the journey to the end, pt. 5;
9 октября 2020 г., 20:44
Настал тот самый день.
Чуя проснулся ранним утром с этим знанием, невыносимым грузом лежащим на задворках его сознания. Он на автомате направился в ванную, чтобы принять душ, одновременно готовя горячую ванну для Дазая. Как только он вышел, проснулся Дазай, и он помог ему, слишком слабому, чтобы самостоятельно держаться на ногах, добраться до ванной, оставляя его, чтобы тот вымылся. Горячая вода должна помочь справиться с болью.
Через пятнадцать минут он вернулся с чистой одеждой и обнаружил, что Дазай сидит в пустой ванне и уже вытирается насухо, его каштановые кудри разметались во все стороны.
– Бинты? – спросил Чуя.
– Ага.
Взяв рулоны бинтов из шкафа, Чуя помог ему перевязать ноги, а Дазай занялся руками. Когда он внезапно замер, потому что руки отяжелели от вернувшейся боли, Чуя продолжил с того места, где он остановился.
Когда парень привёл себя к приличному виду, Чуя помог ему дойти до футона – упрямый идиот захотел туда вернуться, даже если ему приходилось опираться на Чую для поддержки – уже заменённый новым. Тот, что был покрыт пятнами пота со вчерашнего вечера, был отправлен в стирку.
Чуя оставил его устраиваться между простынями футона, идя на кухню, чтобы взять тарелку из холодильника. Подавая Дазаю ломтики холодного банана, он спросил о сегодняшнем плане.
– Я уже поставил в известность Куникиду. Он оповестит остальных, – ответил Дазай, проглотив фрукт. Это была одна из немногих вещей, которые он мог переваривать; даже суп стал слишком мучительным для его организма.
– Обезболивающие? – пробормотал Чуя.
– Не нужно, – ответил Дазай, принимая ещё один кусок банана и жуя его. Чуя понимающе кивнул.
В парадную дверь постучали, и они оба уставились на неё. Взглянув на часы, они поняли, что сейчас только шесть утра – не лучший час для посещения, даже если посещаемый нездоров. Особенно если посещаемый нездоров.
– Я проверю, – сказал Чуя, вставая.
Когда он открыл дверь, то вполне ожидал увидеть кого-то из сотрудников Агентства, живущих в том же общежитии. Или даже босса, потому что это было бы очень похоже на него – забежать в столь ранний час, чтобы вынести мозг людям. Но перед ним был огромный букет цветов.
– Э-эм… – Чуя моргнул, глядя на белый цветочный парад, проходящий перед его глазами.
– О, здравствуйте, это дом... Дазая Нао-сана? – спросил незнакомец с цветами, читая имя с планшета.
– Моё имя произносится как Осаму, – поправил он и указал на цветы. – Доставка?
– Да. Можете написать своё имя и расписаться вот здесь. Не в обиду Вам, но люди что, всё ещё называют своих детей такими древними именами?
– Вы будете удивлены, – Чуя легко подделал подпись и почерк Дазая. Одна из тех вещей, которые он перенял, живя с ним так долго. Ни один эксперт не смог бы сказать, что это подделка.
– Не то чтобы я не оценил Ваш тяжкий труд, но почему в столь ранний час, приятель? Ты идёшь на повышение или что-то в этом роде, – поинтересовался Чуя с раздражением в голосе, отдавая планшет обратно.
– Э-э, да. Отправитель сделал заказ вчера вечером и попросил, чтобы его отправили сегодня как можно раньше. Заплатил втридорога, чтобы всё сделали красиво, – он пожал плечами. – Просто делаю свою работу, понимаешь?
– Ага, – Чуя вздохнул.
– Кажется, всё отлично, – сказал курьер, проверяя бланк. – Держите. Хорошего дня, Дазай-сан. – Он протянул цветы и, приподняв шляпу, ушёл. Вежливо кивнув, Чуя закрыл дверь и вернулся к футону, на котором всё ещё лежал Дазай.
– Кто это был ... Ого... У меня галлюцинации, Чуя?
Рыжеволосый фыркнул.
– Если бы, – пробормотал он, поставив роскошный букет рядом с собой, прямо в поле зрения Дазая.
– Кто это прислал? – недоверчивым тоном поинтересовался Дазай. – Он же огромный.
– Что, даже почти слепой это заценил, а? – покачав головой, Чуя осторожно провёл рукой между цветов, пока не наткнулся что-то, что определённо не было растением. – А, вот и визитка.
Он открыл её и прочёл текст на карточке. Оканчивалась она именем отправителя.
Дазай закрыл глаза, и если бы не слегка нахмуренные брови, можно было подумать, что он уснул.
– Он... чего...? – он снова открыл глаза. – Какие там цветы, Чуя?
– Здесь есть нарциссы, белые хризантемы… – легко перечислял он названия цветов. – И... там колокольчик в середине.
Дазай что-то промычал в ответ, медленно моргая.
– Ты всегда такой сентиментальный, Анго, – пробормотал он.
– Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал, Дазай? – спросил он, указывая на букет. Дазай потянулся к нему и погладил лепестки. Он вытащил из букета колокольчик, поиграв с ним, прежде чем спрятать хрупкий цветок под подушку.
– Выбрось всё остальное, пожалуйста.
