IV
7 октября 2020 г., 03:36
***
«Останься наедине с собой, закройся в комнате, например, и передёрни на то, что тебя возбуждает сильнее всего. Только не загоняй себя под какие-то рамки, только потому, что так нужно. Подумай честно о чём-то. Или ком-то. Результат тебя удивит». Ублюдок. Нашёл время открыть для меня Америку. Будто я и без него не знаю, в какой заднице оказался. Эти слова должны были мне помочь? Мои мышцы уже неприятно ноют, но я снова и снова навёрстываю те круги, стараясь побить норматив предыдущей недели. Стараясь приплыть раньше хотя бы на несколько секунд, чтобы хоть как-то оправдать своё бездействие на предыдущих тренировках. Моё тело уже даёт мне подсказку остановиться, но я ебашу дальше, и когда доплываю до финиша, чувствую, как в груди колет от недостатка кислорода. 2 минуты 10 секунд. Это лучший результат, который я когда-либо выдавал, но от этого мне вообще ни капли не легче. Только благодаря личному разрешению тренера мне позволили оставаться в школьном бассейне после того, как все радостно посбегали домой. Я предупреждал родителей, что мне нужны дополнительные часы, если они действительно хотят видеть меня в числе победителей на соревнованиях. Но настоящую причину я им, конечно, не говорил. Не могу даже представить, в какой вселенной я мог бы открыть рот и на полном серьёзе рассказать им, что я действительно чувствую. И почему мне жизненно необходимо занять себя хоть чем-то, просто чтобы не думать. Последняя неделя выжала меня до капли. Я заметил за собой, что хожу и, как умалишённый, пытаюсь незаметно понюхать людей. Естественно, парочку раз я ловил на себе такие ответные взгляды, что ничего не оставалось, как сделать вид, будто им просто показалось. Со стороны я понимал, каким придурком кажусь. Но мне было так плевать. Я как ищейка ходил по коридорам и пытался унюхать этот грёбанный цветочный, сладковатый аромат. Пытался вспомнить своим затуманенным разумом, что в нём было ещё – что за ягодные нотки, которые не выходят у меня из головы? Шампунь, гель для душа, на крайний случай – бальзам для губ? Моя голова взрывалась, и ни один долбанный человек не пах так, как мне нужно. Я чувствовал себя сумасшедшим. События того вечера прокручивались в моей голове так часто, что в какой-то момент, я уже не знал, где они были реальные, а где я додумывал, пытаясь достроить недостающие кусочки паззла в моей голове. Всё, чем я располагал, это ебаный запах, который я запомню, кажется, на всю жизнь. Мне остался лишь аромат, неуловимый, недосягаемый и самый желанный из всех. Я даже не знал, что буду делать, если найду этого человека. Зачем мне это знать? Разве не лучше просто вытереть из памяти этот случайный эпизод и попытаться жить прежней жизнью? Разве не в этом был смысл игры изначально? Просто подурачиться, расслабиться, а не загонять себя в паранойю ещё больше, приглядываясь к каждому человеку на улице, в классах, в коридорах. Но я знал, что мне просто нужно узнать. Мне нужно знать, кто это был. — Думаешь, тебе медаль дадут за то, что ты тут впахиваешь больше нормы? Уже на выходе из раздевалки в спину мне прилетает голос Стэна. Сначала я прикрываю раздражённо глаза, но потом у меня мелькает дикая мысль – его я не проверял. Я, блять, точно звучу как маньяк – его я ещё не нюхал. Я разворачиваюсь к нему и вижу, как он тяжело дышит и вытирает лицо полотенцем – сам-то какого чёрта он перерабатывает? — Могу у тебя спросить то же самое. — У нас на следующей недели отборочные, и мне хотелось привести себя в форму. Я оглядываю его тело – крепкую грудь, широкие сильные плечи и мускулистые ноги, такие, что если пинка тебе дадут – улетишь на парочку метров. В какую ещё форму он решил себя приводить? Пиздит, как дышит. Нужно подойти чуть ближе. Я совершенно не улавливаю от него никакого цветочного одеколона. Но на тренировке он ведь может и не носить его. Чёрт, я псих. — У