Глава VIII: «На память» (о драконах и времени)
4 февраля 2021 г., 15:42
Есть на свете те, кто остается, и те, кто собирается в путь. И так было всегда. Каждый волен выбирать, покуда есть время, но после, сделав выбор, нельзя от него отступаться. Туве Янссон
«Ещё немного времени. Несколько секунд. Несколько столетий. Ещё чуть-чуть тишины. Ещё чуть-чуть смеха. Ещё чуть-чуть смысла. Не обрезайте нить. Завяжите на ней узел. Свяжите начало и конец. Пусть будет петля. Пусть узлом будет человек». Для него просьба прозвучала впервые именно так, хотя тот самый человек, вероятно, не произносил ничего поэтического вслух. И не вспомнить, когда это случилось; да и вообще «когда» так вытянулось и искривилось за своё существование в Доме, что утратило прежние черты. Теперь оно, стыдясь собственного бессилия, уродливой и ничтожной тварью пряталось за циферблатами. Совсем как в чьей-то сказке. Иногда люди в Доме ещё интересовались по старой памяти: «Когда?» — но Табаки бросал все доступные ему ресурсы на сражение с абсурдным культом поклонения часовым механизмам. «Скоро» тоже опасное слово. Потому что только оно может так незаметно, так быстро, так безжалостно перетечь в «сейчас». Все повторяли о приближении Выпуска. И вот он настал. Точнее, не совсем. Пришла Ночь Сказок, но все знали, что это дань традиции; своеобразная церемония слёз и объятий, надломленных голосов и слов, которые наполовину обесценятся с наступлением утра. Гостей было много. Они всё прибывали, и Табаки почему-то тогда распирала гордость. Он сам не в силах был объяснить. В приступах подобного благодушия обычно начинаешь лезть ко всем с поцелуями. Да он с радостью, только ведь не каждый оценил бы. Другое дело Рыжая, ей позволительно. В комнате потихоньку заканчивалось место. Девушки жались друг к другу, сердечно пересказывая какие-то волнительные фантазии. Их уголок благоухал, приятно шуршал и позвякивал. Сфинкс поглядывал то на Русалку, то на Слепого, привалившегося к стене; возможно, на последнего чуть реже, но зато выразительнее, словно опасаясь, что вожак вдруг растает или превратится в узор на обоях. «Блуждающий» и «заблуждающийся». Красиво. А кто есть кто, рассудит только старость. В тот вечер состоялось много важных разговоров. Лорд попросился сесть рядом, и Шакал тут же пустил его на собственное нагретое место. Ему было не жалко. — Славно, да? — произнёс Лорд. Улыбнулся. Понял, что сказал что-то странное, но нисколько не смутился. Так они и сидели плечом к плечу. Лорд стал мудрее и спокойнее, Табаки был убеждён в этом и догадывался о причине. Впрочем, одна короткая вспышка, вернувшая прежнего нестабильного холерического мальчишку, случилась пару недель назад: он тогда, кажется, немного выпил, а возможно, что и нет, но взгляд у него был какой-то раздосадованный и злой. Хотя если разложить его состояние на оттенки (тёмно-пасмурной, преимущественно, гаммы), то там обнаружились бы и вина за собственное негодование, и бездонная чаша отчаянья, которую предстояло осушить. Схожий взгляд бывает у людей, осуждённых наблюдать за тем, как умирает их дитя. Такое не забудешь. «Почему прошлое такая сука? Почему оно не отпускает тех, кто тебе нужен? Почему оно заставляет тебя снова и снова проживать один отвратный день? Точно… точно ничего хорошего больше не было!» — количество знаков вопросов просто оглушало; забивало гвозди в черепную коробку. С лихвой Лорд в тот день выполнил план по риторике, на век вперёд. В какой-то момент Табаки забеспокоился, что его переплюнут. А потом Лорд выкинул ещё один фокус. Он… упал. Просто плюхнулся лицом вниз на одеяло, возле чужих коленок. Сжался. И притих. Шакал осторожно-осторожно положил