sex n' drugs

      Тяжёлую ношу неспешного развития отношений Куроо ощущал как нельзя часто, сильно и безуспешно пытался игнорировать. Хотя ему все ещё непривычно было даже и думать о том, что вот уже почти всю жизнь они друг друга знают, а вот только недавно огласили о своих отношениях на весь университет. Конечно, они это согласовали и сразу же выставили рамки, но ощущение завидных взглядов только подсластило их смелый шаг, когда блондин поцеловал его прямо в холле и прильнул в его руках ближе. Создавалось чувство особенности, которое выделяло его из толпы студентов, когда он даже просто стоял в столовой и разговаривал с кем-то, обращая к себе внимание не только тем, что к его боку сонно прижимался Кенма, которого он мягко гладил по волосам.       Но с признанием в своей ориентации у него… Ничего не изменилось. Словно все и так знали о том, что грозный староста биохимического факультета на самом деле просто души не чает в тихом художнике с верхних этажей. Кто-то даже на полном серьёзе проиграл большие деньги из-за этого. Но теперь просто теперь в его компании появилось ещё больше шуток и уже их любимое: «Смотри, твой котёнок идёт!» Тогда Куроо реагировал незамедлительно, вытягивая шею и хищным взглядом анализируя толпу на наличие светлой макушки, недовольно толкая очередного «шутника».       Вышеназванным прозвищем окрестил Кенму не сам Куроо, к слову говоря. Они всё так же звали друг друга по фамилии, пытаясь избегать «сладких» кличек, которые одинаково сильно вызывали у них рвотные позывы. Хотя они честно пытались неделю звать друг друга различными животными, но доходило до того, что Кенму называли тушканчиком, а Куроо морским огурцом. Зато теперь заслышав в коридоре пискливое «коть» или «заюш», то студентов разрывало от рвущегося хохота.       Но вернёмся к одиночеству. Точнее, к факту того, что Куроо пытается меняться и не спешить, как он привык. Им обоим неизвестно понятие настоящих серьёзных гомосексуальных отношений, когда прощальные поцелуи перед первыми парами — более, чем норма. Поэтому они крепко держались друг за друга, медленно проходя это испытание. Вот они договорились ходить на обед обязательно вместе, рассказывая, что произошло и какие у кого планы на вечер. Вот Кенма с усталым видом подставляет своё личико под град поцелуев своего парня, который до безумия горд тем, что любовь его жизни успешно закрыла сессию и они вместе смогут куда-то выбраться. Вот они снова стоят в обнимку в коридоре просто потому, что Куроо — тактильный и требующий постоянной поддержки энергетический вампир, который будет вечность высказывать всё своё недовольство после пар истории, пока Козуме утешительно будет гладить его по спине, соглашаясь со всеми проклятиями. А вот их единожды застукали в каком-то уголке на вечеринке, когда они конец концом смогли уединиться и разрешить друг другу немного больше секундных поцелуев.       После того случая, Куроо ещё неделю ходил злым и демонстративно игнорировал Бокуто, который их и застукал, да и к тому же успев сфотографировать то, как красиво прогнулся в пояснице восседающий на коленях экс-капитана Кенма. Все копии были удалены под чётким строгим взглядом самого Куроо и контрольно проверены Кенмой. Но только после того, как Бокуто в извинениях отправил это фото самому брюнету.       Теперь у Куроо есть любимая фотография. Надёжно спрятана в папках между фотографиями конспектов за первый курс. Так, что если не знать, какое сокровище спрятано, никто эту фотографию никогда не найдёт.       И самому Тетсуро жутко за его извращённые замашки, когда, словно старый курильщик в желании затянуться, он при любом стрессе открывает это фото и просто смотрит, голодно вспоминая те ощущения. Как его пьяное тело толкнуло в мягкое вельветовое кресло на первом этаже, где почти никого не было. Как он глубоко дышал, всматриваясь в сумерки, и слабо-слабо различал хоть какой-то силуэт.       