твоей команды очень ответственный капитан. Они тебя не заслуживают. — Наверное, я говорю это слишком холодно. Я закрываю раздевалку ключом, который оставил мне тренер, и Стэн подходит ближе, дотрагивается до моего локтя, останавливая меня. — Подожди, я сумку свою заберу и закроешь. Он пролетает мимо меня, забегает в раздевалку, а я незаметно глубоко пытаюсь вдохнуть полной грудью. Никакого шлейфа. В принципе, я даже рад. В глубине души я ни за что не хотел бы, чтобы это оказался Стэн. Я всё ещё не знаю, какое у меня к нему отношение – оно балансирует на грани понимания и полного отторжения из-за того, каким разным он может быть с разными людьми. Но я и сам-то врун, каких поискать. У меня точно нет права кого-то судить по той же «статье», по которой прохожу сам. — Всё, можешь закрывать. Стэн выскакивает – ушла всего минута на его сборы – легко забрасывает тренировочную сумку на плечо. Из кармана сумки выпадает какой-то прямоугольный предмет, и я бы не обратил внимания, если бы он не приземлился прямо мне на кроссовок. Я опускаю глаза, хочу поднять эту вещь, чтобы ему подать, и тут моя рука замирает в нескольких сантиметрах от этой штуки. Это сигареты. Пачка самых обыкновенных, достаточно дешёвых сигарет. С клубникой. Мой язык присыхает к нёбу, а сердце запрыгало в груди, с трепетом сжимаясь от волнения. Клубничные сигареты. Почему я не подумал о долбанных сигаретах? — Ты разве куришь? Стэн реагирует быстрее меня – с каким-то смущённым видом сам поднимает свою вещь и невесело усмехается. — Это так... Глупая сентиментальность. Просто на память ношу. Попроси у него эту сигарету. Проверь. — Угостишь? — самым невинным тоном прошу его. Да я ебать актёр. Правда, погорелого театра. Стэн хмурит брови и с явным подозрением протягивает мне открытую пачку. Она помятая, старая, видно, что купили давно. Каким образом сигареты могут быть связаны с сентиментальностью? — Не знал, что ты куришь. Плавать не мешает? — Вот сейчас и проверим. В коридоре всё равно никого нет, а у меня прямо руки чешутся поджечь её. Понять, прав я или нет. И на одну секунду в моей голове вырисовывается картинка весов – на одной чаше «хочу ли я на самом деле узнать это», а на другой «оставить всё, как есть». Я осторожно делаю первую затяжку и вижу, как странно, даже испуганно Стэн смотрит на меня. Он боится, что я узнаю? Или его просто пугает моё поведение? — Спасибо, Стэн. Ты очень выручил. Я не оборачиваюсь на него, быстрыми резкими шагами направляюсь к выходу, держа дрожащими пальцами зажжённую сигарету, как подобие трофея. Это тот самый запах. Те ягодные нотки, которые я не мог разобрать в том аромате.***
Мама не успевает даже слова вставить – я пулей несусь по лестнице на второй этаж, и когда дверь за моей спиной закрывается, я прикладываю руки к своей груди – сердце сейчас выскочит, натурально выпрыгнет мне в ладони. Мысленно я уже успел проклясть тот день, когда пришёл на вечеринку Беверли. Когда как полный дурак доверился такой опасной, идиотской игре, которая ни к чему хорошему с самого начала привести не могла. Но мне ведь хотелось. Боже, мне так хотелось просто почувствовать, каково это - целовать губы другого человека. Каково это – когда твоё желание, искреннее, настоящее, такое пугающее, но восхитительно заманивающее, разделяет такой же парень, как и ты. Который так же не знает, что с этим делать, но поддаётся ему, потому что оно сильнее. Сильнее здравого смысла, сильнее чувства стыда, боязни, что все узнают. Сильнее, чем страх потерять почву под ногами и пустить под откос всю твою поганую жизнь, без единого шанса отмотать назад. Это такой краткий и мимолётный момент, ради которого, не моргая глазом, стоит рискнуть, не задумываясь о последствиях. Но вот последствия настали. В виде Ричи Тозиера. И я понятия не имею, что теперь с этим делать. Я никогда раньше не получал наказаний в школе. Никогда не