руку на его лопатку. Где-то рядом бились о скалы волны, брызгая пеной, и гремели раскаты. Но чужие пальцы усмирили бурю. Впитали её до последней солёной капли. Когда из-под самого твоего носа воруют белого дракона, нарекают и возвращают его иным — с помятой и залатанной душой, с восторженным огнём в глазах — это, само собой, вызывает некоторое огорчение. Может быть, даже ярость. Может быть, даже зависть: какую-то южную, несдержанную, на которую ты почти не имеешь права. Досада отступила со временем. В конце концов две неразлучные бедовые головы всегда брали то, что им приглянулось, и не испытывали особых угрызений совести. Среди отмычек на любой случай нашёлся и ключик для каменного сердца. — Ты как-то рассказывал, что у индейцев есть такой обычай обмена. Потлач, кажется. Я запомнил. — Очень славно, что запомнил, Лорд! А ещё у них есть традиция сидеть в темноте. И у этого тоже есть название. А ещё у них есть специальное слово для процесса выискивания вшей на голове собрата!.. Я правда могу продолжить, но что-то вот мне подсказывает, ты не просто так хочешь обсудить индейцев, да? Лорд молчал, формулируя следующее предложение. Серьёзность его улетучилась. Он смотрел на Табаки с небывалой нежностью. — Я буду скучать по тебе. — Разрази меня гром, я тоже буду! Сам знаешь, что очень. — Ты на меня не обижаешься? — С чего бы? Лорд пожал плечами. — Ты же знаешь, что я хочу сделать. Подумал, может, тебя это задевает. Такое же может быть. Да и мало ли когда ещё я вёл себя отвратительно. Просто хотел, чтобы ты знал, что это никак не связано с тобой. Ты был другом, о котором я мог только мечтать. Иногда я жалею, что не ты был моим крёстным. — Потому что с настоящим расстаться ещё труднее? — угадал Шакал. Он не смеялся, не иронизировал — и не помышлял о подобной подлости. Ситуация располагала скорее к сочувствию. Лицо Лорда, бесцветное и застывшее, выражало глубокую задумчивость. — Наверное, я не должен ревновать. Но я ревную. То есть так было раньше. Мне казалось, что должно быть именно так, как я хочу. Он как-то сказал, что у меня… «собственнические замашки». — Лорд усмехнулся. — Это правда. Но теперь я готов отпустить. Если так будет лучше. — Позволь я тебе кое-что объясню. То, что мне объяснил кто-другой, а ему ещё кто-то. Шакал снял с запястья один из сотни браслетов и положил его перед собой и Лордом. — Что ты видишь? Собеседник скептически нахмурил брови. — Серьёзно? — Серьёзнее некуда! — Ну, я вижу разноцветные нитки и… узелки. Много-много мелких узелков… — Именно, узелков! Жизнь вообще-то вот такая же, как этот браслет. Каждый узелок — это человек, который что-то для тебя изменил. Который много значит для тебя. Их так много в том случае, если ты привязчив и цепляешься за каждого, кого встречаешь на своём пути. — Табаки провёл по браслету указательным пальцем, повторяя ему форму. — И это бесконечность! Снова и снова, и снова. Каждый человек — бусинка, узелок. Вот у меня так. Но бывает и по-другому. — Это как же? — В Лорде пробудились любопытство и смутное понимание. Он мог и не спрашивать. Шакал снял ещё одно украшение: серебристо-чёрный кожаный браслетик. Он, возможно, не совсем ему подходил, но то был давний подарок, поэтому Табаки очень дорожил этой безделушкой. — Вот так. Сколько тут узелков? — Нисколько. — Уверен? — Ну, один. Но он же просто соединяет его. — Ага! Соединяет! Для некоторых… знаешь… одного человека более чем достаточно. На нём завязана вся жизнь. Всё, вся петля, весь круг устремлён к одной конкретной встрече. У нас таких тоже много. Ты, например. И не только. Табаки по инерции отыскал среди собравшихся Македонского. На нём была длинная серая кофта и