Ace

— Стейки тут вкусные. И пиво. Они держат стаканы в морозилке, это мое любимое. Они получаются полностью ледяными, когда наливаешь, поднимается холодная пенка. Понимаешь? Это очень важно. В других вип-ложах Лос-Анджелеса так не делают, — Сонхва очень важно сидит с бичфейсом Киллиана Мерфи, полуразвалившийся на кожаном диване. За их закрытыми дверями играет что-то клубняковое, но очень популярное. Сонхва выглядит как Кристиан Грей, свалившийся на Хонджуна из самых влажных мечт о «выебать и выебать». — И диваны тут классные. Они сидят в полупустом клубе «Пресс ф», Сонхва заливает Хонджуну про правильность распития пива, а Хонджун хочет залить его в Сонхва. Где-то теряется полуправда про отношения, слизанная со статей из интернета, и Хонджун просто смотрит на Сонхва. Думает — а ты мне нравишься. Глупости и фальшивости. — Ты шиз, — просто констатирует Хонджун на разжевывание Сонхва факта стагнации о холодных стаканах, хорошем пиве и уютном диване. — Меня не удивляет. Пройди-ка вечерочком тот популярный тест из Твиттера про психические расстройства личности, вот словишь юморок на досуге. Да я, кстати, и про диван согласен. Ничего такой, мягонький. Чтобы трахаться. Покажи его Барбаре Палвин, — потом Хонджун задумывается, будто бы сказал глупость и не понимает, что не так — но что-то точно не, и в другую его осеняет: — Блядь! Она же вышла замуж, то-то словил дизмораль и оскорбление, когда она не пришла на пре-пати к альбому Конана Грея. Бля-я. А я пустил по кругу чушь по типу неуважения к культуре гранжа и ее шаткой нравственности девочки-девственницы в ключе «эстетичной поп-музыки» — ну а с чего бы я должен помнить, что она выходит замуж? В принципе насрать. На пре-пати все нюхали как не в себя, кто потом докажет, что я сказал? Правда? — Хонджун хлопает в ладоши. Звук влажной кожи получается таким, словно лопается резиновый шарик. Улыбка сама вырождается на лице. — Правда. «Ты не похож на себя, Ким Хонджун, — как-то говорит Розанна, усталыми автоматичными движениями подавая огоньку той самой зажигалкой, которая навечно похоронена на дне каждой ее новой сумочки — этакий прекрасный ритуал участия в кружке курильщиков, которым в США становится фантастически ровно на дохлые попытки Кореи задавить моралью звезд первого эшелона 21 века. Хонджуну всегда в ней это жутко нравилось. Щелчок колеса, отправленный прямиком целью в его висок с легкой подачи наманикюренного пальчика, словно Бакс Банни в очередном сиквеле устраивает адовый дикий запад, и вместо жакана из его револьвера вылетает красный флажок. «Bang!» и лишь самую малость жаль, что пули все же не настоящие. Ким Хонджун — и не настоящий. Ему тогда крайне хочется заспорить. Или сказать что-то обидное, чтобы поругаться, потому что так легче свести всю серьезность разговора в бездну Челленджера и потом склеить все виноватой улыбкой и грустно-ироничным «ты же меня знаешь». Но она его не знает. Так и говорит — ты не похож на себя, Хонджун, и я тебя не узнаю. Дилемма века. Хонджун предлагает ей вынести этот тейк на обсуждение в Твиттер, чтобы пустить ему вместо пули новую волну хайпа. Тогда они тоже смеются. — Так а про что я там начинал? Точно-точно, хотел посоветовать, кому показать диванчик. Мне вот Пак Сонхва вставляет. Просто посмотри, — уродство непрекрытого обожания. Сонхва не слишком ведется, но Хонджуну предприимчиво заранее похуй. Разблокировав телефон, жирными пальцами Хонджун начинает усиленно листать свою галерею — показательно не скрывая яркого экрана, мол, вынюхивай, мне нечего стыдиться: сто фотографий селфи на какой-то премии и три фотки с рукописными текстами, чтобы не просралось в памяти. Не то чтобы очень занимательное хранилище. С Сонхва они пересекались раз десять, может, тридцать, он тоже торчит, как и половина моделей в принципе, и Хонджун часто зависает в их тусовке с молодняком чартов хот-100 и топ-хит ент. Фотография, которую он включает на телефоне, сделана Уеном на жуткую вспышку в Нью-Йоркском клубе «Октагон», вроде на закрытой вечеринке — так сразу не вспомнишь. Но музыка тогда играет бесспорно небесная — это Хонджун не вытравит из памяти никогда. Пел Стромай. «Formidable». Это было смешно и грустно. На фотографии они танцуют неуютный медляк, из-за карликового роста Сонхва выше его на полголовы. На нем черное изорванное нечто, украденное у рыбака, и высокий гофрированный ворот; Хонджун что-то говорит, смеется, губы кривятся. Сонхва слушает, наклонившись ухом к его рту, из-за чего горбится — прекрасный. Собственные