оставался после уроков не из-за тренировок и дополнительных секций, а потому что меня наказали за плохое поведение. За драку. Я и драка – это вообще что-то максимально далёкое друг от друга, словно пытаться смешать банановый милкшейк с соевым соусом. Тупо и бесполезно. Это сказывается на рейтинге, на репутации, которую каждый, кто хочет поступить в приличное место, старается не запятнать. А я хочу поступить в приличное место. Иметь приличную работу, получать приличную зарплату. Иметь приличную семью. Однако я никогда не задумывался о том, что это вообще такое – прилично? Так часто повторяю в голове то, что повторяют мне, без всякой оценки происходящего. Это нужно, потому что так сказали родители. Так говорит общество. И так делают все, кого я знаю. А тут так неприлично, получается, разбил нос Джеку, который совершенно не собирается держать свой поганый рот на замке. Наверное, я разрушил негласный святой стереотип, что футболисты и пловцы всегда на хорошем счету друг у друга. Что они всегда были товарищами друг для друга, готовые выручить в любой момент. Солидарность, как-никак. Но человек может быть куском говна в независимости от того, каким видом спорта он занимается. Школьный двор всегда чем-то напоминал петушиные бои. Это не то место, где можно отдохнуть, расслабиться и поваляться на травке. Это то место, где петухи выделываются перед курицами, пытаясь занять своё место в этом грязном, отвратительном курятнике. Показать, кто тут правит балом. За петухов, как ни забавно, всегда были футболисты. Они настолько у меня сидят в печенках, твою же мать, что иногда просто удивительно, как Земля умудряется держать такой вес говна на себе. Был обеденный перерыв, и все повыскакивали на улицу, потому что в кои-то веки в нашем хмуром и тёмном городке выглянуло солнце. Буквально последнее дыхание тёплой осени перед тем, как ебанёт зима. Каждая группа держалась на приличном расстоянии друг от друга, как делала всегда. Общность больше показушная – на деле, каждый здесь был сам за себя. Я уверен, если один из такой дружной компании окажется под подозрением, остальные солидарно укажут на него пальцем, подтверждая, что угодно, лишь бы смыть с себя опасность заляпаться. Поэтому у меня не было постоянной компании, своей группки, так как я понимал, что не смогу довериться им на все сто процентов. Ближе ко входу, за столиком сидят футболисты во главе со Стэном. Они что-то бурно обсуждают и не обращают внимания на окружающих. Пока что. Я стараюсь держаться от них подальше, потому что с Урисом по-прежнему жирный огромный знак вопроса витает между нами. Это не мог быть он. Я просто чувствовал. Но в то же самое время, Стэн определённо знал больше, чем все остальные. За моей спиной раздаётся звонкий смех Беверли, и когда я оборачиваюсь, вижу, как она болтает с Ричи Тозиером, улыбаясь открыто, ярко и так светло, что я засматриваюсь на то, какие могут быть разные отношения между людьми. Глядя на них, не ощущаешь этой мерзости, словно стоит обернуться - и тебе сразу же втыкнут нож в спину. Мне бы хотелось подойти к Марш, просто переброситься с ней парочкой фраз, но я сдерживал себя из-за Ричи. Лучше потом наедине с ней пересечься. Тозиер из-за ветра отбрасывает свои волосы, застилающие глаза, и чуть оттягивает нижнюю губу, в задумчивости слушая Беверли. Не знаю, почему меня так бесит этот жест, но он бесит. Спустя пару мгновений, когда до звонка остаётся несколько минут, вижу, как Беверли по доброте душевной, потому что это Беверли, на прощание целует в щёку Ричи. Она со всеми так делает. Такой уж она человек. И это видели все. Только когда Марш отходит на приличное расстояние, и Ричи возвращается ко входу в школу, проходя мимо футболистов, у Джека как обычно открывается его помойка вместо рта. Здесь слишком много зрителей, он не мог удержаться. — Тозиер, решил в гетеро податься? Это тебе не идёт, кого