Heroes just for one day

***

      В какой-то момент мне сорвало крышу.       После того, как Сэма увезли «на лечение», что, по сути, являлось билетом в один конец, ни одна ночь не проходила у меня спокойно. Я вздрагивал от малейшего шороха, потерял аппетит, а на вопросы матери, какого чёрта со мной творится – говорил, что выпускной класс - большая нагрузка в школе.       Но я не мог нормально заниматься, не мог сосредоточиться на нормативах. Я ходил тенью по коридорам, стараясь избегать любого зрительного контакта, понимая, что, наверное, тем самым ещё больше привлекаю к себе внимание. Что лучше бы наоборот пытаться влиться в общую компанию, смеяться вместе с ними, делая вид, что мальчика по имени Сэм Харди никогда и не существовало. И что тысячи, сотни тысячи таких мальчиков, как Сэм, тоже не существует в этом мире. Но я просто не мог. Казалось, если я попытаюсь это сделать, я просто рассыплюсь на миллион пылинок, развеваясь по ветру. Превращаясь в ничто.       Естественно, я не принял предложение Беверли.       После всего, что произошло, в воздухе стойко ощущалось всеобщее напряжение. Все были в курсе происходящего, но каждый вёл себя так, будто знать не знает о том, какой пиздец творится прямо перед нашими глазами.       К себе я не прикасался, потому что каждый раз всё бы закончилось одним и тем же – у меня не получилось бы кончить, не думай я о парне. Какой-то замкнутый круг.       Силуэт мужского тела роковой тенью нависал надо мной, каждый раз, когда хотелось сжать рукой посильнее, на пике, когда до оргазма оставалось несколько минут, а тело вздрагивало от сладкого предвкушения. Которое, конечно же, не наступало, потому что мозг просыпался в последний момент, не думая о том, что я сдохну, если продолжу в таком духе.       Мне казалось, что не только я был встревоженным. Все казались нервными вокруг, ещё больше, чем обычно. Дёрганными, агрессивными, и я не знал, было ли это связано с последними событиями, но в моём случае я просто не мог перестать думать об этом.       Единственные люди, которые вели себя точно так же – это футболисты. Вот кому было похуй на весь происходящий пиздец. Наверное, потому, что они были частичной причиной этого пиздеца. Им-то чего париться. От всей этой «пидорской темы», как они её окрестили, они хотели держаться подальше и если обсуждали это, только в контексте шуток. В их стиле - убогих, несмешных и очень избитых.       В общей столовой вокруг их шайки всегда собиралось много людей, и всегда они будто заполняли собой всё пространство – громко говорили, смеялись во весь голос, толкались шутки ради, бросались едой, и это так типично. Весь мир крутится вокруг них, а остальные сделайте, пожалуйста, паузу и потерпите. Сейчас развлекаются золотые детки.       Я видел, как рядом с Джеком, тем придурком, который тупо пошутил на вечеринке, стоял Стэн Урис. Со стороны казалось, будто между ними не было никакой напряжённости или неловкости. Они о чём-то разговаривали, и Стэн расслабленно дружелюбно улыбался Джеку. И я просто не понимал, какого хуя вообще происходит в этом мире.       Это не моё дело. Просто забей.       Стэн пересекается со мной взглядом, и на секунду улыбка замирает на его устах. Но он быстро берёт себя в руки, делает лёгкий кивок и отворачивается от меня, возвращая внимание на свою компашку.       И мне наорать на кого-то хочется из-за этой несправедливости.       Всё, что было на вечеринке кажется таким неважным, будто те его слова мне просто померещились.       Я встаю со своего стола, не съедая и половины, делаю вид, что всё заебись, но внутри пульсирует какая-то невысказанная агрессия, злоба, которая разрастается с каждым днём. С каждым лицемерным лицом, которое я знал, не было таким уж лицемерным. Просто так сложились обстоятельства. Неправильное место, неправильное время. И ебанутые люди.       