***
Как Дазай и предполагал, первым, кто пришёл, был Танизаки, живший в соседней квартире. Как будто он подслушивал, поджидая удачный момент, когда они проснутся, для вторжения в чужой дом. На его руке висела черноволосая девушка, с которой Чуя пытался флиртовать. Она казалась грустной, когда вошла вместе с рыжеволосым мальчиком, оба сидели у кровати Дазая. – Танизаки-кун, Наоми-чан, – он улыбнулся. – Ещё довольно рано, поэтому, надеюсь, вы не будете возражать, если я прилягу. – Конечно же нет, Дазай-сан, – улыбнулась Наоми в ответ, её глаза уже наполнились слезами. – О, вчера я приготовила сладости. Тебе ведь понравилось тирамису, что я приготовила? Я испекла торт специально для тебя. Она, едва сдерживая слезы, поставила маленькую коробочку рядом с его футоном. Почти сразу же глаза Дазая засияли. – Да ладно? Это так мило с твоей стороны! – проворковал он. - Торты Наоми-чан самые вкусные. В следующий раз научишь меня, как их делать. Наоми рассмеялась, и даже Танизаки улыбнулся сквозь слёзы, прилипшие к ресницам. – Конечно, Дазай-сан. Просто... заходи, когда тебе станет лучше, и я поделюсь с тобой своим секретным рецептом, ладно? – она сжала его руку. – И да, я готов пробовать любые твои эксперименты, знаешь? – Танизаки усмехнулся. – Если это для Дазай-сана, то в любом случае будет вкуснее обычного. – Братик, ты хочешь сказать, что моя выпечка обычно несъедобная? – спросила Наоми, надув щеки. – Конечно, нет, Наоми! – он отчаянно замахал руками, защищаясь. – Я просто говорю, что... что Дазай-сан так любит торты, что должен уметь их готовить, верно? – Хм... Как ты думаешь, Чуя? Был ли тот торт, что я испёк, вкусным? – спросил Дазай. – Не знаю. Я упал в обморок от одного укуса, помнишь? Танизаки выглядел так, словно сожалел о своём предложении. После беззаботного разговора со всеми участниками вечеринки, игнорируя любые проявления отвратительного самочувствия и внезапную потребность вытереть лицо о рубашку, брат с сестрой ушли с обещанием сделать пирожных для Дазая, когда он поправится. Чуя слышал, как перед тем, как захлопнулась дверь, девушка разрыдалась. Через пять минут Чуя уже нёс ведро из ванной. – Тебе не следовало этого делать, – тихо сказал Чуя, потирая спину Дазая, которого выворачивало наизнанку, другой рукой придерживая его волосы. – Я не мог позволить, чтобы тяжёлый труд леди пропал даром, Чуя, – сказал он хрипло, когда его перестало рвать. – Отдай остальное, – пылко прошипел он, смахивая оставшиеся три четверти пирога. - Это будет ещё большая потеря, если ты просто-напросто выбросишь это. Дазай расшумелся из-за того, что у него отняли угощение. Его вопли были полны ужасного негодования, когда Чуя быстро набивал щеки тирамису, пока ничего не осталось. Но в конце концов, это была лишь игра: Чуя знал, что Дазай знал, что они оба знали, что Чуя ненавидел сладости.***
Удивительно, но вторым оказались Кенджи и Йосано. Войдя в двери, они принесли с собой радость и смех, вытесняя тяжёлую атмосферу после визита обоих Танизаки. Утро почти прошло, и боль отступила до уровня «запихать в дальний угол сознания и игнорировать» в пользу беспечного сидения на своём футоне. – Ах, такие маленькие дети не знают цену хорошей жизни, –вздохнула Йосано, потрепав его щёку. – Бедный ты, ведь у тебя вся юность впереди. Но ладно, что мы здесь, чтобы праздновать, а не плакать над самой естественной вещью в мире. – Дазай-сан, я привёз амулет с моей родины, – Кенджи резво подошёл к его кровати, вручая маленький мешочек с вышитыми в виде золотой сакуры узорами. – Разве эта вещь не дорога тебе, Кенджи-кун? – Дазай моргнул, перекатывая его на ладони и чувствуя, как внутри камни трутся друг о друга. – Ты отдаёшь его мне? – Да, – Кенджи усмехнулся, присаживаясь на корточки. – Моя мама говорила, что я должен отдать его, когда найду место, к которому смогу принадлежать. И тогда человек, которому я его отдал, должен найти своё и передать его дальше! Даже Дазай, кажется, был тронут чувствами невинного мальчика. – Вот тебе мой подарок, Дазай-кун, – произнесла Йосано, вытаскивает бутылку вина бог знает откуда и с грохотом поставив её на татами. – Шато Лафит, 1865 года. Скажи спасибо, что я открываю его для тебя! Услышать название марки и год выпуска было достаточно, чтобы глаза Чуи заблестели. Он нагнулся и осторожно, почти с религиозным восторгом, наклонил бутылку, рассматривая этикетку. – Чёрт возьми, это же очень крутая вещь, – изумлённо выдохнул он. – Конечно. У меня возникли некоторые... проблемы с тем, чтобы заполучить эту красоту в свои руки, – сказала она, доставая два бокала для вина. – Не могу дождаться, когда наконец опробую. Кенджи и Дазай с откровенным восторгом наблюдали, как они чуть ли не поклоняются этой бутылке и даже из её открытия сделали целый спектакль. Они застонали почти