руки на его талии как приклеенное уродливое недоразумение. Tu étais formidable, j'étais fort minable. И Хонджун почему-то тогда врет Сонхва, что совсем не умеет по-французски. Что-то — мельчающе — он просто не хочет рассказывать. — Ты помнишь?.. Сонхва почти не улыбается. За все время знакомства Хонджун ловит от него парочку-другую соскабливаемых убожеств, губы его тогда тянутся вверх как под приказом, и те случались либо в жутком трипе, либо на эко-отходняке, когда укуриваться было уже невмоготу. — Когда я заливал про любовь, а потом взял в рот? Помню моментами, — откровенное безразличие Сонхва к происходящему медленно начинает выводить Хонджуна на совсем другие эмоции. Его атрофированное на переживания лицо хочется ласково познакомить со стеной, столом и своими губами. Хонджун не желает отказывать себе ни в чем. — Ты слишком медийный, с тобой сложно. Распиздишься потом на весь Инстаграм: что, кто, где, как, зачем, почему. Может, я слезть хочу. А ты воняешь самолюбованием за три квартала. Вот тебе кажется — я буду тебя любить, а ты будешь любить мою любовь к тебе. Потом все кончится плохо, и ты выстрелишь — песни-хуесни, альбомы, плаксивые истории. Хонджун смеется. Хонджун всегда смеется. Когда Сонхва подсаживается ближе, заводя немелодичный разговор про то, хочется ли всем им быть неузнаваемыми, чтобы трахаться по любви — пахнет философскими размышлениями. Но Хонджуну откровенно похуй на все, кроме Сонхва. — Ты забыл про Бойсе, про Аляску. Говорил тебе как-то. Сбегу туда ото всех. Я буду обычным человеком, поверь мне. Пусть только надоест ратовать за добро и жвачку. Ты же знаешь, что случилось с Роулинг? И вот. А прерогатива быть запечатленным в клубе, когда ты в усрань — ну напишут об этом две-три желтые прессы, если кто-нибудь удачно поймает кадр. Хэштег-поддержим-Хонджуна. Хэштег-Сонхва-лучший. Р-о-в-н-о. Поцелуемся? Пожать плечами, улыбнуться сверху так, будто фарса сказанного вслух сегодня критически недостаточно — Хонджун по привычке дергает за ниточки свои эмоции, раскладывая все по ровным полочкам чертогов разума: на мутное разочарование трупная бирка степлером «забить до смерти», а к легкому наигранному смеху, выдранному прямиком из закадровой вставки старого американского сериала, — карт-бланш. — Знаешь, почему я прихожу сюда? — Сонхва дергает плечами. Лицо все такое же ровное. Все так же хочется исправить его о что-нибудь твердое. — Тут по ночам крутят твои песни. Курю и слушаю. — Ну ты и стелишь, — радость этого замечания сравнима с той, которую показывают в тик-токах про возвращение отца из армии или что там сейчас в тренде? Хонджун даже не притворяется, что ему смешно, потому что Сонхва, говорящий о каких-то там гордостях и привязанностях вызывает смех на уровне кимходжунова днк. — А я тебя люблю. Так сильно, что жить не хочется. Веришь? Вот именно. И я не верю. В следующий раз, когда захочется сделать вид, что тебе на кого-то там не насрать, научись по приколу смывать с лица толику наигранности. Вообще-то Хонджун врет, и Сонхва врет, и их обоих прет от одного факта этой вымоленной у бога созависимости, и Хонджуну нравится, как лицо Сонхва все же кривится от того, как его задевают слова о нелюбви. — Ай, больно. Ким Хонджун, — обращается к нему Сонхва. Его глаза становятся косыми-косыми, и Сонхва снова повторяет его имя, растягивая буквы. — Хонджун. Ты такой уебок. Мне будет ни капельки тебя не жаль, когда мне позвонит Кит Батлер и я улечу к нему в Париж. Оставлю тебя и твой стоячелло на растерзание двум самолетам. Чао. На самом деле Хонджун перестает слушать Сонхва еще после фразы о «ты такой…» — в ушах только цветные помехи, а перед глазами двигающиеся губы, разбивающие новые и новые звуки о его барабанную перепонку очередной порцией циничной гнильцы. Сонхва наверняка приятно сжимать за запястья, сильно, сильнее, чем стоило бы. Приятно быть ниже, закидывать руки на плечи. Пульс частит. Сдохнуть, просто с д о х н у т ь — как чудовищно не жаль. Хонджун сокровенным шепотом добавляет к лишь одно: — Ты только попроси. Я весь твой, Сонхва. Они поднимаются. Встают с дивана. «Том Форд» прилипает к ляжкам, голова гудит, но не от пива. Вечер-хуечер, думает про себя Хонджун, чтобы умножить на ноль бурлящее внутри ощущение гибели из-за находящегося рядом Сонхва. — Поцелую только потому, что ты ссыкло. А затем поплачемся друг другу о неразделенной любви и обсудим погоду. И Сонхва и правда целует его. В это мгновение не происходит ничего сверхъявственного: мир не начинает крутиться