Я уже сбился со счёта, в какой раз мою руки в уборной. Просто тру их так сильно, будто кожу ебаную хочу содрать, но ничего из этого не приносит облегчения. Хотя физический дискомфорт на секундочку и отвлекает от дурацких мыслей, перетягивает одеяло внимания на себя. Супер.       Мало мне проблем – дверь открывается, и буквально спустя пять минут после того, как я свалил со столовой, в мужской туалет заходит Ричи Тозиер.       Я незаметно краем глаза оглядываюсь по сторонам – больше здесь никого нет, и странное волнение затопляет грудь.       Я тупо пялюсь в раковину, будто в жизни ничего интереснее не видел, и надеюсь, что у него тоже хватит мозгов просто промолчать. Будет гораздо легче, если мы и дальше будем продолжать негласный нейтралитет между нами. Меня эта безопасная молчанка вполне устраивает.       — Я видел твоё лицо в столовой. Выглядело, будто тебе не терпелось вломить кому-то.       Видимо, мозгов не хватило.       — Не понимаю, о чём ты говоришь. С чего бы мне бить кого-то?       Столько причин.       Ричи облокачивается о подоконник, и его глаза медленно поднимаются снизу-верх. Заставляя меня тревожно сглотнуть слюну. Ему врать в лицо пиздец как сложно.       Ему-то что нужно?       Внезапно мне так захотелось, чтобы сюда кто-то вошёл, прервал наш тет-а-тет. Ричи просто крутит в руках пачку сигарет, но, естественно, здесь он курить не станет. Он зашёл просто, чтобы сказать мне то, что я и так знаю?       — Сколько парней ты втихаря потрахиваешь, Эдди?       Мои пальцы останавливаются, и на секунду в помещении зависает мёртвая тишина. Только вода с тихим журчанием льётся с краника. Что?       — О чём ты? – голос вроде не дрожит.       — Не играй в невинного. Скольких парней ты уже имел? Или о скольких парнях ты уже фантазировал? Не думал об этом?       Меня будто за горло сжала невидимая рука, а во рту ебаная пустыня Сахара. Я перевожу на него взгляд и чувствую, как сердце ёкнуло в груди, с усилием раскачивая кровь. Пугливо подскакивая к горлу.       Это тот момент, когда вся моя грёбанная жизнь словно промелькнула перед глазами. Это тот момент, когда я не имею права облажаться. Мне нужно что-то сказать. Что-то, что отведёт от меня подозрения.       — Я не понимаю, о чём ты. Если у тебя недотрах, Тозиер, то не мои проблемы, что тебе везде мерещатся такие, как ты.       Я буквально вижу, как меняется выражение его лица. Его губы чуть дрогнули, а мне самому себе хочется врезать от того, какая грязь льётся с моего рта.       Но у меня нет выбора. Мне не из чего выбирать.       Неужели он не понимает? Я так рассчитываю, что он понимает, почему я говорю это.       Теперь Ричи смотрит на меня серьёзно, без насмешки, и мне так неловко от такого его взгляда.       Я хотел его задеть, чтобы он не сделал это первым. Но сейчас чувствую, что он будто пробивает мне грудь насквозь этим взглядом.       — Ну-ну.       Он подходит ближе, поравнявшись со мной ростом. Я отмечаю, что парень выше меня всего на пару сантиметров, но от него исходит такая сила, такая уверенность, что я чувствую себя букашкой на его фоне. Это очень ненавистное мне чувство. Я очень устал от этого чувства.       — Мы не друзья, но хочешь дружеский совет?       Я молчу и глаз с него не свожу. Нихуя мне от него не нужно, мне хочется, чтобы он ушёл, позволяя мне в своё удовольствие корить себя за то, какой я еблан.       Но он и не ждет моего разрешения.       — Останься наедине с собой, закройся в комнате, например, и передёрни на то, что тебя возбуждает сильнее всего. Только не загоняй себя под какие-то рамки, только потому, что так нужно. Подумай честно о чём-то. Или ком-то. Результат тебя удивит.       Моё тело будто вибрирует рядом с ним, я никогда не видел его так близко. Его большие, чёрные глаза проходятся по моему лицу, заставляя кожу едва ли не покалываться в тех местах, куда он пялится.       Только когда он разрывает этот зрительный контакт, выходит из уборной, только тогда я разрешаю себе глубоко выдохнуть.

