Heroes just for one day

***

      Я не уверен во многих вещах в этой жизни.       С каждым днём тучи будто сгущаются над моей головой и людей вроде меня. Я знал, что не один такой. Что нас тысячи, сотни тысяч, миллионы. Это как шагать по тёмному лесу, в кромешной тьме, натыкаясь на острые, колючие ветки. Они щипают твою кожу, царапают конечности, выкалывают глаза. В такой темноте ты никогда не знаешь, на какой припрятанный капкан наткнёшься. Кажется, что этот капкан переломает всего тебя пополам, как тело хрупкой, маленькой мышки, которая всего лишь хотела сыра. И не ожидала такого подлого, бесчеловечного подвоха. Она просто голодна. За что она поплатилась?       Я не был уверен, что сам нахожусь вне подозрения. Не был уверен, что родители не догадываются о вещах, которые втаптываешь глубоко в себя, зарываешь в нору, чтобы никто никогда не дорылся до чего-то слишком постыдного. Слишком откровенного, когда в глаза уже не посмотришь.       Отец пару раз уже интересовался, не нашёл ли я себе девчонку. А мама говорила, что мне ещё рано. Что я должен сначала сосредоточиться на учёбе. На спорте. Что девчонки никуда не убегут.       Проблема в том, что я их и не пытался догнать.       Зато я абсолютно точно уверен в том, что Ричи Тозиер пялился на меня безостановочно.       Я могу сказать разницу, потому что раньше мы упрямо взаимно игнорировали факт существования друг друга. Не пересекались взглядом, редко даже по одним и тем же местам ходили, а здесь я как назло везде натыкаюсь на него.       Он ничего не делает. Не подходит, не разговаривает. Просто иногда в течение дня, я знаю, что стоит мне повернуть голову, я увижу где-то рядом Ричи.       Который лучше бы уже напрямую подошёл ко мне и выложил всё, что у него имеется. Если ты ничего от меня не хочешь, то какого хрена пялишься так, что я затылком чувствую твой взгляд?       В любой другой ситуации я бы так и сделал.       Я ненавижу неизвестность, я наглотался её вдоволь, и если бы реальность была альтернативной, можно было бы прекратить этот бесполезный поединок глазами. Перестать наматывать вокруг меня круги, как акула, учуявшая кровь.       Это не было случайностью. По одному его хитрому, изучающему взгляду я понимал, что каждое его движение совершается не просто так.       Но разве можно в нашей ситуации рассчитывать хоть на что-то? Разве мы вообще можем что-то, кроме как пялиться?       Я вспоминаю то, как это было между ним и Стэном, на которых чуть ли пальцем не показывали просто от того, что они вместе общаются.       Стоит только единожды стать предметом школьной травли, как ярлычок останется до конца учебной жизни. А здесь не просто травля. Все прекрасно понимают, чем чреваты эти слухи. И что это не просто издёвки, чтобы поднять самооценку. Эти «шутки» могут переломать всю твою жизнь, как непрочную сухую веточку об колено. И никто даже глазом не моргнёт, как скоро место Сэма Харди, о котором уже и говорить забыли, займёт кто-то другой.       Поэтому я держался от Ричи подальше.       Я всеми силами пытался вызвать у себя отвращение к нему, к его взглядам, уже привычному появлению сразу там, где появляюсь я. Пытался возненавидеть его за то, что он заставляет меня испытать глубоко внутри.       Но если начистоту – я понимал, что дело не в Ричи. Точнее, не только в нём.       Первый раз, когда я прикоснулся к себе, видя перед глазами определённого человека, был на второй день после нашего наказания. Когда я узнал всё, что по собственной глупости хотел узнать. Не размытый силуэт, как раньше, не фантазию, недостроенную до конца, а человека. Парня. Очень даже определённого.       В ту ночь я кончил так красочно, так ярко, что едва не вырубился от разрывающих на части эмоций. Сердце в моей груди билось с бешеной скоростью, в горле болело от загнанного дыхания, а рука инстинктивно, неторопливо гладила уже постепенно спадающий член, словно отрываться не хотела.       Этого было так недостаточно, несмотря на весь водоворот чувств. Я понимал, что мне нужно больше. Что я не смогу остановиться на том, чтобы довольствоваться собой. Что я абсолютно точно ни при каких усилиях не могу выкинуть из головы чёрные, забирающие на самую глубину души, глаза Ричи Тозиера.