Но его он заметил сразу.       До сих пор остаётся тайной, почему Кенма последовал за ним и беззвучно устроился на его коленях, тут же наклоняясь с глубоким поцелуем. Возможно, тогда сыграл градус алкоголя в их крови, который расслаблял и выбивал любые мысли, переключая на автономный режим, когда желания и возможности побеждали здравый рассудок. Но факт остаётся фактом. Острые коленки упирались ему в рёбра, сжимая крепкие бока; вечно холодные руки туда-сюда скользили по шее и плечам, зарывались и оттягивали спутанные волосы. В руках Куроо было любимое тело: худощавое, скрытое слоем широкой толстовки, под которой теплилась нежная кожа. Пальцы пересчитывали его позвонки, спускались по грудной клетке, и совсем бесстыдно задирали тёмную ткань, открывая взору впалый живот и мужскую грудь…       — Куроо. — Парень вздрогнул, возвращаясь в реальность, и быстро заморгал. Точно. Сегодня вечер пятницы, а завтра у них занятия, якобы отработка за внеплановые выходные по техническим причинам. Кенма сидит на своей кровати уже в пижаме, сонно моргает, и указывает на дверь: — Ванная освободилась.       Тетсуро растеряно кивает, подрываясь с места, и, захватив своё полотенце, моментально влетает в ванную комнату, захлопнув за собой двери. Проблема их планировки комнат заключалась в наличии при каждой комнате своего помещения с небольшой душевой кабинкой и раковиной с унитазом. Не назвать это ванной, ибо брюнету было даже развернуться тяжело, но факт оставался фактом. Куроо смотрит вниз и тяжело вздыхает от вида топорщащихся штанов в области паха. Кенма не мог не увидеть этого; может, поэтому брюнета и выгнали сразу же под холодный душ. Охладевшие вспотевшие руки широко гладят лицо, заглушая громкий усталый стон.       Надо с этим что-то делать.       Заглушать желание ледяным душем не хотелось от слова «совсем», поэтому коллективно с зачатками здравого разума было принято решение справиться с этой проблемой как положено. Воровато карие глаза бросают взгляд за спину, откидывая бредовую идею о наличии рентгеновского зрения у Кенмы, и двумя движениями он полностью снимает с себя одежду. Мышцы, сохранившиеся ещё со школьных годов, тонко сокращаются и, скользнувший из щели внизу двери, ветерок лижет его тело неприятной прохладой, оставляя после себя одинокие мурашки. Чёрт побери, он чувствует себя глупым подростком, которого могут застукать родители…       Но Куроо смотрит в зеркало. Прямо на своё отражение, встречаясь со своим же, блядь, неузнаваемым взглядом, полное мутного голода и азарта сделать это. Как он слышал от других, как он видел в тех порнофильмах, как его разум это себе представлял. Аккурат своим фантазиям, его рука находит своё место под подрагивающим кадыком, сжимая длинные пальцы чуть-чуть сильнее. Да, прямо на его слабое место. Горячая ладонь гладит и сжимает нагревающуюся кожу, и из его ноздрей сопит тяжёлый выдох. Но тёмные глаза продолжают чётко смотреть на себя. Чётко на смуглую кожу, напряжённые под ней мышцы…       На то, как вторая рука беспорядочной змеёй ползает по его торсу. Щекочет рёбра, заставляет крепкий пресс поджаться и истеричной мыслей вспомнить, чтобы включить воду в душевой, дабы его никто не услышал. Даже он сам. Не услышал, как он гортанно мычит, освобождая свою шею и резко прикасаясь к члену. Чересчур дерзко и желанно, что всё ещё остаётся ощущение удушения, когда тяжёлый ком едва ли скатывает по сухой глотке. Пальцы сжимаются на головке, раскатывая между пальцами и по всей длине выступающую смазку. Его тело делает слишком много движений, слишком бурно реагирует, соприкасаясь с холодным кафелем, когда сверху огорошивает адским душем.       