Глава VII: Длинные ночи — белые сны
25 января 2021 г., 18:07
Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж; я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь — заведомый плач по тебе и по мне. Иосиф Бродский
Не все падальщики слетаются на разлитую по грязному полу кровь, прожорливо слизывая остатки неудачной расправы. Но запах её, запах, услышав который однажды, не сотрёшь из памяти никогда, тянется за ними плащаницей, и помимо металлического зловония можно различить мокрый душок чужого тела, опутывающего страха и чёрной, намеренно тупой отчуждённости. Сознательного выбора в пользу определённого склада жизни, последствия которого теперь засыхают на кафельной плитке ванной комнаты. Так пахнет от старины Ральфа, согласившегося принять помощь скорее по инерции: пожимая плечами, скукоживаясь, — да и не имеет это ничего общего с молчаливой благодарностью; в дёрганных и вымотанных движениях его отчётливо проступает укор, похожий на уксусное промывание внутренностей. Стервятник ни в чём не виноват, он это знает, а вожак третьей в свою очередь прекрасно осведомлён о том, что иначе бы они не шли сейчас рядом. Чёрному человеку нужно выпустить пар и проспаться. Прежде всего — второе. Фонарь мигает жёлтым, и Стервятник по старинке легко обстукивает его о стены, щёлкая кнопкой (дурацкая привычка чинить вещи, но ведь действенная). Пластырь, слишком короткий, чтобы полностью скрыть порез, неприятно мозолят глаза. Особых чувств, впрочем, не пробуждают. У Ральфа бывали дни и похуже. Всё произошло слишком быстро. Никто не успел сориентироваться, никто и не пытался. Действовал стремительно, прислушиваясь к голосу разом возобладавших над разумом инстинктов. Большая Птица проводила полуночников четвёртой, присоединился к играющим в карты. Лорд был вместе с Дорогушей и Валетом, заканчивал партию, но когда раздался крик, первым высунулся из палатки; Стервятник проследил за поворотом его головы, заметил выступившую мышцу на шее, напряжение его настороженно застывшей спины, прочитав по ним отчётливей, чем по настенным рунам, выковыренным ножом вожака: что-то не то. Не так. Лорд сел на место, и глаза его, похожие на раствор концентрированного медный купороса, искали только глаза Стервятника, желая что-то сообщить. Он догадался без слов и тяжело встал. «Схожу проверю», — не произнёс, но чётко дал понять. Лорд был сильно бледнее обычного и точно хотел что-то сказать или немедленно сорваться с места, чтобы присоединиться. Очевидно, его удерживало от этого только присутствие остальных, способных неверно истолковать его импульс. Перед тем, как Птица вылезла из палатки, он успел всё же быстро сжать его ладонь чуть повыше рукава — даже не кожа к коже, это был бы ничего не значащий жест, если бы не приложенная сила, попытка удержать — и шепнул беззвучное: — Осторожно. Вот только осторожность и удача требовались вовсе не ему. Он успел даже не к развязке, а к затянувшемуся эпилогу, который, к счастью, не содержал в себе душевного некролога на десяток страниц. Рыжего бы сейчас хоронили с другими безвременно канувшими главарями крыс, если бы не его поразительная животная тяга к жизни и быстрота реакции. Стервятника это безмерно восхищало и приводило в некоторое замешательство. Ещё тогда, в далёком прошлом, когда старый знакомый заигрывал со смертью не в шутку, как сейчас, а надеясь на продолжение с идеально подогнанным фраком и увядающей розой в петличке. Рыжий крутил барабан и взводил курок, бравируя, веселясь, и бросал эту игру только перед Слепым, которому было, по большому счёту, всё равно на его позёрство. Птицу же теневая сторона почти поглотила, почти завладела им, зажав в холодном заплесневелом углу, где сходились два мира, один из которых был миром его брата. Он не сопротивлялся. Ну и ночка. Стервятник надеялся, что всё утрясётся, что Табаки и не до конца протрезвевший, румяный