джинсы. Ступни остались босыми. Волосы он расчесал на боковой пробор, и теперь лохматая чёлка чуть-чуть лезла ему в один глаз: он смахивал её, заправлял за ухо, сдувал и улыбался. Удивительно, какие разные рождаются драконы. Один — крайность на крайности. Второй — весь из компромиссов и смирения. Курильщику передал Маку пластиковый стаканчик с чаем. Отчего-то Шакал был уверен, что туда добавили лимонную цедру. Спелись. Табаки с трудом признавался самому себе, что не ожидал такого. Кто угодно, но не Курильщик. Не потому, что он был недостоин, нет. Напротив, его перевоплощение оказалось значительней и важней, чем у остальных, потому что «перепрыгивать» через себя и свои закостенелые привычки труднее, чем ломать очередной разделительный барьер. Другой уровень сложности. Курильщик и Македонский до сих пор не осознавали, что сотворили друг с другом. Уж какими они только друг друга ни видели: больными, здоровыми, голыми, одетыми, зарёванными, неокончательно свихнувшимися. И счастливыми, куда без этого. Ради того, чтобы Македонский вёл себя как человек с более-менее нормальной самооценкой, Курильщик на многое был способен. Выходил из себя. Перечил. Почти грубил. «Может, он даёт понять, что ему осточертело убирать за всеми?» Сорвалось. Слетело. Оправдаться-то Курильщик сумел бы, однако он отныне не собирался лебезить перед теми, кого решительно презирал (да-да, именно презирал) из-за их потребительского отношения. Порой Табаки овладевало желание угостить затрещиной этого «борца с несправедливостью». Словно до Македонского было дело только ему. Но искренне любящим многое спускается. Таких нужно беречь. Табаки смежил веки и поймал за хвост искрящийся призрак грядущего; он изворотливый и скользкий, его не подцепишь крюком, не наколешь на булавку, но если уж удалось удержать — это удача. Ночь подходила к концу: друзья и гости расходились, тут то и случались те самые поцелуи, много-много щедрых поцелуев — тем, кому надо, и кто просто случайно подвернулся. Лица у оставшихся были распухшие, умилённые, как у новорождённых. Что-то трескалось. Лорд прижимал к груди трясущегося Стервятника и, сощурив влажные глаза, шептал что-то понятное лишь им двоим: «Ты помнишь…», «А папоротник?..», «А белых мышей?..», «Н-нет, нет, всё так, всё правильно, понимаешь?». А Птица силилась ответить, но её останавливали. Заимствовали боль. Впервые у них всё было наоборот. Как в Зазеркалье. И Шакал тоже плакал: украдкой, отвернувшись, чтобы никто не заметил, как он подслушивал. Он не любил истории. Но история складывается из мгновений, которыми люди дорожат больше всего на свете. Получается, это одно и то же. Потом они ушли. Да, их прощание затянется. Затянется, как затягивается тот самый узелок. «Долго репетировал?» — спросил Лорд после аналогий с браслетами. О, он не просто репетировал. Он повторял это снова и снова. Для Лорда. Кто знает, на каком Круге крёстный и крестник встретятся вновь. Тогда они, возможно, уже не будут такими, как прежде: Рекс не станет носить чёрное, потому что Макс, на самом деле, не в восторге от этого цвета, а Лорд будет вовсе не «без году неделя», а тем, кому близнецы доверятся. Разомкнут свой круг и впустят его. Вероятность велика. Именно об этом пытался сказать Табаки, и Лорд его, к счастью, отлично понял. Единственный совет, какой мог дать ему Шакал: «Не оборачивайся». Да-да, совсем как в легенде об Орфее, только по другой причине. — Табаки. Сфинкс спугнул видение. Четвёртая опустела, теперь мусор и беспорядок заменяли воспоминания. Македонский и Курильщик сидели на подоконнике: очень по-домашнему, с голыми ногами, которые почти соприкасались. И хотя оба смотрели в окно, очевидно, что