***

      — Я тебя не видела с прошлой вечеринки, ты чего пропал?       Беверли хлопает меня по плечу и без разрешения садится рядом.       Я хмуро пялюсь в учебник, пытаясь в оставшееся время успеть прочитать три параграфа, чтобы не завалить тест по анатомии. Дохлый номер. Проще смириться с двойкой, справедливо летающей за мной по пятам.       До звонка оставалось двадцать минут, а у меня в голове обезьянка била в тарелки. Я совсем не могу сосредоточиться. Ни на чём. Который день.       Все мои карманные деньги за следующие несколько месяцев уйдут на лечение сломанного носа Джека, который даже не сломан. Но его родители выкрутили ситуацию так, что моему отцу ещё долго приходилось спорить по телефону о том, что они согласны выплатить любое лечение. Главное не доводить дело до полиции.       Я стоял рядом с ним в коридоре, когда он смотрел на меня таким взглядом, что мне хотелось провалиться под землю. Лучше бы мне нос разбили, проблем было бы меньше.       Отец сразу сказал, что если подобное дерьмо повторится, то я так просто не отделаюсь. И что я должен быть благодарен, что эта история замялась с такой лёгкостью.       Понятия не имею, что из всего этого было лёгким по мнению отца.       Если у меня ещё и оценки скатятся, то домой проще вообще не возвращаться.       — Бев, сейчас более неподходящего времени просто не придумаешь.       Она смотрит в мой учебник, с совершенно скучающим видом, будто её такие вещи явно не беспокоят. Девушка наклоняется чуть ниже, и я вижу, как рыжие кудряшки сползают ей на лоб, закрывая один глаз. Кудри – это красиво. И мои мысли тут же переносятся совсем в другое русло. Что нужно пресекать сразу же.       — Ты на меня не обижен? Мне показалось, что после вечеринки ты меня как-то сторонишься.       Эта чёртова вечеринка. Все ниточки ведут к ней.       — Ты ушёл так быстро, что я даже не успела тебя хорошенько расспросить. Как всё прошло?       Я быстро поднимаю на неё глаза, отвлекаясь от учебника, и тут же оглядываюсь по сторонам. Вокруг достаточно людей, но все, казалось, заняты своими делами. Что не заставляет меня почувствовать себя более расслабленным ни на грамм.       Мы правда должны это обсуждать?       — Беверли, ты серьёзно хочешь обсудить это в школьной столовой? При такой толпе народа?       Я ощущаю, как мои щёки покраснели, и уровень подозрения поднялся по шкале выше. Вряд ли я когда-либо буду готов это обсуждать с кем-то.       — А что, кому-то есть до этого дело?       Слишком многим людям. Иногда кажется, что всем. Небезразличных точно нет.       — Мне просто не хочется становиться ещё одной историей, которую с удовольствием будут обсуждать на каждом углу и показывать пальцем. Это было глупо, — понижая голос, добавляю я. — Мне не стоило этого делать. Стало только хуже.       Лицо Беверли странно меняется, будто от боли ей стало тяжело держать глаза открытыми.       — Но мне показалось...       — Бев, мне нужно прочитать последний параграф. Если я завалю этот тест, мне пизда.       — Беверли, можно тебя на минуточку?       Я вздрагиваю, когда слышу за спиной голос Ричи. Чёрт тебя дери, сколько он успел услышать?       Марш тут же поднимает на него голову, и её взгляд, будто сам собой рассеивается, становится мягче. Боже, если бы она только знала всю правду.       Тозиер запускает руку в волосы, поправляет выпавшие кудряшки, и как по щелчку я ощущаю, как напряглось моё тело.       Мы повеселились.       А теперь веселье кончилось. Точка.       Беверли забирает свою сумку, бросает на меня извиняющийся взгляд, и идёт вслед за Ричи. Мои пальцы покалывает от желания вцепиться во что-то крепкое и бить это до тех пор, пока эта слабость в ногах не угаснет. Мимолётная, такая непозволительная, и совершенно не поддающаяся контролю.       Я сдаю тест на пять, но это никак не связано ни с моими знаниями, ни с моими жалкими попытками что-то выучить в последний момент.       Когда я открываю свой шкафчик, чтобы перед уроком взять нужную тетрадь, на пол падает сложенный вдвое листок.       Ответы на вопросы по тесту, который должен состояться через десять минут. И никакой приписки, никакой фамилии. Ответы будто нацарапали впопыхах, в последний момент, и я сжимаю эту нелепую бумажку в руках так сильно, ощущая, как сердце отдаёт в груди болезненными толчками, учащая мой пульс.