***

      Поэтому в вечер, когда должна была состояться вечеринка Марш, произошёл самый импульсивный и необъяснимый поступок из всех, что я делал.       Я тихо отворил дверь дома, чтобы незаметно подняться к себе в спальню, как на кухне увидел родителей.       Они о чём-то перешёптывались, разговаривали о своём, не подозревая о моём присутствии. Мама мыла посуду, а отец стоял рядом, облокотившись на кухонную тумбу. Он помогал ей вытирать посуду, пока она внимательно его слушала и параллельно убирала со стола.       Они выглядели нормально. Были совершенно нормальной, обычной семьёй, и от этого зрелища мне хотелось закричать.       Отец что-то говорит ей, и мама смеётся – наверное, произошёл какой-то забавный случай на работе, и это так необычно. Видеть, что они могут вести себя, как спокойные адекватные люди. Почему со мной они никогда не открывали подобную сторону себя?       Наши совместные ужины похожи на пытку, а родители на надзирателей, которые следят за тем, чтобы соблюсти все нормы выдуманных стандартов идеальной семьи.       Почему я не могу иметь чего-то подобного?       Я резко разворачиваюсь в обратную сторону, беззвучно захлопываю дверь, и чувствую, как адреналин бабахает в голову, заставляя меня отключить инстинкт самосохранения. Заставляя меня рискнуть.

***

      Я сам не знаю, зачем на это согласился.       Это самая тупая игра в мире.       «Неужели тебе не прикольно пощекотать нервы, Эдди?»       «Все равно никто не узнает».       «Мы же просто веселимся».       Только почему меня трясёт так, будто на расстрел какой-то подписался? И почему я чувствую себя до странного счастливым? Почему сейчас я рад этой вспышке безумия в моей крови, тогда как наутро обязательно пожалею об этом?       Но у меня нет времени подумать лишнюю секунду, потому что Беверли надевает мне на глаза повязку и толкает в спину, направляя к приоткрытой двери.       Я не пью, но как только я оказался на пороге Беверли, с горящими, безумными глазами, как собачонок, который по ошибке первый раз выбежал на дорогу, она тут же без слов взяла меня за руку и увела вглубь её дома. Там, где нас никто не мог услышать.       — Ты здесь в безопасности.       — Чёрта с два, Беверли.       — Все люди здесь проверенные. Это мои старые знакомые, и никто ничего не расскажет, это не в их же интересах. Кроме того, мы же просто зависаем. Видишь, никакой оргии?       Она обводит рукой, указывая на свою гостиную, якобы доказывая – вот мы спокойно себе танцуем, выпиваем, делаем вид, что мы такие из себя натуралы. Но если приглядеться внимательнее, можно увидеть разницу.       Для меня она сразу бросается в лицо, как и любому неискушённому глазу.       Как непривычно близко парень наклоняется к другому парню, чтобы что-то рассказать на ухо.       Как девушка поправляет прядь волос своей подруге, задерживая руку у щеки чуть дольше обычного.       И как плавно в такт медленной музыке одна парочка покачивается, приобнявшись в танце.       У нас попадались и за меньшее, а здесь всё кричит о том, что все мы безумные, если позволяем себе такие вещи. Что мы вообще не думаем о завтрашнем дне. И это так прекрасно, боже.       Беверли даёт мне затянуться ещё разок, и если до этого перед глазами немного плыло, то сейчас я конкретно ощущаю в своей голове лишь пустоту. Тело обмякает, и мне так хочется поверить её словам. Что мы в безопасности. Прям вот довериться по-глупому первый и последний раз. И будь что будет.       