от духоты Курильщик благополучно доберутся до спальни, что никто — в это «никто» входили даже зачинщики — не пострадает. Вопреки производимому впечатлению, он не ратовал за насилие или иной жестокий способ решения проблемы, но не потому, что испытывал периодические приступы сердобольности. Просто его тошнило от этого. Выворачивало. От крови. От глупости. Убийство Смерти (сама формулировка звучала жалким каламбуром) ничего, в сущности, не исправило бы. В каком-то роде он, как и Хозяин времени, всегда был поблизости, неотделимый от своего пристанища. А когда-то Стервятник ждал появления кого-то из них двоих во сне с тоскливым предвкушением, однако, то ли в наказание за то, что он был плохим мальчиком, наименее неудачной половинкой целого, то ли за иные прегрешения, коих было немало, чего-то подобного так и не случилось. Неопределённость, сомнения, «но», «если бы» хлестали через край, разрушая и заполняя собой привычные, хоть и небезупречные лабиринты бытия; тиканье его сердечных часов походило на щелчки постепенно разгоняющегося метронома: попасть в такт уже не представлялось возможным. И остановиться. Тоже. Луч фонаря упирается в нужную дверь. — Пришли. Птица оборачивается на спутника. Ральф смотрит в ответ устало, словно ему бесконечно всё равно, куда, где и как упасть отдыхать, и если бы Стервятник промолчал, он бы просто привалился к углу и сполз на ковёр. Пустые россказни. Так поступил бы нормальный человек, а не Р, в кабинете которого валялась зажигалка, предрекающая долгую нудную ходьбу туда-сюда с нервно подрагивающими суставами пальцев и непрерывным щёлканьем, стимулирующим работу мозга. Его это, вероятно, подстёгивало, помогало сохранять вертикальное положение. — Спасибо. За помощь. Стервятник кивает. В чужих нахмуренных бровях и диагональным морщинах ему мерещится что-то от покойного дедушки, которого он, несмотря на возраст, неплохо помнил. Три года. Они с Максом сидят у его кресла. «Ты сам это выбрал. Ты, понимаешь? Я лишь помог облечь выбор в конкретную форму». Тёплая рука, как две капли воды похожая на его, гладит тыльную сторону ладони. Пульс ещё стучит… Стервятник нащупывает в кармане свёрнутую папиросную бумагу. Сегодня ночью Ральфу пригодится что-то покрепче обычных сигарет. Они расстаются, пожелав не доброй, но хотя бы в меру спокойной ночи. В коридорах мышиная возня и тихие поскуливания-причитания особенно впечатлительных из племени Рыжего; некоторые из них таскают вёдра и скрипят грязными тряпками, оттирая липкий и чёрный при отсутствии нормального освещения кровавый след. Гости почти разошлись. Дорогуша пристаёт к остальным, вертится, стараясь выяснить что-то полезное. Дал бы ему кто-нибудь затрещину. Стервятнику плохо, он старается не подавать виду и шагает тихо, не привлекая к себе внимания. Всё, чего ему теперь хочется — уснуть. Крепко, надолго, может быть, на пару сотен лет. По незрелости он так часто пытался вообразить, как легко вспарываются вены на запястье, легче, чем неправильно простёганный шов на одеяле, но отныне не может. Смешно, его мутит от мимолётной фантазии. Теперь Стервятника и правда интересует только сон. Но сперва нужно было окончить прерванную беседу. Валет вычисляет его силуэт среди прочих. Он придвигается к Стервятнику и прочистив горло, тактично интересуется: — Ты как? В норме? Стервятник что-то мычит, выскребая остатки хвалёной уверенности и спокойствия. Валет говорит, говорит и говорит. Его голос убаюкивает лучше всякой колыбельной. Вот пел бы он так, как сыпал вопросами. — А я-то сперва подумал, что поздно. Что они его уже того — прикончили. Ральфу тоже досталось? Ты Рыжего видел? Там просто ужас, что… Все так… Его утягивает далеко от Дома. Он чувствует. — Ты слушаешь? Точно всё хорошо? Оцепенение схлынуло, и вслух Стервятник быстро проговаривает, улыбаясь: — Да-да, всё прекрасно. Даже лучше. Извини, если заставил