ты пытаешься наебать? Его дружки улюлюкают, хотя я совершенно не вижу для этого повода. Просто доёб на ровном месте. И даже не самый изящный. Но я напрягаюсь и сразу же перевожу взгляд на Стэна. Он стоит буквально в шаге от Джека. Буквально одним хлопком крепкой руки может закрыть ему рот. Но Стэн молчит. И смотрит в ебаную землю, как ебаный трус. Что с ним случилось? Как же «ещё одно слово и вылетишь из команды»? Или здесь слишком много народу, чтобы быть таким смелым, как на собственной вечеринке? Ричи застывает и медленно разворачивается лицом. Ему можно позавидовать – ни единый мускул не дрогнул, а глаза совершенно не выдают никаких эмоций. Хотел бы я также. Видимо, это приходит с годами – пиздец какая грустная мысль прилетает мне в голову. — Прости, что ты сказал? От этого «прости?» хочется забиться в угол и сделать вид, что ты совершенно не то имел в виду. Настолько небрежно и с таким явным отвращением это сказано. Будто Джек это слизь какая-то и Ричи случайно в неё вляпался ботинком. О, этот тон Тозиера знаком многим. Это его повседневный стиль. — Что пора бы тебе уже определиться, за какую команду ты играешь, лицемер долбанный. Ричи подходит ближе, и Стэн, который до этого делал вид, что вросся в землю навеки, выступает вперёд, загораживая их друг от друга. Стэн, какого, блять, хуя? Только потом я осознаю, что это вообще первая открытая коммуникация между ними за последние два года, и до остальных тоже это доходит. Взгляды всех присутствующих теперь уже прикованы к ним. Незаметно я подхожу ближе к Ричи, к самому эпицентру конфликта, и понимаю, что здесь сторону нельзя выбирать. Это сразу расскажет о тебе всё. Именно поэтому Стэн стоит столбом и загораживает Джека, а не Ричи. Именно поэтому его лицо выражает такую муку, якобы взглядом умоляя Тозиера отступить первым. Быть умнее. Но не Ричи это заварил, и не ему брать на себя ответственность. — Если ты думаешь, что твой дядя будет до конца дней выгораживать твою пидорскую задницу, то ты глубоко ошибаешься. Что произошло потом, я помню плохо. Но первый удар определённо точно нанёс не Ричи. Я видел, как Стэн, что есть силы сдерживал Джека от нанесения новых ударов, и то, каким образом в этом водовороте из тел, оказался я, для меня всё ещё загадка. Просто помню, как моя рука приземляется на что-то очень твёрдое, а затем хруст - и вой, пронзительный и очень громкий. Совсем не свойственный настоящему мужику, правда, Джек? Мужики же не плачут, чего ты разнылся. Видимо, меня просто до смерти доебал Джек. И мне до смерти было обидно за Ричи. Какой бы он ни был. Обидно, что он вообще должен переживать такую идиотскую и бессмысленную ситуацию. И что ещё с десяток подобных сцен было и будет в будущем.***
Удивительным образом одно и то же помещение, где ничего никогда не меняется годами, может оставлять совершенно разное впечатление, в зависимости от ситуации. Обычно в кабинете директора я всегда чувствовал себя спокойно. Меня если и звали, то только за благодарственными грамотами, разговорами о будущем школы, которое принесут победы на соревнованиях, и похвалой, в которой я купался с младших классов. Я всегда был в неплохих отношениях с директором. Потому что поводов ссориться у меня и не было. Но сейчас я как на иголках, а от его внимательного строгого взгляда непривычно волнительно. Ну не станет же он отчислять нас только из-за одной лишь драки? Тем более, это моя первая драка, можно же сделать скидку? — Эдди, ладно ещё Ричи, но от тебя я такого не ожидал. За тобой никогда не водилось подобного поведения. — Такого больше не повторится. — У меня дежавю. Эту фразу можно на руке наколкой бить, так часто кажется я её произношу. Ричи сидит рядом на стуле, в паре метров, и я ни за что бы не подумал, что окажусь в подобной ситуации вместе с ним. Он молчит и даже не смотрит на нашего директора. На своего дядю. Часто у него бывали