Мы стоим с ней на кухне, куда она привела меня с самого начала, и уже полчаса не вылазим отсюда. Курим второй косяк на двоих, и моя первоначальная тревога понемногу сходит на нет. Чувствую себя только родившемся оленем, который делает свои первые самостоятельные шаги. И шатает меня точно также.       Я так благодарен Беверли, что она сейчас рядом. Только благодаря ей я ещё не свалил отсюда в недоумении от того, как безрассудно я поступил. Как мне страшно, но в то же время, как прекрасно волнительно всё, что происходит сейчас.       Я обвожу взглядом всех присутствующих, отмечая про себя, что Ричи среди них нет. Должно быть, действительно всё-таки не решился прийти или опять включил в себе язвительную суку, которая ни во что не верит.       Я не могу его винить. Я отлично понимаю, почему люди сюда пришли. Но и с другой стороны, как никто понимаю тех, кто не решился появиться.       — Я вообще никого не узнаю с нашей школы. Это все твои друзья?       Беверли чуть кашляет – затянулась слишком сильно – и снова оглядывается за своё плечо, на людей, устраивающих в её гостиной настоящий погром.       — Можно и так сказать. Ты удивишься тому, сколько на самом деле подростков, которым некуда деваться. У которых нет дома или которые элементарно боятся выйти на улицу. Этот городок не такой уж маленький. И не такие уж все консервативные, как может показаться на первый взгляд.       Мои губы постоянно сохнут, что приходится их облизывать без конца, и жажда, невыносимая, необъяснимая жажда стучится по стенкам черепа, пытаясь вырваться наружу. Это настолько бессмысленно. И одновременно она объясняет всё.       — Что будет, если один из них настучит на тебя?       Марш улыбается краешком губ, и я отмечаю про себя, что укуренная Беверли прямо очаровательная. Ей на всё похуй, что заразительно расслабляет и тебя. И тот факт, что она собирает у себя всех нас, несмотря на огромный риск, просто чтобы повеселиться, потому что нам некуда больше пойти, заставляет посмотреть на неё по-другому.       — У меня отец полицейский. И он в ус не дует, что я лесбиянка.       Косяк замирает у меня в руке, и глупая, неверящая улыбка растягивается на лице.       — Твой папа коп? Шутишь что ли?       — Это мой приёмный отец. У моего настоящего забрали родительские права, потому что он был сволочью и подонком. Никого и ничего, кроме бутылки, не признавал.       Внезапно, глядя на моё охуевающее лицо, Беверли прыскает и разражается пьяным, неконтролируемым смехом.       — Ну, у тебя и физиономия, Эдди.       Она толкает меня в плечо и забирает из рук бычок, чтобы выбросить. Здесь стоит такой явный запах травки, что голова кружится уже только от этого. И дышать просто нереально.       — Твой отец коп, а ты устраиваешь вечеринки для геев и лесбиянок прямо у него под носом? И я должен нормально на это реагировать?       Беверли продолжает хихикать, но в глубине души мы оба понимаем, что имеем в виду.       Если бы он узнал о ней правду, что было бы?       — Он слишком занят поиском настоящих преступников, Эдс, чтобы обращать внимание на то, как я засматриваюсь на девушек. Кстати, об этом...       Она подходит ко мне ближе, прислоняется плечом к плечу и заговорчески щурит глаза. Мне тут же становится не по себе из-за укоренившегося ощущения, что Беверли как ведьма каким-то образом способна читать мои мысли. Которые сейчас достаточно прямолинейны и не витиеваты в понимании.       За весь вечер она ни разу напрямую не спросила меня, гей ли я. Не думаю, что она должна.       — Ты когда-нибудь играл в «семь минут на небесах»? Может быть, на какой-нибудь из своих супер натуральных вечеринок для настоящих мужиков?       