в унисон, когда вино разливалось по бокалам. Дазай не понимал разницы в цвете, запахе и сорте, но казалось, что эти двое были знатоками своего дела и были очарованы уже этими факторами. – Почему у меня такое чувство, будто я наблюдаю рождение кошмарного дуэта? – веселясь пробормотал Дазай, забыв о боли на задворках своего сознания, пока он наблюдал за Чуей без напряжённого беспокойства, неразлучно преследовавшего его с тех пор, как Дазаю поставили смертельный диагноз. Теперь, когда он поднял бокал и подал его Йосано, в глазах виднелось лишь детское ликование. – Оххх... – они оба испустили один и тот же вздох оргазма, стоило красной жидкости коснуться языка, и оба наблюдателя разразились приступами смеха. – Эй, эй, я тоже хочу хоть немного. Разве это не мой подарок? – заскулил Дазай, хлопнув по татами ладонью, когда смех затих. – Да, именно поэтому я и пью его за тебя, – Чуя глубокомысленно кивнул и щёлкнул пальцем в сторону Йосано. – А всё потому что… – … Потому что алкоголь вреден для опухоли мозга! – воскликнула Йосано, поднимая бокал. – Так что мы выпьем в твою честь, Дазай-кун. Не волнуйся, это вино отлично поможет тебя запомнить! – Я умираю, а не уже мёртв, – вновь заскулил Дазай, закатывая глаза в драматичном раздражении. – Не велика разница, выпью я или нет, так что налейте уже и мне. – Шшш, шшш, шшш. Завали. Мёртвые не разговаривают, глупенький, – сказал Чуя, делая отсылку к их же разговору. Чуя повернулся к Йосано и осушил свой бокал вместе с ней, слушая весёлый смех Кенджи и нытьё Дазая. Как бы он хотел, чтобы так было всегда.***
Изуми Кёка была следующей, проскользнув в дверь тот момент, когда Кенджи и Йосано выходили. Твёрдая походка не издавала ни звука, а одежда едва шелестела. Её манера двигаться была воистину достойна талантливого убийцы. Она замерла в дверях комнаты с татами, пристально глядя на Дазая. Мужчина улыбнулся ей и поманил к себе взмахом руки. – Почему ты стоишь здесь, Кёка-чан? Проходи. Моргнув один раз, Кёка подчинилась; движения были плавными, будто она скользила к футону. Девочка села рядом с ним, глядя на бледное лицо и грустно хмурясь. Подняв руку, она осторожно взъерошила каштановые пряди на лбу Дазая. – Тебе больно? – тихо спросила она. Дазай улыбнулся и кивнул. – Больно, – честно ответил он. По предположению Чуи, именно так Дазай всегда и поступал со своими ценными подопечными. Он не заботился о том, чтобы оградить их от внешнего мира; наоборот, он выбрасывал их туда, где шторм бил по ним сильнее всего, так что в момент, когда они выйдут из-под его крыльев, они смогут преодолеть любые испытания. Он видел, как в серых глазах сверкнула сталь. Кажется, что он снова видит её такой, как раньше, но она немного смягчилась, стала более спокойной. Не было никаких грубых слов, причиняющих лишь боль, никаких пинков и ударов, которые безжалостно лишили бы ребёнка возможности есть и ходить в течение следующих нескольких дней. Это всего лишь суровая правда, и иногда она ранит сильнее всего. Кёка нахмурилась ещё сильнее, вцепившись руками в белую рубашку, словно не зная, что делать. И он понимал это чувство. Они – люди, выросшие во тьме и поддерживаемые кровью. Они знают двадцать способов, как убить кого-то карандашом, но ни одного, как утешить важного для тебя человека. Но в конце концов она мягко толкнула Дазая в грудь обеими маленькими руками, пока он не оказался на футоне. Она забралась внутрь и прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею и едва способная обхватить его руками. – Когда мне страшно, Ацуши обнимает меня вот так, и тогда всё проходит, – тихо призналась Кёка. – Здесь так уютно и тепло. – Ты совершенно права, так и есть, – Дазай улыбнулся, погладив Кёку по волосам. – Тебе всё ещё страшно? – Мне никогда и не было. – Врёшь. – Умная девочка, – на этот раз Дазай ухмыльнулся, зарывшись лицом в тёмные волосы.***
Рампо ворвался в комнату, когда Кёка всё ещё была там почти два часа спустя, тихо прижимаясь к своему наставнику. Он так шумел, что Чуя чуть не поддался искушению вытолкнуть его за дверь, в которую он только что вошёл. – Эй, Дазай! – взревел он, входя в комнату с татами и встречая столь же пристальный взгляд Чуи. – О, ты всё ещё здесь, Кёка-чан? Простите, может, мне зайти позже? Кёка покачала головой, поднимаясь со своего места. После недолгого раздумья она наклонилась, чтобы чмокнуть Дазая в щеку, прежде чем покинуть комнату так же тихо, как и пришла. Глядя ей вслед, Рампо пожал плечами, вместо этого подходя туда, где Дазай пытался сесть. Он плюхнулся рядом с футоном, не потрудившись помочь молодому человеку подняться, и начал рылся в сумке, которую всегда носил с собой. Любой другой человек сказал бы, что это жестоко, но Чуя видел чистое намерение притвориться, что не видит боли Дазая, чтобы этот упрямый осёл