похожие сцены? Его зовут, журят немного, а потом отпускают, потому что... родственнички. Мне кажется, ему и на этот раз удастся выкрутиться. Ведь, в конце концов, это я сломал нос Джеку, не он. Каким местом думал я? Мне-то этот случай не простят и запишут в личное дело. Я уже вижу лица отца с мамой вечером, когда расскажу об этом радостном событии. За лечение Джека сто процентов придётся платить из кармана моих родителей. Вот радости будет. — Вы оба останетесь после уроков в качестве наказания. И оба получите сегодня звонки родителям. Я краем глаза хочу посмотреть на реакцию Ричи, что же он скажет? Неужели и впрямь на полном серьёзе будет убирать вместе со мной кабинеты? Он же может отмазаться. Тозиер по-прежнему смотрит в пол, словно думает о чём-то своём, глубоком и важном, а мы тут мешаем его думам своей болтовнёй. И ни звука протеста от него не исходит.***
Он зол. Я чувствую это в каждом его шаге, в том, с какой силой он захлопывает за нами дверь и надевает перчатки для уборки. В каждом его вздохе ощущается кипящее недовольство, которое в кабинете директора он решил не показывать. Почему бы тогда просто не отвертеться от наказания? Я до последнего думал, что в итоге впрягут только меня. Но Ричи, видать, решил поступить по-честному. Странно. Ведь вся эта ситуация с самого начала несправедлива – это Джек начал его цеплять. Нам достался первый этаж. Можно было поделить пополам кабинеты, но мы почему-то решили вдвоём браться вместе за каждый и не разделяться. Пока Ричи мыл бы пол, я в том же классе вытирал доску и убирал мусор. И наоборот. Почему-то мы оба не были против этого, хоть и напряжение между нами можно было пощупать рукой. Ричи в своей бежевой, лёгкой рубашке, которая идеально подчёркивает его спину, в неудобных джинсах, в которых даже не наклонишься по-человечески, выглядит нелепо со шваброй в руках. На меня он даже не смотрит. Это уже третий кабинет, который мы убираем в полном молчании, что выводит лишь сильнее. И просто потому, что тишина становится невыносимой, осязаемой, говорю: — Я иногда просто не понимаю Стэна... Ричи молчит какое-то время, а затем из него вырывается слишком остро, с очевидной болью в голосе: — Он мудак. Что ты от него хочешь? — Разве он не был твоим другом? — получается злее, чем хотелось бы. В ответ на это глаза Ричи опасно щурятся – точно так же, как у Стэна, когда Джек ляпнул про Тозиера на вечеринке. Как будто включился режим защиты своей собственности. Ты не имеешь права открывать рот насчёт этого. Даже если я сам называю его мудаком. Упс, я уже это сделал. — Это не считается. Мы тогда были детьми. Какие мы взрослые. — Тебе было четырнадцать, перестань. Всего три года назад. — Что ж, значит, люди могут оказаться мудаками гораздо быстрее, чем кажется. И всё же что-то не даёт мне на сто процентов утверждать, что Урис подонок. Что-то, что не склеивается в моём личном представлении о нём. Может, мне просто хочется верить хоть во что-то хорошее в людях. В самых неподходящих для меня людях. — У каждого своё представление о том, кто мудак, а кто нет, — говорю я тихо. Ричи хмыкает и закатывает глаза. Он понимает намёк. Демонстративно оставляет швабру около парты, садится на неё, забрасывая ногу на ногу. Боковым зрением мои глаза скользят по тому, как нахально он расселся, вместо того, чтобы помогать мне. Чтобы мы быстрее закончили с этой уборкой и ушли домой, не мозоля друг другу глаза – это же логично, чёрт тебя дери. Глаза скользнули по его длинным, тонким ногам, обтянутым джинсами, стройным бёдрам, которые так непривычно видеть такими у парня. Я слишком часто тусуюсь со спортсменами. У них тела, как у маленьких горилл – крепкие, накаченные, волевые. У Ричи талия тонкая и выглядит такой хрупкой, что кажется можно обхватить одной рукой. Провести вдоль спины чуть ниже, спускаясь к пояснице. — Я тебе не мешаю? В ушах шумит, и голос Ричи