беспокоиться. Нервы штука такая… заразная. — Что бы хоть как-то выказать расположение, он выдыхает болезненный смешок, больше похожий на прерванный стон. — Лорд ушёл? — Лорд? — изумлённо переспрашивает Валет, точно слышит имя впервые. — Д-да, вроде как, вскоре после тебя, я не стал его держать. Он, вроде, искал кого-то. — Вот как. Уехал один? — Не знаю, Стервятник. Правда, не знаю. Может, с Рыжей. Тут такая неразбериха! Но я уверен, что с ним всё в порядке, он не из тех… ну, знаешь… — Кто пропадает, — докончил за него Стервятник. — Верно, мой друг. Он такой. На этот раз усмешка вышла искренней. В памяти вяло шевельнулся образ: растрёпанный лесной пожар, цветы шиповника и белладонны в волосах, колючий бархат вместо кожи и мальчишеское бесстыдство. Как же он мог позабыть. Рыжая наверняка разволновалась не на шутку. Любой бы разволновался на её месте, и Лорд, как истинный рыцарь, вероятно, счёл необходимым её отыскать и успокоить. «Амурная нудятина», — фыркал Табаки, когда речь заходила об этих двоих; но во взгляде его, адресованном Птице, всякий раз поблёскивало что-то другое, чему сложно было дать название, что-то прозорливое, печальное, терпкое, как недозрелый виноград. Когда Лорда увезли из Дома, он смотрел так же. Чужими глазами на юном безбородом лице, и, что бы то ни спровоцировало, Стервятник игнорировал все намёки. Ничего необычного во вспыхнувшем чувстве не было. В Рыжую влюблялись по-особенному легко, к ней тянулись, как окоченевшие тянутся к горячему камину. Пожалуй, любовь к Рыжей казалась естественной, потому что давала именно то, чего обычно ждут от мрачной романтики: бессонницы, склоки, страсти. Ведь Лорд не лукавил, рассказывал о ней. В последнее время её имя звучало всё чаще и чаще, и Стервятник действительно пытался оставаться невозмутимым, даже умиротворённым, ведь всё развивалось так, как он и ожидал. Он пристроил своего дракона, дал ему ровно то, чего тот так отчаянно жаждал, сделал счастливым и безумным, каковы все влюблённые, помог обрести полную силу; Рыжая позволила бы в конце концов воплощению случиться — бунтарство и покорность в её характере уравновешивали друг друга, к тому же дарами, такими как Лорд, не разбрасываются. Он был её шансом, её дивным избавлением от тягостей этой стороны. Стервятник знал наперёд каждую последующую главу. Он сам был автором. Всё так предсказуемо. Красиво. Мерзко. — Пойду, не против? — спрашивает Валет. Молчание его всегда раздражало. Он не из тех, кто терпит. — Конечно, иди. Нам всем нужно хорошенько отдохнуть. Завтра будет куда хуже, чем сегодня. Только, пожалуйста, иди лучше с Дорогушей, ему тоже уже пора угомониться, а в одиночку шататься не стоит. — А ты? Стервятник щёлкает фонариком. Наводит его на стену. — Я не один.* * *
По лесу разгуливает призрак весны: туберкулёзной бедняжки с розовыми щеками и короной из зелени. Туман оставляет на листьях хрустальные слёзы, воздух тяжёлый, пьянящий, как ром с молоком. Где-то рядом стрекочут цикады, и песни их звучат словно из ушной раковины, так близко. Проверяет, шебуршит ногой в траве — серые толстые мотыльки разлетаются в разные стороны. Срывает набухшую почку, давит её пальцами, размазывая клейкий сок. Пробует на вкус. Настоящий. Звук ломающихся веток сбивает созерцательный настой, но не выдёргивает из видения. Оно продолжается и с каждой минутой поражает всё сильней. Эльф подходит к нему осторожно, словно он и сам не до конца уверовал в происходящее. Опирается спиной на ржавые останки, некогда бывшие машиной. Его свитер, который Стервятник не помнит, похож на кукушкин лён, рукава закатаны, обнажая запястья с зеленоватыми венами. Их легко спутать с вьюном. Лицо взрослое, светящееся, худое — каждая его черта оставляет рубец в памяти чем-то вроде холодного скальпеля. Так изменился. Скверный же из Большой Птицы крёстный, раз он не обратил внимание. — Мы спим? — Лорд