Ace

— Ну и что же ты собираешься делать? Его голос подрагивает, Сонхва пытается прятаться за напускным спокойствием, но Хонджун аккуратно складывает его холодные руки в свои и чувствует, насколько страшно Сонхва узнать ответ. Гипотетически, что он хотел услышать на фразу «я люблю тебя»? Про долго и счастливо? И умерли они в один день? Холод, соскобленный с моментов непонимания, обид, недомолвок, пробирается к ребрам и вяжет кишки в петли, чтобы вывернуться наружу и повеситься. Становится смешно от глупой иронии. Чуть-чуть. Но Хонджун не смеется. Хонджун собирается отпустить пару шуток наперекор скулящему желанию лечь лицом в санфаянс и не вставать. — Тебя поцеловать? — неуверенно блеет он, надавливая на чужие костяшки большим пальцем. Сонхва ощутимо вздрагивает в его руках. Доля фальши — их личная, рассчитанная до миллиграмма дозировка в день — разбивается в громкий смешок отчаянного недоверия, слетающий с губ Сонхва. Хонджун с ужасом понимает, что шанс все исправить — одна сотая из тысячи, у Сонхва внутри столько могильных крестов, которые он воздвигнул собственноручно, что удивление чужой реакции — степень панегирика олимпийских богов. — Это ты у меня спрашиваешь? — Сонхва поражен и это оправдано, и Хонджун так хотел бы восстать из пепла, но. Всегда есть «но». В каждой истории. Хонджун может пощупать в нем характерный надлом и маску достойности на непроницаемом лице только потому, что является таким же сам — и где-то на задворках сознания пылится концепция ебаной трагедии: поэтому-то их двоих к друг другу и прибило. Еще до того, как боль поделилась на пропорцию три к семи, одаривая Сонхва комплексами, проблемами и всепоглощающей любовью к человеку, который это не заслужил. Ведь между Хонджуном и Сонхва — тысяча и одна бесконечность с тысячей и одной жизнью, уморительно ловко прожитой за несколько зимних месяцев, в каждой из которых поочередно они целуют мокрый асфальт друг за другом, собирая на языке вязкие моменты чего-то нормального, покрошенного россыпью дробной сайги аккурат в доверчивое лицо. — Я хочу тебя поцеловать. В уверенность у Хонджуна получается с трудом. Сонхва вырывает свою руку — леденящий холод обдает пустые ладони — и горько усмехается, отворачиваясь от сгустка боли на чужом лице. — Не убедил. Благотворительность тебе не к лицу, Хонджун. Хонджун хочет разозлиться, потому что он пытается, а Сонхва упирается изо всех сил, оставляя задыхаться в недомолвках, догадках и секретах, похороненных в Мертвом море. Маленькое описание их жизней: Сонхва молчит, Хонджун протягивает руку и обжигается. От одной аннигиляции до другой. Но разозлиться не выходит. Может, потому что усталость и свалявшая обреченность берет-таки свое над мешком с костями, выпотрошенном авитаминозом, личиной антагониста и ненавистью к человеку, которого любишь больше жизни. — Ты мне нужен, — вкрадчиво выговаривает Хонджун, выделяя каждую букву, а затем едко добавляет: — Звучит? Сонхва глухо смеется, от его надрывного хохота опасно подрагивает барабанная перепонка. Хочется закрыть уши и убежать, чтобы никогда больше не видеть такого Сонхва. Каким он не был, пока не встретил Хонджуна. — Ужасно. Напиши об этом свою песню. Хонджунова грудь всегда переполняется теплом, когда он видит Сонхва. Может, это потому, что было время — до этого вечера, до пропитой иронии судьбы и вязкого кома, забивающего дыхалку, — когда он не знал, увидит ли Сонхва еще хоть когда-нибудь рядом. — Все мои песни о тебе. Боль совсем другой формы — методично вылепленной из нездоровой привязанности, вязкой и вечной, — обретается в груди. С тихим, ужасным трепетом, как будто они опять в том буйном начале ноября, и он раз за разом ловит солнечный зайчик чужого смеха в кромешной темноте, начиная зависеть от секунд вместе. Наверное, они все же могли любить друг друга нормально, если бы не. — Хонджун, — Сонхва сдавленно выдыхает, убивая порывы быть малодушным еще хоть раз в зачатке. — Хонджун. Ты изводил меня четыре месяца… Хонджун рассеянно щипает костяшку своей руки — атрофированные окончания шпарит нервными импульсами, боль чувствуется не потому, что она есть, скорее потому, что Хонджун знает, что она должна быть — белое пламя, танцующее по тянущим к центру земли ребрам, и душащая сладостная асфиксия от переизбытка чего-то такого, за что Хонджун вообще полез в Пак Сонхва. Он перебивает прежде, чем услышит кару за свои поступки. — Я был зол. На тебя и на себя. Ты стал центром моей вселенной, я не знал, что делать, кроме как просить взаимности, и тут ты. С девушкой. Откуда мне вообще было знать, что это твоя сестра, господи… Весь мой мир рухнул за одну секунду, что я по твоему должен был делать? Ты уж прости, что сразу не бросился к тебе с объятьями, поздравлениями и душещипательной искренностью. — Да. Вместо этого ты бросился на меня с оскорблениями. Может, Хонджуну следовало вести календарь: сегодня пропало желание быть, сегодня — сон, сегодня встать с кровати невозможно. Сегодня я умер. — Я любил тебя. И я пытался как-то жить с тем, что ты буквально разбил мне сердце, — Хонджун вновь находит ладонью чужую руку, в этот раз Сонхва не вырывается. — И я до сих делаю это. Сонхва. Сонхва, посмотри на меня. Осторожный взгляд Сонхва скользит к Хонджуну, словно у него будет ответ. Если бы. Если бы. У Хонджуна есть только слова и голая откровенность, поддерживающая огонек надежды. — Я люблю тебя. Вот и вся правда. У Сонхва дрожат ресницы. Хонджуну до жути не хочется, чтобы он снова плакал. Простым «я люблю тебя» не закроются все сосущие гештальты, а раны, методично нанесенные каждым словом Хонджуна, не затянуться от искренности простых слов. Но Хонджуну нужен всего лишь ш а н с, возможность все исправить, молчаливое разрешение быть рядом. Сонхва поворачивается к нему лицом, сжимая чужие руки в своих. — Так что ты собираешься делать, Хонджун? Вместо ответа Хонджун подается вперед и целует его, хватаясь за протянутую ниточку настолько сильно, чтобы не отпустить. Никогда больше не отпустить Сонхва.