вырывает меня из моих размышлений резко, будто за шкирку потянули из глубокой пучины. Я пялился на него, и он это заметил. — Уж точно не помогаешь, — мой голос хриплый, и я ненавижу это. Ненавижу, что оказался с ним здесь наедине. — Подрывай свою задницу. Я подхожу к нему, стараюсь взять себя в руки, но эта гадина делает то, что я вообще от него не ожидаю – подскакивает со стола, как блоха, перепрыгивая на другую парту в другом ряду. — Ты издеваешься? Ричи снова с довольным видом усаживается задницей на стол и медленно, неторопливо снова садится в свою любимую позу – ногу на ногу. Я смотрю на него ошарашенно и с капелькой злости. На самом деле, капелька злости у меня была в начале вечера – сейчас она переросла в грёбанный океан. — Почему просто не справиться с этим дерьмом побыстрее и свалить домой? Тозиер молчит, засовывает руку в карман, и делает то, отчего моя челюсть неосознанно отвисает. Запихивает в рот тонкую сигарету и поджигает прямо в кабинете. Сигарету точно такой же марки, которую я видел у Стэна. Грёбанные-клубничные-сигареты. Ричи уже поднимает на меня глаза, чтобы вытворить следующую провокацию, как встречается с моим взглядом. Застывшим, напуганным и полностью потерянным. Он понимает, что выдал себя этой идиотской мелочью, деталью, за которую я хватался как утопающий за соломинку, потому что больше подсказок не было. Он понимает, что это я. А я понимаю, что это был он. — Блять... Ричи одними губами произносит, и сигарета падает на пол, не удержавшись за сухие губы. Одним рывком я хватаю его за грудь и прислоняю спиной к стене – грубо, совершенно непозволительно и неадекватно, но делаю то, после чего на меня точно можно будет надеть смирительную рубашку – я наклоняюсь ниже, к его лицу, игнорируя злобный блеск в его глазах, и провожу носом по шее. Сладкий, цветочный запах, вперемешку с дымом клубничной сигареты врывается мне в нос, и на секунду я позволяю себе прикрыть глаза. Почему вселенная любит откалывать такие жестокие шутки? — Это ты. — Какой же, блин, догадливый. Ричи пытается выкрутиться в моих руках, но я держу так крепко, что мои пальцы на его плечах белеют – ему, наверняка, больно, но я этого не замечаю. Комната кружится перед глазами, и на выдохе я произношу: — Ты пахнешь точно так же. И эти чёртовы клубничные сигареты. Вот откуда аромат долбанной клубники. Я говорю будто сам с собой, а внутри понимаю, как зреет истерика – нервный срыв, накапливающийся неделями. Годами. А потом до меня доходит одна вещь. Почему он вообще, сука, не удивлён? — Ты же должен был быть в повязке! Наверное, я звучу, как ребёнок, которому обещали конфету, а потом жёстко наебали. Но тот факт, что мы не были на равных условиях, и что он сжульничал, обижает так серьёзно, что начинает щипать в носу. Это так глупо. — Я и был. Но потом мне стало интересно. Да ладно тебе, эти повязки - полная чушь. Я знал, что всё равно никого не выдам, к чему этот цирк? Я бы никогда ни на кого не настучал. Хватка на его плечах становится легче, моё тело будто с каждым его словом само по себе слабеет, чахнет, а ноги словно наливаются свинцом – я пальцев не ощущаю. Он знал. Всё это время, все эти несколько недель он ходил по школе, встречал меня в коридорах, натыкался на меня взглядом и знал. Каждый грёбанный день. — Почему ты не сказал? — Зачем? Что бы это изменило? После того, как первоначальный шок проходит, его место заполняет пустота. Воющая, безысходная. Что это вообще меняет? И Ричи прекрасно доделывает свою работу – добивает чётко и без промахов: — Тебя от одного поцелуя так вштырило? Мы же просто повеселились. Вспоминаю эти губы, как язык мягко, жарко выводил узоры по коже, как почти неслышный стон был спойман моим ртом. Он был первым человеком, кто вообще прикоснулся ко мне так. Пиздец весело было. До сих пор веселюсь. У меня едва не темнеет перед глазами, и слов не остаётся. Я идиот. В