазеркалья лишь и́х всегда обходит стороной. — Ну? — выразительно давит Лорд, закончив крутить пучок из волос и ища глазами, чем бы их заколоть. — Что ты хотел? Тень улыбается. Стервятник удерживается от того, чтобы, как в детстве, показать брату язык. — Сегодня у моих ночь Купалы, — он намеренно неспешно оборачивается, — приходи. Послушаешь легенды о влюблённых Иване и Марье. — Ага. Как же, — кисло произносит Лорд. — Будете дымить свою высокоразвитую плесень, а до историй дело так и не дойдёт… В углу, на раковине, Стервятник замечает шпильку в форме пера. Отдаёт финтифлюшку хозяину с услужливой улыбкой, зажав её указательным и средним пальцем. — Не нравятся мои растения? Учти, война им — война мне. — Я не говорил этого, — буркнул Принц, выхватив шпильку. — Среди твоих любимцев есть и вполне нормальные… пф-ф, «экземпляры». — Ага. Например, плющ, который я тебе подарил. — Именно!.. Погоди, — Лорд наморщил лоб, — мнé подарил? Я думал, это подарок стае! — И именно поэтому я оставил его на окне, как можно ближе к тебе, да? Другие могли только пользоваться той удачей, которую он должен был к тебе привлекать. — Что-то я не заметил эффекта, — проворчал Лорд, направляя колёса к выходу, не останавливаясь, проехал мимо Стервятника, давая понять, что намерен закончить разговор. Когда он почти выехал за порог, его догнал вкрадчивый голос: — Хорошо, Ваше Высочество, в следующий раз подарю нарцисс. Курить хотите? Он хотел. Несмотря на жару. И самокрутки Птицы подходили для этих целей как нельзя лучше. В форточку на третьем этаже летит облако лавандового дыма, и Лорд с тревогой мигает пару раз, чтобы убедиться. Действительно. Лавандовый. Он спрашивает в тысячный раз, стряхивая пепел в пустую банку из-под консервированной селёдки, «есть ли там… что-нибудь… не то»? Сосед по перекуру хрипло смеётся и отрицательно качает головой. Он не странный, нет. Лорд его, по крайней мере, таковым не считает. Он — самое удивительное, что есть в Доме. И самое древнее. Выбеленное домовым сумраком, питающееся только кофе, листьями да призрачными мышами. Когда-то он носил не только чёрное. Это было давно, тогда Лорд с ним почти не общался, да и не мог, ведь их было двое; двухголовый грифон или феникс летал по Дому, исследуя каждый его потаённый уголок. У Лорда порой захватывает дух от мысли — от одной только мысли, — что Стервятник был здесь до того, как в Доме завёлся Слепой. Ведь это эпоха. — Лорд, — Стервятник затягивается, щуря глаза; огонёк на краешке папиросной бумаги пляшет в сердоликовых, с чёрными крапинками, глазах, — что бы ты загадал? Адресат фразы застывает, не донеся сигарету до рта. — В смысле? — Сам знаешь. Что бы ты загадал, будь у тебя возможность, — делает акцент на слове «будь». И к чему он клонит, разгадать нельзя. Слишком мастеровит в роли Чеширской пташки. Лорд опускает взгляд сначала на руку с самокруткой, лежащую на коленях. А затем и на сами колени. На ноги. — Не знаю. Поскорее отделаться от вас, психов. Папа Птица обнажает светло-жёлтые зубы. Странно, думает Лорд, они должны быть куда темнее, учитывая количество кофеина и табака. — Ты всё-таки приходи, — повторяет Стервятник, вдавливая чёрным ногтем дотлевающий остаток в жестяное дно. Лорд невольно считает количество колец на его пальцах. Сбивается. — Будет весело. Мы же тебе нравимся. Под «мы» он, само собой, подразумевает не только себя, но и своих птенцов, однако Лорд с какой-то радости вдруг решает стушеваться и промычать нечто невнятное сквозь сжатые губы. Отгоняет внимание от чужого профиля. Стервятник уходит не сразу. На мгновение склоняется к эльфу близко-близко (тот должен бы, по-видимому, смутиться, но чего греха таить — он давно привык) и ведёт ребром ладони по скуле, поворачивая чужое лицо к себе. Медленно, осторожно. Будто боясь порезаться. И жест этот кажется самому Лорду чересчур странным; чересчур трепетным. Он никому не позволяет так фамильярно с собой обходиться, а у Стервятника, на правах крёстного, есть исключительное право, и ему об этом известно. Но ведь он не делает ничего плохого. Ничего… неприятного. — Сегодня. В девять. — Подушечки птичьих пальцев невесомо касаются губ Лорда. Случайно, наверное. Стервятник резко распрямляется. — Не опаздывай. Уходит. Уходит прочь, постукивая тростью, неторопливо. Оставляет травяной шлейф, перебивающий все прочие запахи.* * *