Он заглушает себя как может. Набирает и долго держит между щеками воду, зажимает свои же губы рукой, до болезненного металлического привкуса крови закусывает губу. А под веками фейерверки. И Кенма, чёрт возьми. Тот самый, немного под градусом, который точно бы вытянул свои слишком идеальные губы в снисходительной улыбке, видя, как сейчас корчится Куроо. Но сознание рисует лучше. Тот самый Кенма глядит снизу вверх, бойко дёргает бровью и прикасается слишком идеальными губами к головке. Движется также быстро и резко, как это сейчас делает рука. Чертит языком линии выступающих венок, берёт ещё глубже, что коленки подкашиваются, и он сам уже толкается в чужой рот свой кулак.       Так слишком идеально, что Куроо развязно стонет, убрав руку. Вода мощным потоком вливается в его глотку, снова пытается заглушить этот слишком грязный и неправильный звук.       — Двери так и не научился закрывать. — Он мечтал и молился, чтобы это было лишь его фантазия. Всего-лишь воображение, которое дорисовало приоткрытые напротив двери, а в них, скрестив руки, стоит сам Козуме. Испорченная фантазия воздержанием, накормленная быстрой дрочкой на образ пьяного возлюбленного и подначивающая предположительно дремлющим Кенмой.       Вот именно, что предположительно…       Кенма неловко вздыхает, опуская взгляд в смущении, когда понимает, что увидел то, что не должен был. Возбуждённый Куроо смотрел на него из-под опущенных век так мутно, что, возможно, его мозг сейчас даже и не понял, что случилось. Он может физически ощущать эту тяжёлую ношу и ему до безумия стыдно продолжать стоять в проходе двери, пока Куроо быстро смывает белесую жидкость со своей руки и оборачивается в полотенце. «Что хотел?» — голос охрипший и тихий, заставляет взыскать прощения всех божеств и возможности отмотать время назад.       — Тебе там звонила куратор.…Я не хотел поднимать, так что решил тебе сказать сразу. — Парень сжимает руки в кулачки, отпуская это происшествие на задний план, и спокойно поднимает взгляд на Куроо, с неловким смешком произнося: — Я так и думал, что ты не закрыл двери.       — Это называется вуайеризм, — тихо цокает Тетсуро, обтираясь вторым полотенцем и оставляя его мокрой тряпкой у себя на голове. Лучшее, что он может сейчас сделать, дабы избежать ещё одной волны смущения и той самой фразы — выйти и перезвонить куратору. Но вместо этого он становится высокой стеной в дверях и внимательно глядит в золотистые глаза: — Не знал, что у такого миленького котёнка такие своеобразные фетиши.       — Не знал, что у моего морского огурца, — он видит, как Кенма придушил в себе тихий смешок, — замашки эксгибиционизма. Получение удовольствия от мыслей, что тебя могут застукать…. Интересный выбор, Куроо.       «Тот самый Кенма глядит снизу вверх, бойко дёргает бровью и…» Да, именно это он сейчас и делает. Смело запрокинул голову, с его волос падает резинка и отросшие пасма золотыми прядями спадают по худым плечам, а глаза не отрывают решительного и говорящего самого за себя взгляда. И он совсем не вздрагивает, когда Куроо наклоняется так низко, пыша теплом, что губы сами приоткрываются, подстраиваясь под нахлынувшие поцелуи. Короткие, несвязные, после каждого второго карие глаза внимают по всему лицу, запоминая каждую частичку любимого лица.       Но они отстраняются друг от друга. Одновременно отходят, серьёзно глядя друг на друга, и кивают. Рано заходить дальше. Они знают друг друга почти всю жизнь, знают историю каждой царапины или шрама. Знают, где сокрыты самые ужасающие комплексы друг друга и почему им не нужно помогать преодолеть их. Но они всё ещё чувствуют себя друзьями детства, почти братьями. Им предстоит узнать о своей половинке ещё слишком много, чтобы переступать эту черту.