all was well;

— Я не знаю, — говорит Клаус, и нагло врёт, глядя в глаза Реджинальду, - Я честное слово не знаю, о чём ты говоришь! — лицо Клауса — сплошь смирение и согласие, мягкая глина — ни намёка на фальшь, ни капли притворства; остаётся гадать, как долго он оттачивал этот свой взгляд перед зеркалом — захмелевшая Элиссон едва держится, пытаясь не рассмеяться, закрыв рот руками, она, раскрасневшаяся и красивая, хитро щурится, осмелев настолько, чтоб предложить свои услуги Клаусу — если что-то пойдёт не так, она готова поделиться с отцом слухом, что никакого алкоголя не было этим вечером и в помине; Реджинальд долго всматривается в глаза Четвёртого, прежде чем отвернуться, перестав играть в гляделки — Реджинальд раздражённо обводит взглядом воспитанников, слыша каждый неловкий и неуместный смешок, каждую глупую шутку, видя всё, что каждый из них пытается скрыть этим вечером — всё, и даже чуть больше. Реджинальд горько вздыхает, прежде чем удалиться, замуровав себя в кабинете; когда звук трости, постукивающей о пол, становится гулким и далеким, все уже не могут себя сдержать, и хохочут в один голос — с каждым годом этот день становится всё веселее. — Спасибо, — шепчет Элиссон Клаусу, и утягивает за собой Первого — кажется, потерявшего связь с реальностью настолько, чтобы даже не сообразить, что сейчас происходит. — К вашим услугам, — Клаус, салютуя, дурашливо улыбается, прекрасно осознавая, что сегодня их Космобой станет по-настоящему старше, — Клаус Харгривз — на страже вашей личной жизни. Как думаешь, — он толкает локтём сидящего рядом Пятого, увлечённо выискивающего истину в бокале с пуншем, — Может, мне своё агентство открыть, а? Ну, знаешь, буду соединять потерянные сердца, уйду из героев, пойду на телевидение, а что? — Клаус тянется за блюдом — фамильное серебро — и разглядывает себя в отражении, - Репортёры говорят, что я фактурный. Ты только послушай, слушай, ф а к т у р н ы й, прикинь? — Клаус расслабленно болтает о себе и своей настоящей, по его мнению, миссии на грешной несчастной земле, прежде чем замечает, опомнившись, что зал давным-давно опустел — остались они вдвоём, и даже Диего куда-то исчез. — А Второго, наверное, увела мамочка? Пятый выуживает пузатую бутылку так, как фокусник ловким движением руки достаёт кролика из своей безразмерной шляпы — Клаус даже восхититься не успевает как следует, а Пятый уже маниакально вскрывает её зубами, разливая пойло по красивым блестящим бокалам. Клаус, присвистнув, перехватывает один: — Ты даже бокалы упёр! — восхищённо выдыхает он, — Моё уважение! Клаус представляет, как они работают вместе — как красиво, играючи обносят весь папочкин кабинет, как пиздят что-нибудь настолько драгоценное, что Реджинальда мгновенно хватает удар, а все они становятся его жутко богатыми и кошмарно известными наследниками. Клауса даже на слезу прошибает от такой трогательной картины возможного будущего, и он, расчувствовавшийся и осушивший этот самый несчастный бокал залпом, сияет по-прежнему слезливыми глазами, глядя на напряженного сильнее, чем прежде, Пятого. — Я тебя та-а-ак люблю, — пьяно тянет он и без того получающиеся в его исполнении певучими гласные; Клаус целует Пятого по-родственному крепко, не задавая лишних вопросов о том, зачем брату понадобилась эта клоунада — в конце концов, они не Лютор с Элиссон, им не нужно разыгрывать Ромео и Джульетту в лапах страшного монстра. Он — не неловкая Ваня, которой необходимо обязательно придумывать повод не то что для того, чтоб заговорить — даже для того, чтоб дышать рядом с ними. Он не Диего, который даже поз-з-здороваться не может без помощи Грейс, если особенно сильно нервничает. Он — просто Клаус. И ему совсем не нужны все эти ложные причины, навязанные отцовым обществом. Он — просто Клаус. И если он чего-то хочет — он это делает. Позади раздаются шаги, и Клаус, вовремя отреагировав, прячет бутылку за спину — всучив бокалы Пятому, он замирает, нервно оглядываясь — натягивает на лицо самую блаженную улыбку из всех, что имеются в его арсенале. — По-о-ого! Гляди, Пятый! Это же старина Пого! — Клаус воркует, прекрасно зная, что дворецкий никогда не был настолько же невнимателен, насколько невнимателен был их отец. Пого всегда видит всё — Пого всегда всё-всё-всё замечает. — Мы тут заболтались, ну, знаешь, говорим о важных геройских миссиях! Можем мы себе позволить задержаться в свой день рожденья, а? — Клаус смеётся, чувствуя, как в горле пересыхает. Как голос становится хриплым, почти чужим — Но мы уже уходим. Да, Пятый? Уходим ведь? — Мастер Клаус... — тон Пого не предвещает им ничего хорошего; Четвёртый замирает, надеясь, что Пятый догадается. В конце концов, они ведь команда — брат должен знать, что нужно делать. Как нужно действовать. — Твоя комната, твоя комната, твоя комната... — повторяет про себя Клаус снова и снова, осознавая, что мысли Пятый читать, разумеется, не умеет — никто из них не умеет. Но чудеса ведь случаются, верно? Быть может, чудо случится и в этот раз? Прощаться с краденой бутылкой Клаусу ни капли не хочется.