всё ещё мог вести себя как обычно. – Значит, в этот раз ты действительно умираешь? – спросил он, вытаскивая завёрнутую в бумагу коробку. – Ах, да. Это ерунда какая-то, Рампо-сан; я всегда хотел умереть без боли, но вот мы здесь, и я умираю одним из самых болезненных способов, – он жаловался, как ребёнок другому ребёнку. – Хм, ну тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, завтра ты будешь слишком мёртв для того, чтобы обращать внимание на боль. Они встретились взглядом и на мгновение замолчали, прежде чем разразиться неудержимым смехом. Странное это было братство, Чуя мог только подозрительно щуриться в их сторону, не понимая, что настолько смешное было сказано, что Рампо даже стучал кулаком по полу, когда смеялся. Даже Дазай согнулся пополам, держась за живот. Так вот как гении ведут себя друг с другом? Может быть, он просто слишком глуп, чтобы читать между строк, которые для них были как два пальца об асфальт? Чуя решил, что в этом есть логика, и проигнорировал обоих, обращаясь к чтению своего руководства по реслингу больших пальцев. – О, вот, это для тебя, – Рампо развернул свёрток и вытащил белый манджу, прежде чем сунуть его Дазаю. –Это любимая сладость президента. Дазай одобрительно хмыкнул и рассмеялся, увидев, что манджу укушен и вся красная сладкая паста съедена, остался лишь белый внешний слой. И все же он его съел.***
– Какой же ты дебил, – проворчал Чуя, во второй раз за день придерживая волосы Дазая. – Почему ты съедаешь каждый грёбанный кусочек еды, который тебе подсовывают? Этот парень даже не был леди. – Ах, Чуя. Вот почему ты никогда не мог пережить уроки хороших манер. Это называется быть ... быть ... –Дазай нахмурился, когда слово не пришло ему в голову. Чуя коснулся его щеки и указал за окно. – Что это такое? – спросил он. Дазай на мгновение уставился на предмет, прежде чем уверенно ответить. – Птичье гнездо. Чуя кивнул. – Умница, – он вложил в руку Дазая бутылку холодной воды и схватил ведро, чтобы вымыть его в ванной. – Ты так сказал «умница», как будто я твой питомец. Если уж на то пошло, разве это не ты должен быть моим домашним животным? – Чуя слышал его голос из открытой двери ванной. Как раз в тот момент, когда он собирался ответить, раздался нервный, неровный стук в дверь. Склонив голову набок, Чуя фыркнул. – А вот и твой питомец. Входи! – прокричал он последнюю часть. Дверь открылась, и на пороге появилось встревоженное лицо Ацуши. – Простите, – робко сказал он. – О, Ацуши-кун! – счастливо позвал Дазай. – Входи, входи. Мальчик подчинился, войдя в комнату с татами, выкрашенным в золотистый цвет сумерек, и сел перед Дазаем. – Добрый день, Дазай-сан, – он мягко улыбнулся. На полпути он встретил Чую, входящего в комнату с татами и отсевшего подальше от Дазая, вытащив телефон и наушники. И когда рыжеволосый взглянул на мальчика, он вспомнил их короткий разговор в туалете агентства. Должно быть, тигр принял это близко к сердцу, потому что даже он мог видеть его собственную борьбу за то, чтобы продолжать улыбаться, не раскрывая печаль и отталкивая её в сторону. – Иди ко мне, – Дазай протянул ему руку. Когда Ацуши принял её, он потянул мальчика, чтобы тот мог положить голову ему на плечо. – Сколько мы уже не виделись, а? Ах... ты так вырос с тех пор, – похвалил он. У Ацуши перехватило дыхание, но он заставил себя улыбнуться и чуть отстранился, чтобы посмотреть Дазаю в глаза. – Неужели? – он немного колеблется, прежде чем улыбнуться. – Я... рад, что ты так думаешь. Рука потрепала его по волосам. – У каждого есть свой способ справляться с происходящим, Ацуши-кун, – тихо произнёс он. – Чужой способ справиться с печалью может не подойти тебе. И так мальчик сломался под давлением своего собственного горя, согнувшись от его бесконечной ноши, плотину спокойствия прорвало и слёзы потекли из его зажмуренных глаз. – Вы так много для меня сделали, Дазай-сан. И... и я не смог отплатить вам за вашу доброту – даже хоть как-то, – он рыдал, уткнувшись в грудь своего наставника, в руках человека, на которого он равнялся, как на старшего брата, второго отца, который учил его не выживать, а жить. Его руки вцепились в затянутую в кимоно спину, и он открыто заплакал. Дазай подождал, пока рыдания его протеже не перешли в всхлипы, а дрожь его тела – в лёгкий трепет. Когда он успокоился, Дазай положил обе руки на плечи, ещё такие узкие юные плечи, и сжал их, призывая Ацуши посмотреть ему в глаза. – Вообще-то, я хочу, чтобы ты кое-что сделал, – тихо попросил он с улыбкой. – Я не могу доверить это никому другому, и это очень и очень трудно выполнить. Ты бы, вероятно, подумал о том, чтобы сдаться ещё в середине, но... ты выслушаешь меня? С потерянным выражением Ацуши вгляделся в лицо Дазая. Но потом он собрался и кивнул. – Что ты хочешь, чтобы я