— Говорю ж тебе, ты такого ещё не видел! Макс возбуждён ни на шутку: тянет за руку изо всех сил, неуклюже волочит протезированную ногу, спотыкается, раскачивается, как неисправный маятник, но не сдаётся. Тащит. Брат начинает за него беспокоится. — Что на тебя нашло? Что? — вопрошает он, стараясь остановить упрямую половинку. Не дожидается реакции; сжатая ладонь начинает болеть. Понимая всю тщетность затеи, Рекс использует бесспорное преимущество — кроссовки с антискользящим покрытием на подошве. Упирается ими в пол, останавливает и себя, и близнеца, забавно звякнувшего металлическим суставом. «Тоже так хочу, Макс! Настоящий пират!» «Ну и идиот!» — Я никуда не пойду, — выдыхает он, — пока ты не объяснишь! По-человечески! — Хорошо. — Макс недовольно дует губы, но подчиняется. Руку, правда, так и не отпускает. — Там… на первом… в общем… дракон! — Я же сказал — по-че-ло-ве-чес-ки. Он шутит, но на самом деле ему давно кристально ясно, что хочет сказать близнец. Словно эту новость принёс он сам. Дракон. Настоящий. Наконец-то! Сколько же они прождали? Чуть больше вечности? Дракон… — Ты уверен? — уточняет Рекс. Получив кивок — и сыплет вопросами: — Какой он? Кто ещё знает? Он наш? Куда он попадёт? — Никто пока не знает! Даже Табаки! Кличка у Вонючки сменилась недавно, но многие уже переучились. Макс — один из первых. — Когда это Табаки, — со скепсисом начинает Рекс, — чего-нибудь не знал? Он только может делать вид, но на самом деле всё уже вынюхал, всё вылизал и просто ждёт момента блеснуть своей сенсацией… — Вот именно! Ждёт! У нас есть возможность его опередить, понимаешь? Три ноги лучше колёс! — Только ему не ляпни, а то он по шее тебе та-ак надаёт, — хихикнул Рекс, позволяя теперь, после разъяснения, увлечь себя вниз по лестнице. Первый этаж неуютно блестит свежей голубой краской. Лампочки мигают грязно-жёлтым, как обожравшиеся светлячки. Стойка регистратуры возвышается монументом рабства и угнетения слабых. Сиамцы одновременно чихают, не найдя другого способа выразить свой протест, одновременно переглядываются и смеются. Подкрасться к двери приёмной несложно. Сложно сделать так, чтобы тебя при этом не заметили. У Макса — скрипящий протез. Ответственная задача торжественно поручается Рексу, который активно сопротивляется: не охота ему отходить от брата на целых три метра. Ломается. Сдаётся под натиском общего любопытства. Возле приёмной есть маленький «предбанник»: две скамьи вдоль стен и журнальный столик с вазочкой для конфет. Самих конфет в ней нет. Рекс протискивает голову в узкий проём. Видит его. Все сомнения отпадают в одну секунду. Их ровесник. Коляска фирмы «Розус». Дорогая, хорошая. Не ходячие ноги затянуты в узкие синие джинсы. Выше — свитер песочно-золотистого цвета. На тонком запястье — кожаный ободок наручных часов (уже витает над ними неизбежная кара, пусть тикают, пока могут). Ногти в идеальном состоянии. Но это не главное, не главное, не главное… Так зачем Рекс останавливается на подобных мелочах? Всё просто. Всё очевидно. До какой-то безнадёжной ноющей боли в грудной клетке, в которой уже что-то царапается и возится. Дышит огнём, согревая лёгкие. С каждым рваным вдохом. Новенький слишком красив. И дело даже не во внешности или, точнее, не только в ней. Рекс никогда не признавал ценности миловидных