***

      Я никогда не целовался с девушкой.       Когда мальчишкам исполнялось четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, каждый так или иначе начинал хвастаться тем самым «первым поцелуем», которым они очень гордились. И неважно, плохо это было или нет, по их рассказам, всегда было лучше, чем на самом деле.       Говорили о том, как поцелуй будто переключает в тебе что-то, и ты уже по-прежнему не можешь смотреть на человека. Если это на самом деле был «тот самый поцелуй».       Я только усмехался в ответ на такие мутные и непонятные для меня рассуждения. Слишком уж приторно и нереалистично.       Но со временем истории про поцелуи некоторых парней вырастали вместе с ними. И в раздевалках можно было услышать много такого про девушек, что после встречаться с ними в коридорах было даже неловко.       Я по-прежнему только усмехался. Потому что не чувствовал ничего.       Мне всё казалось, что не время. Что оно придёт. Просто сейчас я слишком поглощён другим. Мне не до мыслей о поцелуях, от которых немеют ноги. На такие глупости я пока не готов тратить своё время. Мне бы стометровку проплыть в положенные сроки, иначе тренер башку снесёт.       И сейчас, когда передо мной стоит низенькая, миниатюрная девушка и прижимается так близко, что я каждую блёстку могу разглядеть на её ресницах, я вспоминаю вновь те рассказы парней.       И по-прежнему не чувствую ничего.       У Беверли был День рождения, и ей в такой день я отказать не мог.       Наш последний разговор оставил между нами осадок, но никаких обид. Единственный человек, с которым я был не в ладах – я сам.       Это было обычное празднование, без лишнего шума, без всяких «привилегий», после которых моя жизнь забавно разделилась на до Ричи и после Ричи, и я был вхлам.       Я выкурил несколько косяков, потому что наивно полагал, что лучше это, чем пить. Пить-то мне точно нельзя.       Но абсолютно на трезвую я бы не смог выдержать этого.       Я видел Ричи в толпе других гостей, танцующих, расслабляющихся по-настоящему, без чувства заедания эмоций, в которых самому страшно признаться в открытую. Дело в том, что я видел только Ричи.       И странные истории про поцелуи, про близость, внезапно опять пронеслись в моей голове. И уже не казались такими странными. Это всё косяк. Не иначе.       Девушка (кажется, Кэти? Мэри?) кладёт руки мне на плечи, и я могу уже почувствовать её дыхание на моих губах. Это должно быть оно. То самое, что так пропагандируется с тех пор, как нам всем стукнуло пятнадцать. Но я чувствую лёгкую тошноту, и чтобы не наделать глупостей, выдавливаю:       — Прости, мне нужно на секундочку.       Я отскакиваю от неё, шатающимися шагами пытаюсь найти уборную. Чтобы оттуда никогда больше, блять, не выходить.       Ричи игнорировал меня весь вечер.       Я должен был выдохнуть – наконец, этот псих перестал пялиться на меня так откровенно, прямо, что мне дышать становилось тяжело.       Но когда он прекратил, дышать стало попросту невозможно.       Возможно, стоит вернуться к Кэти (Мэри?). Возможно, стоит попытаться ещё раз. Это я могу сделать. Это нормально. Поцеловать в открытую, при всех, и никто даже не обратит на это внимание.       На Ричи мне нельзя было даже смотреть. И это же ненормально.       Я сбрызгиваю лицо холодной водой, и такое ощущение, будто оно онемело. Смотрюсь в зеркало, кажется, слишком долго и делаю хлёсткую пощёчину, чтобы прийти в себя. Щека чуть вспыхивает, но эффекта никакого. Я как тряпичная кукла, которой подошёл срок годности. Пора её либо подлатать, либо на помойку.       