сделал, Дазай-сан? Можешь просить о чём угодно, – отчаянно взмолился он. – Видишь вон того бульдога, Ацуши-кун? – сказал Дазай тихим голосом, предназначенным только для них. Взгляд Ацуши метнулся к фигуре Чуи, прислонённого к стене под музыку, слабо доносящуюся из наушников, надетые для того, чтобы защитить частную жизнь Дазая, прежде чем вернулся к лицу своего наставника и кивнул. – На самом деле он не такой крутой, как ему кажется. Внутри он очень чувствительный и хрупкий, – поведал ему Дазай, вытирая слезы рукавом кимоно. – Ацуши-кун, – сказал он серьёзным голосом, улыбаясь и глядя Ацуши прямо в глаза. – Могу я рассчитывать, что ты позаботишься о нём, когда меня не станет? Лицо Ацуши обмякло от удивления, тут же сменившееся жёсткой решительностью, которую Дазай так хорошо узнал за последний год наставничества над этим мальчиком. У него были такие прекрасные глаза, непоколебимо горящие огнём. – Можешь, Дазай-сан, – он торжественно кивнул, словно давая себе клятву. – Я сделаю всё, что в моих силах. – Это хорошо, – произнёс Дазай, проводя рукой по светлым волосам. – Я так горжусь тем, кем ты стал. Шмыгнув носом, Ацуши покачал головой и отодвинулся назад, принимая позу сэйдза. – Я бы никогда не стал тем, кто я есть, если бы не ты, Дазай-сан. Я бы, наверное, умер, одинокий и бесполезный прямо на улице, – он положил обе ладони на пол и прижался к нему лбом, исполняя формальный поклон. – За всё, что ты для меня сделал... Спасибо, – его голос сорвался на последнем слове. Улыбка расцвела на лице Дазая, когда он увидел эту позу: словно ребёнок, благодарящий своих родителей. – А я благодарю тебя, Ацуши-кун. Ты научил меня многим вещам, которые я никогда бы не узнал сам, – он протянул руку и нежно погладил Ацуши по волосам. Я рад, что встретил тебя.***
– Тебе больно? – спросил Чуя, заметив, как Дазай зажмурился, и дрожащая рука поднялась, чтобы надавить на закрытые веки. – Да. Нахмурившись, Чуя скользнул на футон, немного отодвинув Дазая в сторону, чтобы освободить место для себя, положив голову на ту же подушку. Брюнет склонил голову набок, широко раскрыв карие глаза и глядя на него. – Ты что делаешь? – Я читал, что это может облегчить головную боль, заставляя тело вырабатывать окситоцин, – хрипло ответил он, положив руку на затылок Дазая и прижав их лбы друг к другу. – Посмотри мне в глаза. Брюнет повинуется, осторожно подвинувшись, чтобы тоже лечь на бок. Словно так и нужно, другая рука Чуи легла на его тонкую талию, притягивая ближе к себе, а рука Дазая легла ему на спину. Они отдыхали так долгое мгновение, зрительный контакт едва прерывался морганием. Он задавался вопросом, что Дазай может видеть из того минимума зрения, которым он сейчас обладал – Лучше? – тихо спросил Чуя словно после нескольких часов молчания. – Лучше, – подтвердил Дазай. Склонив голову набок, он прикоснулся губами к ладони Чуи, накрывающей его щеку, втягивая большой палец в рот. – Больше. Вздохнув, Чуя перевернул Дазая на спину и забрался на него сверху. Чувствуя взгляд карих глаз, он потянул на себя пояс, сдерживающий кимоно, и, наклонившись, поцеловал его в бледную шею.***
Когда опустился занавес ночи, нынешний напарник Дазая, наконец, посетил его. Как и положено, он пришёл только после того, как офисная работа была завершена. Мужчина тихо вошёл и молча опустился на колени на татами перед футоном, его глаза сверлили дыры в глазах Дазая. В любое другое время Чуя знал, что Дазай отпустил бы умный комментарий по этому поводу, но на этот раз он смотрел в ответ так же серьёзно, карие глаза фокусировались на том немногом, что они могли видеть. Это был их способ общения, поэтому Чуя не беспокоил их лишним шумом, сидя спиной к стене позади Дазая и глядя в окно. Через пятнадцать минут, почти не моргая, Куникида наконец пошевелился, поднялся со своего сэйдза и присел на корточки перед Дазаем, сжимая его плечи обеими руками. – Дазай Осаму, – сказал он тихим голосом, серьёзным с явным оттенком печали. Там была также гордость, благодарность и так много других вещей, которые не могут быть выражены словами из-за того, насколько они хрупки. – Куникида Доппо, – ответил Дазай, и улыбка наконец тронула его губы. Он поднял руку, чтобы положить её на широкое плечо, но промахнулся и вместо этого ударил его в грудь. Он осторожно протянул её вверх, пока она не легла туда, куда он хотел, и сжал. Глаза Куникиды блеснули, когда он вгляделся в лицо Дазая. Когда он нашёл то, что искал, выражение его лица стало жёстче, и он кивнул. – Ты хорошо справился, – сорвалось с его губ, обычно лишённых всяких эмоций, и это заставило улыбку на лице Дазая стать шире. – Ты тоже. Похоже, у Куникиды был свой собственный способ общения с этим ходячим парадоксом, как и у Чуи. Существовала тысяча невысказанных слов, целый другой мир между ними, в который Чуя не был посвящён. Все их слова были полны подтекста и тайного смысла, и он был беспомощен в попытках распутать узлы этого детективного дуэта. Это предназначено не для него. Возможно... только возможно. Этот человек мог любить Дазая так же сильно, как и Чуя. Когда мужчина уже стоял в дверях, держась за ручку, и готов был уйти, Чуя подошёл к нему, протягивая письмо, которое Дазай написал с его помощью прошлой ночью. В этот момент Чуя подумал, что ему не нужны глаза, чтобы увидеть, как внутри Куникиды что-то сломалось. Шума слов, оставшихся невысказанными между двумя детективами, было достаточно, чтобы оглушить его.***