скептически приподнимает брови и оглядывается. — Могу ущипнуть, если хочешь. Лорд прячет руку за спину, то ли всерьёз, то ли шутя. — Обойдусь как-нибудь. Мне ещё рано просыпаться, даже если так. Я задал сложный вопрос? — Нет, напротив, элементарный. Но что бы я ни ответил, это не будет полной правдой. Ты разочаруешься. Я лишь ловко притворяюсь, что всё знаю, на самом деле… — На самом деле ты знаешь намно-о-ого больше, но просто не хочешь тратить силы, транжиря свои знания. Знаем, плавали. Ещё я в курсе, что ты не можешь двинутся дальше, в отличие от меня. Раньше мог, но не теперь. Ты застрял, так? Поэтому дальше не двинешься, ты будто застыл. — «Умный мальчик, — хвалит Стервятник. — Не будь я таким добрым, дорого бы тебе обошлись эти слова». Лорд смотрит вниз. Что-то ощущает: смущение, сомнение, встревоженность. Или всё сразу. Когда решает заговорить, голос тихий, лишённый доли прежней язвительности: — Тебя не задели? — На мне ни царапины. Не дергайся. — Я и не дёргаюсь. Идиотское слово. Мне вообще всё равно. — И правильно. Зачем попусту растрачивать энергию, если есть более достойная для этого кандидатка. Ей это сейчас нужнее. Лорд резко поднимает глаза; Стервятник завороженно наблюдает, как в кипятке плавятся кубы синего льда. — Где учат такому вежливому сволочизму, а, не подскажешь? Стервятник смеётся, сообщая, что это врождённый талант. Ему не терпится унять гнев Белого змея, но его беспокойство так притягательно. Словно он любит и… Господи, вот какое слово и впрямь идиотское. Вот какое им категорически не походит. Но ведь ничего лучше люди не придумали. Сколько продолжаются эти закольцованные грёзы? Слишком долго. Стервятник порой ловит себя на мысли, что доверяет. Вверяет. Свою душу, разум и тело — самому близкому созданию, какое только у него осталось. И с тем, что вечно так продолжаться не могло, ему тоже предстояло примириться, пока знакомые когтистые лапки не принялись потрошить его всерьёз, в последний раз позволяя ему ощущать себя одновременно и живым и мёртвым. — Она мне нравится, — вдруг произносит Лорд после раздумий. Поворачивается к Стервятнику. — Серьёзно, нравится. Из девчонок, наверное, так ещё никто не нравился. Когда мы с ней встретились, я подумал, что, может быть, это даже одно и то же. Как пахли её волосы, как она хохотала, как говорила, как сначала не подпускала к себе, а потом — наоборот. Бредово это было, я немного растерялся. В смысле, когда-то, лет в двенадцать, я уже целовался, но это было так, по глупости. Да и дальше немного заходило. Я и не умел, просто захотелось узнать, как это. — Узнал? Лорд закатывает глаза. — Практическую часть освоил. Вроде как. Но чтобы узнать, почему мне не это нужно, пришлось дождаться одного пернатого. — Какая досада, — с самым серьёзным видом поддакивает Стервятник, — и правда. Так что там с Рыжей? — Ну, когда она целовала, это было… неплохо. Может, даже хорошо. Не знаю. Я к ней привязался, честное слово. Она вполне обходится без стеснений, но о себе при этом рассказывает мало, будто опасается чего-то. У неё есть мечта. Она хочет на ту сторону. «Ту сторону» эхом отзывается где-то в чаще. Поднимается слабый майский ветер. Цикады звенят, беспокоятся. — Она сама тебе сказала? — уточняет Стервятник, придвигаясь всё ближе. От Лорда идёт тепло. — Нет, конечно. Я же объяснил, она никогда ничего не скажет. Но Рыжая злится на меня, и нужно быть дураком, чтобы не заметить. Я хочу ей помочь. Если смогу. Слепой уверяет, что смогу. Она должна стать счастливой и, если попросит, я сделаю это для неё, а потом… Лорд замирает, не доведя мысль до конца. Его губы размыкаются, но продолжения так и не следует. Он раздражённо хлопает себя по шее, размазав выпитую комаром кровь. На одних сок, на других — кровь. Сладкое сочетание. Стервятник проводит языком по дёснам. Сжимает липкие пальцы. — Потом… что? — Я бы вернулся к