в обратную сторону, время не замедляется, в ушах не шумит и Хонджун не чувствует себя вознесенным на небеса или свергнутым в ад. Это просто случается. Но Хонджун знает, что больше ни к кому и никогда не испытает такой любви — это понимание приходит само собой. На языке остается ком свалявшейся печали. Чужой, как ему кажется. На вкус — пепел и заправка из последующих сказанных вслух слов. Это уже можно рассчитывать как заявку на конфликт. — Ну ты меня оскорбил, Сон-и-Хва! Напишу об этом песню: какое у меня выражение лица? — Хонджун стоически спокоен. Он знает, как вести себя в таких ситуациях. В Голливуде все перетрахались и это не новость, что иногда случаются небольшие недопонимания. — «Разочарован и отвергнут, в душе он плачет о своем разбитом сердце», — Хонджун вяло пропевает строчки, голос пляшет по нотам. — Не забуду указать тебя в кредитах на текст. Хонджун улыбается. Сонхва смотрит на него вблизи. Под таким ракурсом его лицо больше не кажется сошествием ангела в земную геенну, нос слишком большой и глаза не выделяются, но Хонджуну нравится. Все. От диаметра до окружности, от голоса до чувства. — А, ну и. Хонджун, — Сонхва как бы невзначай кладет руку ему на шею. Большой палец аккуратно гладит ершистый затылок. — Перед тем, как захочется сделать это снова, позвони Киту Батлеру и уточни, как мне нравится больше всего. Похлопав по голой коже, Сонхва уходит из комнаты, оставляя дверь открытой — Хонджун же сказал, что хочет спуститься и наслаждаться вечером, так пусть трусит следом, как собачка. Лестница кажется бесконечной дорогой в ад, в ушах звенит и душит, где-то на задворках сознания начинает играть мелодия даунбита. Народу за это время подсобралось в пределах допустимых лимитов, половина толпится у бара, Сонхва пикирует туда по наитию и берет три шота текилы. «Ду ю вонт ми?» как хренов ток расплывается по венам от одного только взгляда на уготовленную сладко-терпкую участь. Хонджун рядом, кажется, что-то говорит, но Сонхва не хочет слушать. Сонхва видит девочку, которая пыталась сфотографировать их по приезде в клуб, и плавно подплывает к ней — она вмазанная в край и это хорошо. Пара слов — она раскуривает для него косяк с «звездной пылью». Сонхва не настолько пьян, чтобы совершать чересчур сумасшедшие глупости, но и не настолько трезв, чтобы отпустить ее совсем без презента — будет что запостить в Инстаграм, если запомнит. Такая ми-илая, какой кошмар. От собственных мыслей Сонхва вдруг резко хочется блевать — авансом за три шота, опрокинутых сверху на энное количество пива. Он отворачивается от лица, находящегося чересчур близко — опасный радиус поражения, еще слишком рано становиться падким на софт и кьют чужие улыбочки — и ждет лишь момента, когда толпа хором крикнет «марш!», зайдясь бешеными визгами, словно свиньи на убое. Не догоняться после алкоголя наркотой? Какой же, блядь, бред, серьезно. — Давай я сделаю вид, что намекаю на афтеркеар в сифозном туалете, а ты сделаешь вид, что я не сказал это прямо? В попытке занять руки одна пикирует на плечо Хонджуна, вроде как чтобы было удобнее дотянуться к его уху — не перекрикивать музыку, не напрягать голос — пусть так, Сонхва практически на него не опирается, раскаленной магмой ладонь остается обтекать чужое плечо сраным напоминанием про то, в какой из реальностей они сейчас находятся. Жаль, не хватит силы стереть эту выпирающую ключицу в прах. Хонджун встает на носочки. — Сначала приласкать, потом обосрать, у тебя такие извращенные понятия о дружбе, Сон-и-Хва, — голос буквально жжет по чужой коже, меняющиеся эмоции на лице Хонджуна как готовая виселица, призывно распевающая «покачайся на мне, Сонхва». Сонхва затягивается. Дым сладко тянет весом в легких. Выдыхает Хонджуну в рот и нос, тот дергается, но Сонхва держит. В отместку. Гадко и мерзко. К сожалению то, что Сонхва не выглядит как человек, которому бывает больно, не означает того, что ему правда все равно. — Ты пиздлявый, — Хонджун как раз вырывает у Сонхва сигарету. Воинственно затягивается. Как не наркоман. Просто подточить вечер до точки кипения. — Но я тебя все равно люблю. Хонджун очень громко смеется. — Я засемплю эти твои слова в песню, запишу, как ты смеешься, и буду слушать, пока не сдохну, — вот это откровения! Сонхва действительно улыбается. Хонджун до дурости рад. В его голове все еще играет Стромай. — Ну так, между делом. А потом ты разобьешь мне сердце и я напишу об этом альбом. Буду крутить твои обрезанные голосовые во время тура. Я тебя тоже. Поебемся?