Полночь неуклонно приближалась, пока они ждали последнего гостя. Чуя сел на футон, заменив подушку своими коленями. Дазай дремал последние несколько часов, морщась от боли, когда он бодрствовал, а не спал. Он по-прежнему отказывался от обезболивающих. Занавеска затрепетала от дуновения особенно сильного ветра из открытого окна, и Чуя увидел улыбку на лице Дазая в тот же самый момент, когда он почувствовал присутствие другого человека в комнате. – Привет, Акутагава-кун. Последовавший за этим кашель был ему вместо ответа. Член Портовой мафии вошёл сквозь поток лунного света, словно крадущийся хищник, а Расёмон беспокойно покачивал пальто. Он бросил на стол маленький букет цветов; изящный почерк открытки, трепетавшей возле ноги Чуи, он легко определил, как принадлежащий Хироцу. – Ты умираешь, – произнёс он прямо, без всяких колебаний, ожидая только подтверждения своих слов. – Так и есть, – Дазай беззаботно рассмеялся, выдыхая. Порыв ветра пронёсся мимо них, и прямо над головой Дазая в пол вонзился красный шип. Чувствуя, как закипает кровь, Чуя прищурил глаза, как будто спрашивая сопляка, какого хрена он творит в его же комнате. Они оба знали, кто победит в битве невероятной боевой мощи. Но черноволосый мужчина не обратил на него внимания. Вместо этого Акутагава уставился на Дазая диким звериным взглядом и зарычал. – Как ты мог? – тихо спросил он. И это пронзило Дазая насквозь, хотя он и не показывал этого; в его голосе слышны слои боли, отрицания и разбитых надежд. Он не станет извиняться за то, что сделал с этим ребёнком. Он поступил правильно, вырастив из Акутагавы человека, способного стоять на ногах среди насилия, олицетворением которого была Портовая мафия. Даже если всё, что он получил взамен, была холодная ненависть, пусть так и будет. Но Дазай знал, что это не совсем так. Где-то по пути он, должно быть, сделал что-то не так, не сумел взрастить ненависть в Акутагаве так, как Мори взрастил в нём самом, и по случайной ошибке позволил ей развиться в восхищение и ещё одно чувство, в котором он не мог признаться даже самому себе. Поэтому он сказал, что мог. – Акутагава-кун. Спасибо, что навестил меня. – И сказал это честно. Расёмон перестал извиваться, когда эти слова повисли в воздухе. Даже Чуя казался шокированным этим нехарактерным для него заявлением, искренние слова с его губ звучали так же чуждо, как если бы дерево проросло из огня. Позже он всё скинет на помутнение рассудка от боли приближающейся смерти, но на самом деле его чувства были настоящими. Акутагава снова закашлялся, на этот раз почему-то более влажно и болезненно, как будто слёзы, которые он не мог пролить, стекали по его горлу расплавленной лавой. Щёлкнув языком, он вышел из комнаты через окно, используя Расёмон как абордажный крюк. Оба обитателя комнаты остались наедине с тишиной полумесяца. Ни один из них не мог забыть тяжёлую печаль и отчаяние, прорвавшиеся сквозь защиту Акутагавы, когда он сбежал из комнаты. – Чуя... – тихо сказал Дазай, глядя в окно, из которого только что вышел Акутагава. – Ага, – ответил он на невысказанную просьбу, расчёсывая пальцами чёлку Дазая и не отводя взгляда от открытого окна. – Разбираться с твоим беспорядком всегда было моей специальностью, помнишь?***
– Ты слеп, как крот, у тебя головная боль размером с твоё эго, опухоль размером с мяч для гольфа в голове, ты скорее мёртв, чем жив, а я всё ещё не могу победить тебя в реслинге?! – Теперь тебе придётся жить с этим позором вечно, Чуя! Я назову это проклятием большого пальца! – Дазай высокомерно рассмеялся над ревущим недоверием Чуи, удобно располагаясь на его коленях. – Ты абсурдный. Всё это абсурдно, – он застонал, потерев лицо ладонью, в то время как другая рука потянулась к щеке другого мужчины, чтобы ущипнуть его. – Хм... А если я просто буду лежать здесь и не убегу, когда ты меня прикончишь, это будет считаться самоубийством? – задумчиво произнёс Дазай, не сопротивляясь прикосновениям к щеке. – Ты должен радоваться этому, грёбанный суицидник, – вздохнул Чуя. – Так и есть, – он ухмыльнулся. – Хотя я покончу с собой без компании прекрасной леди, какая пустая трата жизни. – Ни одна приличная