происходящее на улице заботило их в последнюю очередь. — А что? Уже всё? — потерянно спросил Табаки, поднимая голову и озираясь. — Пока ты здесь. Нет, не всё, — ответил он. — Не дёргайся, не весь песок вытек. Там остались бутерброды. Подумал, может быть, ты проголодался. — Честно? Корову бы слопал! И они разделили на двоих пять ломтиков поджаренного хлеба с растаявшим маслом и паштетом. А потом пили приторно сладкий чай, и даже это из совсем не беспокоило. Вкусно было так, что Шакалу казалось, он никогда уже не станет трапезничать с таким удовольствием. Ему нравился этот круг. Нравилось, как всё сложилось. Да, это был чертовски «славный», как забавно ляпнул Лорд, круг: безмерно долгий, сентиментальный, непростой, страшный, отнимающий много, но дарящий ещё больше, — словом, великолепный. И он бы не желал другого, дай ему кто-нибудь право выбирать. Курильщик наконец-то забылся крепким сном. На щеках его горели красные пятна, губы не были сомкнуты, и его свернувшееся калачиком тело почти дымилось от выходящих из него жара и усталости. Он сопел тихо и умиротворённо, ощущая близость своего ангела. Облизав пальцы, Табаки перебрался в мустанг. Македонский сделал знак, что проводит. Шакал беззвучно обещал подождать. Македонский встал на колени и дрожащими пальцами, боясь разбудить, погладил Курильщика по голове, а затем быстро зарылся носом в его волосы; лицо Македонского, перед тем, как он отстранился, освещала кроткая улыбка. Внутри Табаки всё сжалось. Им всем нужно было немного времени. «Несколько секунд. Несколько столетий. Ещё чуть-чуть тишины. Ещё чуть-чуть смеха. Ещё чуть-чуть смысла…»* * *
Стервятник проводит ладонью по своей затекшей шее. У него, как и прежде, ноет каждая мышца, а глаза нестерпимо жжёт от едкой подводки, как от угольной пыли; в нагрудном кармане лежит шестерёнка, а чуть глубже, за одеждой и кожей, шевелится, распускаясь, какое-то своевольное растение, выдержавшее и неблагоприятные условия, и холод. Оно цветёт, невзирая на то, что не должно это делать по природе. Лорд опирается на костыли. Ждёт. Большая Птица нащупывает на затылке холодный металл. Снимает заколку в форме пера. Мудрецы говорят, дважды передаренный подарок обретает символическую силу. Стервятник берёт руку Лорда, вкладывает в неё вещицу и сжимает чужие пальцы, точно боится, что тот уронит или потеряет. Думает ещё мгновение. «Пора». Говорит одно слово. — Чего-чего? — переспрашивает Лорд, вперив растерянный взгляд в крёстного. — Твоё имя. Захотелось попробовать. Лорд замирает. Сражённый этой откровенностью и простотой; оказывается, ни кровавого дождя, ни карающих молний для них припасено не было, а земля не разверзлась и не утащила их в Тартар. Стервятник повторяет: почти по слогам тянет слово, которое никогда прежде не имел права произносить, и наслаждается тем, как тягуче и мягко это звучит. — Знал бы, что так можно, давно бы и тебя называл по имени. Изверг. Удивление в охристых глазах Стервятника сменяется искорками нежности и веселья. Чего-то такого он и ждал. — Да. Да, так и есть. Они смеются, и вместе с ним смеются стены Дома, пропитанные розовым светом. Стервятник так редко позволяет себе искренний и наполненный жизнью смех, что каждый такой эпизод становится маленькой жемчужиной в коробочке воспоминаний Лорда. Ради того, чтобы слушать этот звук снова и снова, он готов сдуру сказать ещё какую-нибудь глупость. Они прижимаются друг к другу, и Стервятник шепчет в висок Лорда, что всегда отыщет его. Обмен свершается. Дом дарит последнее чудо. Большая Птица никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах добровольно не отдаст то, что по праву принадлежит ей. Только ей.