Я сглатываю и неосознанно отхожу на крохотный шаг назад. Во мне медленно начинается просыпаться подозревающий всех и всё Каспбрак.       Одно дело побывать на вечеринке, стоя поодаль ото всех, а другое дело попасться с поличным. Действительно совершать что-то такое, о чём даже думать запрещено.       — Ты серьёзно? Кто-то на такое решается здесь?       — А ты думаешь, где сейчас находится вторая половина гостей? Выпить и покурить они могут и на обычной вечеринке, Эдди. Они приходят сюда за другим.       Туман в моей голове понемногу проясняется, и её слова имеют для меня отрезвляющий эффект хлёстких пощёчин. И первая реакция – это делать ноги. Бежать нахуй, пока я не наделал глупостей.       Но я стою, как заколдованный, на своём месте и слушаю, что она мне скажет. Не понимая, какого хрена со мной творится.       Значит, половина присутствующих на втором этаже, среди которых может быть кто угодно.       Чувствую, как сердце учащённо забилось в груди, прямо как перед прыжком в воду, на глубину такую, что ты и дна не видишь.       — И как это проходит? В смысле, есть какие-то особые правила?       Глаза Беверли заостряют на мне уже другой, таинственный для меня взгляд, - я понимаю, что, по факту, являюсь для неё такой же закрытой книгой, как и она для меня.       Мы и разговаривали-то по-человечески с ней всего несколько раз. И сейчас она на полном серьёзе подбивает меня на преступление.       — Чтобы тебе было спокойнее, можно обоим надеть повязку на глаза. Тогда никто не узнает, кто был в комнате. Многие, кто приходил первый раз, тоже боялись и выбирали этот способ. Но это чисто ради твоего успокоения. Никто никого не сдавал, тогда бы и они сами пошли бы по той же статье.       Не могу поверить, что я действительно обсуждаю это с ней.       Что действительно даже на секунду задумываюсь об этом.       Но моё тело встрепенулось от одной лишь мысли о том, что это реально сейчас совершить. Просто хотя бы в теории задуматься об этом. Мне стало так жарко, и то в какой душной комнате мы стоим, обрушилось в десятикратном размере.       — Вы сами уже решаете, насколько далеко можете зайти, но игра называется «семь минут» не просто так. Мы просто веселимся, Эдди, оргии я действительно устраивать не собираюсь. Лучше не выходить за рамки поцелуев.

***

      Перед глазами кромешная тьма, и в тишине небольшой комнатки, которая на самом деле являлась чем-то вроде чулана, я всем своим нутром чувствую каждый стук своего сердца. Он будто заполняет комнату со всех четырёх сторон, и кажется не услышать этого просто невозможно.       Мои ноги дрожат, во рту пересохло, и на один момент мне малодушно хочется стянуть повязку и просто бежать так далеко, пока не рухну на землю без сил.       Ещё несколько часов назад я думал, что вернусь домой и лягу спать. Что завтра проснусь пораньше, чтобы успеть на тренировку.       Что я, блять, разберусь с этим дерьмом в своей жизни самостоятельно и не вляпаюсь в неприятности. Но, видимо, я не справляюсь. Видимо, я быстрее рехнусь головой, чем вырежу из своей груди это чувство. Чувство полного восторга от происходящего.       За моей спиной едва слышно открывается дверь, и инстинктивно я поворачиваю корпус на этот звук, наверное, слишком быстро, слишком резко.       Нельзя ничего говорить, потому что так можно будет догадаться, кто перед тобой, и смысла в повязках уже не будет. Хотя на утро я могу и не вспомнить этот голос после всего этого куража. Но мне кажется, что, к сожалению, я запомню всё, всё до мельчайших деталей.       У нас аж семь минут. Мне кажется, что время словно заморозилось, а я вместе с ним. Я просто не знаю, как начать. У нас всего семь минут.       