принципе, ничего нового. — Ты воспользовался моим советом? Голос Ричи как-то ломается, а я гипнотизирую глазами его губы. Как они двигаются, складывая звуки в слова. Эти блядские губы. Теперь я знаю, что это они. — Каким советом? – слышу свой голос очень издалека. Он будто разносится из другой комнаты. И мы по-прежнему стоим так близко друг к другу. Пальцами я ощущаю мягкую, приятную ткань его рубашки. Мои руки по-прежнему на его плечах, не в силах пошевелиться. — Ты подумал о том, что тебе нравится? Жар обдаёт лицо, а Ричи кажется это всё забавным. Он провокационно чуть наклоняется ближе, и снова этот сладковатый аромат, который я ненавижу, врывается в ноздри. И сразу в моей голове воспоминания о той комнате. Его язык, вылизывающий мой рот, его тихое, контролируемое дыхание, как будто какое-то упражнение отрабатываем, а не целуемся в запой. Которое сломалось лишь в последний момент. — Я люблю уверенных в себе людей, Эдди. Которые знают, чего они хотят. Если ты хочешь морочить мне голову, то ты не по адресу. Он освобождается от моей хватки и медленно пытается обойти меня стороной, а я стою, как подстреленный. Не знаю, как дышать, не знаю, как слово выдавить. Я узнал, кто это был. Дальше-то что? — Стой. Я мягко останавливаю его за руку, и Ричи, который уже навострил лыжи сваливать, замирает. Стоит ко мне вполоборота и даже не смотрит в мою сторону. А я по-прежнему держу его за кисть, не даю уйти. Сам не знаю почему. — Мне важно было узнать это. Это не давало мне покоя. Наверное, не время для честности. Наверное, между нами никогда не найдётся подходящего момента для этого. И всё же зачем-то я говорю это. — Почему? — беззаботно спрашивает Ричи. Я думаю всего секунду. И на автомате, пока позволяет порыв смелости, выпаливаю на одном дыхании: — Потому что это было охуенно. Я никогда раньше такого не чувствовал. Наверное, я звучу жалко. Наверное, я дурак, что раскрываюсь перед кем-то вроде Ричи Тозиера. У него не самая лучшая репутация. И ему явно плевать на меня, мою он тоже запросто может испортить. Ему лишь стоит сказать всем, что было там, в комнате Беверли. И что я совсем был не против всего этого. И дело не только в моей репутации. Дело во всей моей жизни. Но Ричи поворачивает ко мне голову и смотрит с.. пониманием? И от этого жалкого понимания становится больнее всего. Потому что я не хочу чувствовать понимание. Я вообще ничего из этого не хотел испытывать. — Аллилуйя, — едва слышно произносит Ричи. Без сарказма, но абсолютно безэмоционально. Холодно, будто диктор читает: — Мальчик понял, чего он хочет. Думаешь, ты удивил меня этим признанием? — Но как ты понял? Удивительно, что у нас получается что-то вроде нормального адекватного разговора. У меня вообще инстинкт самосохранения видать отключился, член полностью начал управлять моей жизнью. Мне нужно быть осторожнее с ним, а я решил пооткровенничать. — Эдди, что я могу сказать? Ответ «гей-радар» тебя устроит? И здесь я уже не выдерживаю. Дело не в том, что он произнёс это слово. Не в том, что я вижу лёгкую насмешку в его улыбке. И не в том, что я ему не доверяю. А в том, что он прав. И я бы всё отдал, чтобы это просто оказалось дурным сном. Я выпускаю его руку слишком быстро, и лицо Ричи тут же меняется. Он оскорбляется этим моим непроизвольным жестом, который получился у меня на автомате. — Пихать язык в чужой мужской рот, значит, тебе нравилось, а слышать слово «гей» нет? Пожалуйста, просто уйди. Потому что сам я не могу даже выдохнуть, чтобы не развалиться на части. — У тебя ещё какие-то вопросы будут, Каспбрак? Или допрос окончен? Что мне ему сказать? Останься, потому что я, блять, ощущаю себя слепым котенком? И что мне совершенно не к кому обратиться со всем этим дерьмом? Ему сто лет не сдались мои переживания. — Нет. Больше вопросов нет. Это был всего лишь поцелуй. Всего лишь маленькое развлечение. Оставь это.
