all was well;

Клаус смеётся — Клаус пьяный, живой, свободный и будто бы даже счастливый; голова легко кружится, Клаус жмурится от яркого света, пытается успокоиться, но у него ничего не выходит. Клаус чувствует тепло тела брата, чувствует, как алкоголь распаляет их обоих сильнее — чувствует, как громко колотится под рёбрами сердце. — В прошлый раз, — фыркает Клаус, не раскрывая глаз; хриплый голос брата отзывается лёгкой лихорадочной дрожью, и ему кажется, что если он взглянет на Пятого, то выдаст себя с потрохами, - В прошлый раз, когда Реджинальд нас застукал, ты смылся, оставив меня с бутылкой, и папочка закрыл меня в склепе на двенадцать часов. С Библией, — пьяно хохочет Четвёртый, — С блядским священным писанием, прикинь? Это даже не смешно, — Клаус замолкает, прислушиваясь к рваному дыханию Пятого; понимает, что всё, сказанное им, всё, им сделанное, прямо сейчас будет использовано против него самого, потому разговоры об отце, о семействе, о мертвяках, склепах и прочей повседневной жизни Харгривзов кажутся сейчас неуместными. Клаус делает над собой усилие, распахивая глаза — нависает над Пятым, чувствуя, как дышать становится всё тяжелее — ладони потеют, в штанах становится тесно; Клаус, закусив губу, понимает, что у него нет никаких шансов спастись — ноль из десяти; Клаусу отчаянно не хочется спасаться. Он смотрит на Пятого долю секунд, прежде чем чувствует, как пальцы брата впиваются в кожу — Клаус с трудом сдерживает всхлип; возникающее острое желание отдаться брату прямо сейчас становится лишь сильнее, настолько, что у Клауса в ушах гудит от возбуждения, будто он чем-то закинулся, будто не осталось ничего, совсем ничего, кроме них двоих — и это правильно, так должно быть. Это по-настоящему. Мир может катиться к чёрту, мир может взлетать на воздух, разрываемый Апокалипсисом, обещанным Реджинальдом — этот мир не нужен Клаусу; оставьте ему эти прикосновения, это дыхание и этот взгляд. А там — будь что будет. Без разницы. Клаусу кажется, что он умирает и воскресает одновременно, когда Пятый целует его — так это сильно. — О Господи, — выдыхает он, — Заткнись, заткнись, пожалуйста, — слова всё портят — думает Клаус — всё это чушь, ерунда, всё это лишнее, отнимающее их время. Клаусу не хочется тратить ни секунды на разговоры — ими можно заняться потом, когда угодно, в любую минуту их скучной жизни; сейчас он хочет заниматься не этим. — Не останавливайся, — он почти что скулит, когда Пятый бросает его; когда всё прерывается, когда Пятый, отстранившись, смотрит на него, ухмыляясь, и волшебство, рассеявшись, уходит, превращая Его Пятого в самого обыкновенного Пятого, привычного, чуть более пьяного, чем обычно, чуть сильней раскрасневшегося, но в целом — постоянного и обыкновенного. - Какого чёрта, — возмущается Клаус, оскорблённый до глубины души тем, как этот ублюдок умудряется всё испортить, и тянется к нему снова, не спрашивая разрешения — требуя закончить начатое; где-то в остатках разума мелькает мысль о том, что Грейс обязательно зайдёт пожелать доброй ночи, но Клаус гонит всё это прочь — сейчас он не способен на рациональный анализ. Никогда не способен, сказать по правде; сегодня — тем более. — Давай не будем отдавать эту ночь Лютеру и Элисон, — раздраженно ворчит Клаус, задыхаясь от возбуждения, - Давай... Давай сделаем её нашей, — и целует Пятого снова, настойчиво и безапелляционно, не оставляя брату времени на размышления о происходящем. Не давая ему выбора и возможности вырваться.