Я вздрагиваю, когда ощущаю слабое, осторожное прикосновение к своей руке. Кто-то мягко разворачивает меня к себе, и я понимаю, что сейчас мы стоим близко. В нос врывается цветочный, сладковатый аромат, смешанный с каким-то странным запахом – клубника, малина? Это совершенно не похоже на мужской одеколон и на секундочку что-то разочарованно падает у меня внутри – передо мной же не девушка?       Мою руку обхватывают длинные, прохладные пальцы и переплетаются с моими, заставляя делать кульбиты в животе. Это вместо приветствия, насколько я понимаю.       Я глубоко вдыхаю незнакомые мне запахи, исследую, насколько могу, и каждая клеточка моего тела будто активизируется – чувство осязания повышается из-за отсутствия зрения, и жар распространяется по венам, будто кровь закипает изнутри.       Лёгкое дыхание щекочет мне щеку, и я взволнованно облизываю губы, понимая, что меня всё равно не видит человек напротив. Но когда безо всякого предупреждения в меня врезаются порывистым, настойчивый поцелуем, я не сдерживаю ошарашенного вдоха. Мои ноги едва не подкашиваются от осознания происходящего, и когда меня припирают к стенке, осторожно, но уверенно, прижимаясь разгорячённым телом, я уже знаю наверняка – это парень.       Я ощущаю, как он опускает руки мне на бёдра и поглаживает их, пытаясь меня расслабить. И я определённо точно чувствую его возбуждение. Оно недвусмысленно упирается мне в ногу, лишая всех оставшихся вопросов.       Сколько прошло времени? Минута, две? Вдруг чётко осознаю, что проёбываю драгоценное время, которое может никогда не повториться. И то, что мне, наконец, не надо притворяться, представлять перед собой грудастую девушку, или что там обычно делают натуралы, блокируя свои настоящие фантазии, развязывает мне руки. Пусть даже это длится семь минут.       Я отвечаю на поцелуй и полностью растворяюсь в этом ощущении – чувство как тебя захлёстывает тёплой, приятной волной, лаская каждую клеточку напряжённого тела. В моей голове кровь стучит в висках, я ощущаю её пульсацию при каждом вздохе, и накрываю мягкие, пухлые губы, пытаясь насладиться каждой секундой.       Меня даже не беспокоит, кто передо мной. Что странно, ведь я думал, что это единственное, о чём я буду переживать в такой момент.       Но парень игриво прикусывает мою нижнюю губу, и я едва не теряю сознание. О каких правилах может идти речь в такой момент? Как люди умудряются только целоваться?       С влажным звуком слышу, как его губы на сантиметр отстраняются от меня, чтобы сделать глоток воздуха, и против воли из меня тихо вырывается:       — Коснись губами шеи.       Я не успеваю подумать, что выдал свой голос. Что теперь, блять, меня можно будет узнать, я просто отключился от реальной жизни, от восторга, едва не хныча в руках незнакомца.       Это позволительно? Он согласится?       Но уже через секунду губы опускаются ниже, горячее быстрое дыхание скользит по разгорячённой коже, и я запрокидываю голову повыше. Пиздец. Как это может быть так неправильно, если это так охуенно? И меня несёт:       — Обведи языком. Укуси, если хочешь. Пожалуйста.       Мой член болезненно напрягается в штанах, как только слабый, почти неощутимый укус щипнул за кожу. Слишком нежно, почти трепетно.       Сдохнуть можно. Ещё немного, и я опущу руку ниже и просто спущу пар, как есть, наплевав на все правила.       Это не должно выходить за рамки поцелуев. Но кто предупреждал, что поцелуи будут такие?!       — Можно сильнее. Не стесняйся, — я сам не слышу, как шепчу это, но, боже, как хочется ещё.       