леди не захочет умереть с тобой, – Чуя фыркнул, натягивая одеяло и укрывая им Дазая, убедившись, что холодный октябрьский воздух не в силах пробраться к его телу. Прежде чем он успел отдёрнуть руки, Дазай поймал одну из них. Не говоря ни слова, Чуя позволил ему поднять руку и прижать свою ладонь к его щеке. Он закрыл карие глаза с умиротворённым выражением, когда Чуя огладил большим пальцем его скулы. Вытянувшись вперёд, Чуя наклонился и зарылся лицом в каштановые волосы Дазая, делая глубокий вдох. Он попытался отогнать навязчивую мысль, что это последний раз, когда он может так делать. – Эй, Чуя? – тихо прошептал Дазай в пространство между губами и шеей Чуи. – Когда я умру, ты будешь скучать по мне? – Не-а. Я буду счастлив, что у меня в волосах стало на одного паразита меньше. Если бы я мог оживить Эйса, чтобы он заболел раком и умер ужасной смертью, тогда моя жизнь вообще удалась бы, – грубо ответил он, и в его голосе явно слышалась ложь. Дазай усмехнулся. – Знаешь, я думаю, что был бы доволен и этим. Но теперь, когда всё действительно подходит к концу, я понимаю, что существует ещё так много вещей, которые я хотел бы сделать, – пробормотал Дазай, находясь в мягком спокойствии, окутавшем их. – Не могу поверить, что говорю это, но... мне бы хотелось, чтобы у меня было чуть больше времени. Грудь Чуи сжалась, когда он услышал эти слова. Это было больно, так больно, что его лёгкие, отчаянно пытающиеся впустить воздух в кровь, принесли ещё большую агонию. Это как горящие угли, выброшенные прямо в поток его крови. Он снова поднял лицо и увидел, какое безмятежное выражение было у Дазая, и это почти убило его. Но он подавил эти чувства, раздавил их ногами, чтобы они не вырвались наружу, ничего, кроме лёгкого напряжения в уголках его глаз и скрежета зубов на долю секунды, прежде чем он снова открыл рот, чтобы задать вопрос. – И чего бы ты хотел? – Ах да... мне бы очень хотелось, чтобы Ацуши и Акутагава повзрослели и наконец-то смогли терпеть друг друга, – он усмехнулся. – Это займёт много лет, но я уверен, что в конце концов они начнут заботиться друг о друге. Затем, мне бы хотелось, чтобы Кёка-чан открылась ещё больше. Она всё ещё измучена своим прошлым, но я знаю, что каждый в результате проникнет в её сердце. Чуя хмыкнул, услышав эти слова. – Что ещё? – спросил он, перехватив руку Дазая и прижав прохладную ладонь к своей щеке. – Я хочу снова увидеть Анго. Тонкие брови нахмурились, когда он услышал это. Он вспомнил экстравагантный букет цветов на их пороге, и имя, написанное на карточке. – Сакагучи Анго? Парня, у которого даже не хватило духу встретиться с тобой лицом к лицу? – М-м-м... я все ещё не могу простить ему то, что он сделал, и, вероятно, никогда не смогу, – Дазай замолчал, ища глазами Чую. – Но я скучаю по нему, как другу. Чуя крепко зажмурился и подавил желание разрыдаться, замолчав на мгновение, прежде чем кивнуть, склонив голову набок, чтобы запечатлеть маленькие поцелуи на запястье Дазая. – Что потом? – А потом я хочу снова встретить рассвет на пляже, я хочу поддержать Агентство, и я хочу... я хочу... – он замолчал, на мгновение закрыв глаза, слышно было лишь его дыхание. Рыжеволосый парень видел достаточно, чтобы распознать ещё один эпизод афазии. Чуя сжал руку на своей щеке, молча, терпеливо ожидая, пока карие глаза снова не открылись, сияющие, словно звёзды на небосводе, и это сломало что-то в нём, что-то, о существовании чего он даже не подозревал. – Чуя... – мягким голосом пробормотал он. – Да... у тебя есть я, Дазай, – прошептал он в кожу под своими губами. Повернув руку Дазая, он решительно поцеловал костяшки пальцев, словно пытаясь выжечь собственный след на его коже. Улыбка, украсившая лицо Дазая, была чем-то настоящим и прекрасным. Чуя не видел такого столько лет после погружения во тьму, имя которой – Портовая мафия. – Скажи это, – попросил Дазай, уткнувшись носом в бедро Чуи под его щекой. Чуя опустил руку, которой он держал ладонь Дазая. Теперь он ласкал ею лицо Дазая, наклонившись вперёд, чтобы поцеловать брюнета в висок и прошептать: прерывисто дыша, грубо, искренне. – Я люблю тебя. Это был первый раз, когда он произнёс эти слова вслух, такие маленькие и незначительные, но такие сильные. Они оставалась парить в холодных ночах, где существовали только они двое, глядя на смерть плечом к плечу. Дазай не упустил ни единого смысла, заключённого всего в трёх словах. Это жестоко, что Дазай заставил его сказать это сейчас. Но Чуя решил, что он может быть честным, хотя бы в этот момент. – Пора, – сказал ему Дазай с мирной улыбкой. Сглотнув, Чуя кивнул, вытаскивая шприц, который был у него в кармане весь день. У него не было права колебаться, он знал это, и всё же, когда он держал кончик иглы у сгиба локтя Дазая, он не мог заставить себя нажать на