глазок, правильных губ или ухоженных волос. Всё это не будет иметь значения в Доме, наоборот — чем ты страшнее, чем больше трепета и непонимания вызываешь, тем весомее становятся твои шансы на выживание и почтение. Поэтому сиамцы долго мечтают сделать татуировку на пол лица и проколоть уши. Они уже продвинулись. У Рекса с неделю кровоточит одна мочка. Когда заживёт — примутся за вторую. Макс пока не решается: его болевой порог ниже, чем у брата. Новенький замечает Рекса. Подёрнутые сапфировым туманом взгляд скользит по парню, заставляя того ёжиться и покрываться гусиной кожей. Его колено болит сильнее. — Чего тебе? — с вызовом спрашивает подкидыш фей. — Кыш! Хам. — Сами вы «кыш», — обижается Рекс, — думаете, приехали, так можете командовать, как в своём особняке? У нас тут так не принято, знаете ли. Он говорит всё это совершенно спокойно. Авторитетно. И эффект не заставляет себя ждать: четырнадцатилетний юнец (он уверен отчего-то, что ему именно четырнадцать) прочищает горло, а после просит: — Не злись. Я нервничаю. Мать там уже двадцать минут и… — Он неопределённо пожимает плечами. Переводит тему: — Как тебя зовут? Выходит крайне неловко, но Рекс не цепляется к интонациям. — Сейчас это не имеет никакого значения, — замечает он. — А что же в таком случае имеет? — Как назовут тебя самого. Глаза новенького выражают полное непонимание. — Как это… назовут? Что за бред? У меня уже есть имя, я… — Нет-нет, молчи! — Рекс прикладывает указательный палец к губам. — Молчи, неразумное создание! Мы не используем настоящие имена, понимаешь? — Не совсем, — сознаётся он. Злится всё больше и больше, подсвечиваясь тревожным румянцем. — Придёт час — тебя нарекут, — любезно растолковывает Рекс. — Нарекут, и ты оставишь всё, что было до — за стенами Дома. Останешься только ты. И твоя суть. — А кто наречёт? Кто это будет? Принял правила игры. Прекрасно. Наметился прогресс. «В самом деле, — размышляет Рекс, — кто же даст ему кличку? Табаки? Это должен быть Табаки или, на худой конец, Волк, но…». Жадность обуревает им стремительно и вполне ожидаемо. Рискнуть? Пожалуй. На сей раз слово будет за ними. Вот он — их дебют. Оплошать никак нельзя. «Есть идеи, Макс?» «Одна…» «У меня такая же…» Рекс набирает побольше воздуха; мысли растворяются в огнях и сизом дыму. — Лорд. Щелчок захлопнувшегося капкана. Дракон-альбинос пойман. Ими. — Хило, — выдаёт наречённый, не осознавая собственного счастья. — Я должен сказать «спасибо»? — Ты должен быть умней. Лорд, — вновь пробует на вкус Рекс. Соль. Хрусталь. Дикий виноград. — Увидимся. — Удивимся. Новенький кивает. В лице его что-то изменилось. Он заинтригован. Когда сиамцы воссоединяются, Макс восторженно заключает Рекса в объятия и трётся щекой о его щеку. Они отныне крёстные. Они чувствуют, как общая слеза стекает до их подбородка.* * *
В Доме три непреложных закона. Три слона, на которых держится его мир. Три шага. Первый. Топ. Никто не должен наступать на тень Большой птицы. Никто и никогда не должен играть с ней. Иначе беды не избежать. Нет кошмара страшнее, чем тот, который готовят они провинившемуся. Второй. Топ. Топ. Все влюблены в Лорда. Можно, дабы никого не обидеть, прибавить заумное слово «латентно», подсмотренное в медицинском справочнике Фазанов. Но факт в том, что — да — влюблены. Как Пигмалион в Галатею. В чистое явление красоты. И каждый видит в нём что-то своё. И каждый надеется, что именно на него снизойдёт благодать взаимности. И каждый знает, что этого не случится. Третий… Стервятник рассеянно проводит пальцами по своим губам. Не может удержаться. Целует. Целует их. В чём состоит третий закон? Большая Птица никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах добровольно не отдаст то, что по праву принадлежит ей. Только ей. Смерти порой удаётся вырвать у неё исключение. Но не в этот раз.