Безмолвно, без единого звука протеста, зубы впиваются в шею сильнее, и я выстанываю довольным, сытым рыком.       Всё, что говорилось о том, как это ужасно и мерзко, просто растворяется на задворках моего разума. Всё моё тело дрожит, трепещет, плавится, как масло на сковородке, теряясь в догадках, почему, как это происходит со мной?       Мне хочется поблагодарить, хочется сделать что-то в ответ. Если бы я только знал, кто это.       На глазах по-прежнему повязка, и я честно ничего не вижу, но я уже даже не обращаю на это внимания. Мне просто не хочется, чтобы его тело оторвалось от моего тела. Я на секундочку чересчур забываюсь, теряю бдительность.       Рука сама тянется к чужой шее, чтобы можно было прижать ближе, потрогать, но...       Звонкий шлепок по пальцам.       Это прикосновение подарило бы мне хоть какие-то размытые подсказки того, кто передо мной. Хоть кончиком пальца обвести черты лица, попытаться запомнить, какие на ощупь волосы, но так даже лучше. Будет меньше соблазна потом возвращаться к этому.       — Прости. Тогда сам поцелуй меня. Вернись к губам.       Сколько раз я уже ляпнул лишнего? Но он ни слова мне не сказал о том, что я должен, блять, держать свой рот закрытым.       Он послушно возвращается к губам, и я чувствую короткий выдох, прямо перед тем, как я приоткрываю рот, чтобы впустить глубже. Черт, ну давай же. У нас осталось от силы пара минут.       Мне так сильно хочется зарыться руками в волосы, притянуть ближе, пока есть возможность, так, чтобы всем телом почувствовать ответную дрожь. Коснуться языком языка, углубить поцелуй и вылизывать этот чертов рот, который не издает ни звука.       От этого запаха, сладковатого, с неизвестными нотками чего-то ещё, у меня кружится голова, я стараюсь запомнить каждую секунду, вдыхать его так часто, задыхаясь от наслаждения.       Я слышу стук. Два раза – осторожный, предупреждающий. И как ребёнку хочется заплакать от того, что мою любимую игрушку хотят забрать так быстро.       — Не останавливайся.       Боже, надеюсь, он послушает меня. Надеюсь, ему это нужно так же, как и мне.       Я прикусываю пухлую губу зубами, не желая его отпускать, и втягиваю её в рот, посасывая, пробуя на вкус, как самый вкусный леденец в мире.       Меня колотит от возбуждения. Перед глазами темнота, в голове так чертовски звенит, а поцелуй лишь набирает обороты.       Только на последней минуте мне, наконец, разрешают впустить свой язык внутрь, и я тут же пользуюсь этим, осторожно, медленно проникая в глубину.       И сразу вижу последствия своих нехитрых действий.       Чувствую, как ускорилось чужое дыхание, впервые за всё время, как чувственно с ответным рвением ласкают мой язык, неторопливо, сладостно, что я готов уже стянуть чертову повязку.       Я хочу коснуться тебя.       Хочу провести ладонями по вздымающейся груди, поймать учащённое биение сердца и пробежать кончиками пальцев по напряженным бедрам, поглаживая их, раздвигая.       И внезапно всё останавливается.       Поцелуй резко прекращается, и в темноте, всё ещё с закрытыми глазами, я едва не стону от досады. Кто-то подкручивал часы – эти минуты не могли пролететь так быстро.       Слышу, как рядом скрипнула дверь, топот ног, и ещё секунду я надеюсь, что всё продолжится. Но, видимо, я слишком увлекся, и наше время подошло к концу. На самом деле, наше время вышло ещё пять минут назад.       Немного с опаской тяну руки к повязке, готовый к тому, что по ним снова хлопнут, но на этот раз меня никто не останавливает.       Я открываю глаза, но в чулане уже никого нет.