поршень. Последствия медленно убивали его, душили Чую мыслью о пустых карих глазах. Но тут чужая рука осторожно обхватила его запястье, не заставляя нажать, а просто удерживая. – Чуя. Ты сам сказал, что будешь тем, кто убьёт меня, – произнёс Дазай, сжимая его запястье. Чуя кивнул, не доверяя своему голосу, который наверняка сломался бы, если бы он сейчас попытался заговорить. Интересно, видит ли Дазай те части его тела, с которых каждую чёртову секунду сдирают кожу? Закрыв глаза, Чуя успокоил себя глубоким вздохом, возвращая то спокойствие, которое он смог в себе собрать. Когда он открыл глаза, это был твёрдый сапфир, который не дрогнул, когда они смотрели в карие. Дазай улыбнулся, увидев это, и отпустил запястье, рука лежала на простынях, язык тела расскажет о том, что никакой борьбы не будет. Карие глаза закрылись, когда шприц пронзил его кожу и вошёл в вену. Никакой реакции не последовало, если не считать мерцания его глаз под тонкими веками, даже когда содержимое было полностью введено в кровь. – Ну вот, – пробормотал Чуя, опуская шприц, ставший теперь бесполезным. – Скоро всё закончится. Чуя отстранился и заметил, что Дазай закрыл глаза, глубоко дыша. Когда холодные тиски страха до боли сжали его (он умер, он умер, господиблятьбожеонумер), глаза Дазая распахнулись и встретились с его собственными. Это было так, будто всё исчезло, как будто ничто другое не имело никакого значения. Его плечи больше не были напряжены бременем жизни, его глаза были ясны от слоёв ненужной бравады, которую он сам же и поднял. Был только Дазай, тот самый, по которому он так давно скучал. Тот, кто будет держать его за руку, когда мир окажется слишком жестоким, чтобы быть храбрым в одиночку. (Дазай, которого он видел лишь краем глаза, просвечивающий сквозь маску, которую он носил, защищая себя от тьмы и боли Портовой мафии.) – Я тоже, знаешь ли, – тихо сказал он. Мягко улыбаясь, Чуя убрал непослушные кудри с лица Дазая, заправил их за ухо и погладил его лицо. – Эй, Чуя? – теперь его голос звучал невнятно, как будто его сморил сон. Начинается. В Чуе нарастал ужас. – Да? – Как я справился? Чуя моргнул, не понимая вопроса. Но Дазай тихонько рассмеялся на остатках дыхания, которое ещё оставалось в его лёгких. Он как будто издевался: «да уж, ты так же тупишь, как и всегда». Чуя притворился, что хмурится, и легко щёлкнул Дазая по лбу, не причиняя боль, просто давая выход своему чувству раздражения. – Что ты имеешь в виду? – Я был... хорошим человеком? Глаза Чуи расширились, когда он услышал вопрос, сорвавшийся с губ Дазая. Когда он смотрел в карие глаза, он мог видеть лёгкий привкус отчаяния, следующим за ним по пятам. По какой-то причине это было важно, важнее всего, что Дазай когда-либо говорил или, наоборот, никогда не говорил ему. (Почему? Может, у него никогда не будет ответа.) – …Да. Ты всегда был королевской занозой в заднице и генералом мудаков, но... спроси любого, и они скажут тебе, что ты хорош, так или... – Не они, – Дазай прервал его, едва заметно покачав головой, и это было единственное, на что у него ещё оставались силы. – Ты. Что ты теперь обо мне думаешь? – Ты молодец, – сказал Чуя онемевшим языком, прижимая свою руку к Дазаю, словно желая оставить отпечаток на его щеке. – Ты хороший человек, Дазай. – Это хорошо, – прошептал Дазай дрожащим голосом, когда его веки опустились в изнеможении. – Я очень рад. – Спокойной ночи, Дазай. Увидимся утром, – Чуя нежно провёл рукой по каштановым волосам, осторожно перебирая прядь за прядью. Его рука слабо дёрнула Чую за край рубашки, опустив его ниже, чтобы парень смог обнять его стройные плечи. Дазай опустил руку и с довольным вздохом лёг обратно. Он закрыл глаза без страха, принимая смерть так же легко, как дышал. Чуя прижал его безвольную руку к своей щеке, крепче сжимая его ладонь, пока не понял, что другой человек заснул. Так всё и закончится, значит? Дазай больше не проснётся. Зажмурившись, Чуя наклонил голову вперёд и прижался лбом к лбу Дазая, несмотря на то, что его спина взвоет от напряжения, если он надолго застынет в таком положении. Одна его рука легонько прижалась к груди Дазая чуть выше сердца. Каждый удар – утешение, что ещё не время, ещё немного времени, пожалуйста. Чуя синхронизировал своё дыхание с дыханием Дазая, вдыхая и выдыхая в тандеме, считая каждый вдох до последнего. Он старался не думать о жизни в мире, где у него больше не будет человека, которому он доверял свою жизнь снова и снова, пока это не стало его второй натурой; его второй половины, которая на его глазах выросла из маленького мальчика с затравленными глазами в мужчину, каким он видел его сейчас. (Такого хорошего.) Завтра взойдёт солнце, подует ветер, но Дазай больше не будет свидетелем этого. Лёгкие Чуи горят от недостатка кислорода, и мир рушится.