тебе. Но я могу этого и не делать, — немедленно спохватывается Лорд, — если тебе не нужна моя компания. Я ведь никогда не спрашивал о твоих планах. Не люблю навязываться с вопросами, так уж воспитан: терпеливо жду, когда меня посвятят во все подробности. Придурок я, на самом деле… — На щеке эльфа появляется впадинка. Стервятник смотрит на неё и на длинные чёрные ресницы. Слушает речь, которая становится всё более разгорячённой и всё менее связной. — …да, придурок же, придурок. Нафантазировал невесть что, а тебе это не сдалось. Забудем, а? До этого было как-то попроще… Я ничего о тебе не знаю. А ты обо мне — слишком много, и это… сложно. Очень сложно. — Сложно. Да. — Большая Птица разворачивается и сжимает чужие ладони. Крепко, до отрезвляющей боли. Ему нужно сказать. Нужно сказать. — Что ты подумал, когда мы впервые встретились? — «Вот ведь больной псих», — весело признаётся Лорд. — А ты? — «Ох, нахлебаюсь я проблем с этим недоразумением», примерно так, мой дорогой. Лорд выглядит удовлетворённым. Сокращает расстояние. — Хочу, чтобы ты знал, — продолжает Стервятник, не разрывая зрительный контакт, и сдавливая длинные пальцы, — я не забуду. Я бы тебе сказал это ещё тогда, перед твоим уходом из Дома. Или ещё раньше. Или в первую встречу, потому что мне уже тогда были нужны твои проблемы, твоя дурацкая вспыльчивость, резкость, твоё тепло. Нужен… ты. Сначала нам двоим. Он тебя тоже любил, по-своему, не так эгоистично, как я. И я ничего тебе не стану обещать — на мне и так слишком много невыполненных обещаний, самое главное из которых: быть до конца вместе с тем, кто мне дорог. Просто тогда я не думал, что всё станет так… — На этом можно остановится, Стервятник. — Рука Лорда перемещается вверх, поправляет чужой, всегда наглухо застёгнутый чёрный воротник. — Но если этот сон продлится ещё некоторое время, я бы распорядился временем иначе. Лорд обнимает его. От влажности пряди криво состриженных, но дивно пахнущих волос липнут к лицу, их приходится убирать в сторону, скользя чёрными ногтями. Стервятник старается держать себе в руках, но даётся ему это с трудом. Кислород превращается в испарение дождевой воды и их пота. — Плохие из нас переговорщики, — говорит Лорд. — Не поспоришь… Дивная сегодня погода… «Да, так, вероятно, и лишаются рассудка». Омут неожиданно перестал быть местом забвения и безрассудства. Небо затянуло сплетённым шатром из зелени. Их окровавленные перья рассыпались, безумие или краткий миг упоения заняли собой всё. Трепет и боль в лёгких сообщались быстро, поэтому они уже не понимали, чьи удары сердца слышат, лишь прикладывали руки к груди друг друга, считая удары и сбиваясь. Считая и сбиваясь. Дело было в честности, которую они позволяли себе. Они рисковали своими душами, отравленными ядом чужих глаз. Где-то было солнце. Где-то был соединивший Дом. Лорд, цитируя сам себя, выдохнет: «Если это сон, я не хочу просыпаться…»* * *
— Знакомый фонарик. Ужасно знакомый. Сфинкс шагает за Лордом, освещающим путь. На лице Сфинкса появляется странное выражение; Лорд замечает его, но никак не реагирует, упрямо толкая колесо одной рукой. Теперь в коридорах непроглядная темень, и ночное зрение было бы весьма полезно. — Вспомнить бы, где я его видел, — гнёт свою линию Сфинкс, — это, часом, не… — Знаешь, — коляска останавливается, и Лорд вздёргивает голову, — у меня вот на языке вертится одна фраза: любопытство сгубило кошку. Интересно, какого размера была эта кошка. — Практикуешь иносказания? — Скажем так, у меня недурные учителя. Собеседника удивляет столь необычный пассаж вперемешку с обворожительной наглостью. Комедия с напускным возмущением длится недолго: уголки рта едва различимо приподнимаются, и в темноте это похоже на фантом — попробуй-ка потом докажи, что не почудилось. Потоки философии иссякают.
Примечания:
Благодарю свою бету. И Золнышко, разумеется (за тепло).