Дальше всё происходит так быстро, что до сих пор не верится, что это сделал я.       На следующий день я с трудом вспомнил, что позволил себе.       Как только я вижу Ричи в коридоре, на втором этаже, где никого кроме нас не было, что-то щёлкает во мне. Взрывается, разлетается на миллион кусочков и оставляет за собой столп пыли. Мой мозг элементарно отключился. Наверное, этого он уже выдержать не смог.       Когда я сталкиваюсь с ним взглядом, чуть ли не первым за вечер, мои коленки слабеют. Я хватаю его за руку и затаскиваю в уборную, тут же закрывая за собой дверь.       Его тело зажато моим, будто приколочено гвоздями, как трофей на стенке. Я слышу его смешок. Самый тёплый и самый убийственный смешок, который он выдавал.       Я умираю здесь, чувак, не время смеяться.       — От тебя ещё предыдущей девкой пахнет, а ты уже ко мне лезешь.       Я не слушаю его, мне настолько поебать, какой изощрённый способ он решил испробовать на мне сейчас. Мне слишком прекрасно, чтобы задуматься об этом.       Чисто как щенок я прижимаюсь к его шее лицом и с чувством, смутно похожим на обожание, вдыхаю аромат, который уже успел возненавидеть всей душой за последние недели. Как же, сука, растекает от этого. Ничуть не меньше, чем в первый раз. Только сейчас лучше. Сейчас в сто крат лучше, потому что я знаю, что это он.       Поцеловать его почему-то первым я не решаюсь. Хоть его губы и находятся в нескольких сантиметрах - только поверни голову чуть влево. И он даже не вырывается. Если бы ему было неприятно, он ведь уже давно дал бы мне по яйцам и ушёл, так ведь?       — Не делай вид, что тебе этого не хочется. Я вижу, как ты смотришь на меня, Тозиер. Ты, блять, так заебал смотреть на меня так.       Ричи не смущается. Кажется, он вообще на такое не способен.       — И? Долго будем ходить вокруг да около?       Я застываю и рассеянно моргаю в ответ несколько раз. Моей смелости хватает только на то, чтобы прижать его к стене. Но когда он смотрит так - в упор, без капли стеснения, будто точно знает, что хочет, я теряюсь.       Мы с ним не на равных. Он далеко впереди меня, пока я плетусь в хвосте. И мой затуманенный мозг совсем не понимает, что от меня хотят. Мне страшно даже поверить в то, что я правильно его понимаю.       — Не боишься, что твои дружки увидят тебя? — продолжает Ричи. — А ты тут со мной, прижимаешь меня к стене и явно очевидно по какой причине.       Тозиер опускает глаза вниз, и я понимаю, что он, твою мать, не может же не чувствовать. Я-то прижимаюсь к нему всем телом, и естественно, он ощущает мой стояк. Нужно отодвинуться. Дать ему место, чтобы была возможность уйти. Но я не могу пошевелиться.       — Мне всё равно на это.       — Ну да. Как скажешь. Так чего ты хочешь от меня, Эдди?       Его губы насмешливо растянуты, и меня всерьёз он, конечно же, не воспринимает. И неудивительно. У меня вообще никакого плана не было. Никакого продуманного диалога в голове.       Что можно сказать в такой ситуации ему? Что я дурею после того случая с поцелуем? Что не могу перестать чувствовать на себе его губы? Что кончаю с его грёбанным лицом перед глазами?       — Не хочешь сходить со мной куда-нибудь?       М о л о д е ц. Лучше бы ты сразу честно сказал, что у тебя на него стоит. Но мой мозг на панике выбрал самый ужасный вариант из всех.       Я пиздец накуренный. Ни за что не ляпнул бы такое в трезвом состоянии. Идти куда-то с Ричи? Это безумие. Это сразу выписать себе направление в психушку. Во всех смыслах.       Но Ричи не пугается. Он откровенно ржёт.       — Шутишь что ли? — И не подбирает слова, чтобы отшить мягко. — Я с тобой ни за что на свидание не пойду. Его мы тоже будем проводить с повязкой на глазах? И на всех остальных тоже наденем?       Однако Ричи чуть сбавляет обороты, когда видит, как вздрагиваю я от его слов. Уже мягче, но всё равно достаточно едко, говорит:       — Тем более, давай начистоту, ты и сам этого не хочешь. Чего тебе нужно? По-быстрому разочек подрочить, чтобы ты угомонился? Чтобы перестал, наконец, пялиться на меня этими жалостливыми глазами? Ты этого хочешь?       Это я на него постоянно поглядываю?       Я люблю уверенных в себе людей, Эдди.       Блин, мне кажется или мои руки и правда подрагивают? Какого хрена просто? Ричи склоняется к моему лицу ближе, и сейчас как никогда напоминает мне ебаного демона-искусителя. Не могу оторвать взгляд ни на секунду от этой темноты. Он будто магнитом к себе притягивает, по сути не делая ничего особенного. Ему и не нужно.       — Я могу это сделать. Если мы, наконец, закроем эту тему навсегда.       Его губы скользят по моей щеке, и таких усилий стоит просто стоять ровно. Не толкнуться ему навстречу, потому что я ощущаю, как он тоже натянут как струна. Боже, хочется просто обхватить руками эти узкие бедра и толкнуться совсем немного, только чтобы сбросить жар. Потереться об него.       Один раз.       И больше не мучиться этим долбанным томлением, не терзаться по ночам догадками, каково это было бы - коснуться его по-настоящему, посмотреть в глаза, когда прихватываешь его губы. Споймать его стон. Не вымученный на последнем вздохе, а настоящий, глубокий, проникающий под кожу.       — А ты этого хочешь?       Ричи втыкает в меня потерянный взгляд, словно то, что я сказал, самое нелепое, что он услышал.       Но я вспоминаю тот вечер в комнате Беверли, и то с каким ответным рвением его губы отвечали на мой поцелуй. Всё было добровольно, даже более чем. И я помню, какое наслаждение приносило именно это чувство. Если это повторится, мне хочется, чтобы было только так. Чтобы и ему было приятно.       — Ты странный.       — Что?       — Я тебе только что буквально предложил подрочить, а ты спрашиваешь, хочу ли я сам этого? А тебе ли не всё равно?       Ричи внезапно меняется в лице, и резко, больно отталкивает меня от себя.       Этот жест сродни пощёчине, и я сконфуженно пытаюсь понять, что я сделал не так, чем его обидел?       — Пошёл нахуй, Каспбрак. Найди себе другого подопытного кролика для исследования своих пристрастий.       Он бросает на меня последний, особенно озлоблённый взгляд, и я чувствую, что на меня будто ведро с ледяной водой вылили.       Ситуация ускользает сквозь пальцы, и мой заторможенный мозг совсем не в состоянии справиться с такой резкой сменой ролей.       Вот он был рядом, так близко, что казалось, наши тела слиплись в обоюдном желании остаться так навеки. А через секунду я вижу испуг в его глазах. Как будто я предложил или спросил что-то совершенно неприемлемое. Но я ведь просто спросил согласие?       После того, как он стремительно выскакивает из комнаты, на дрожащих ногах я медленно спускаюсь по стенке, путаясь в собственных мыслях, и присаживаюсь на пол.       Ноги немеют не только от поцелуев – понимаю я этим вечером.

***

      Это ошибка. Я знаю, что это ошибка, но сейчас ещё никогда в жизни мне не хотелось так сильно совершить её.       Я понимал, что этот случай во многом решающий для меня, и что он является своеобразным спусковым крючком. Бомбой замедленного действия, которая непременно взорвётся, стоит мне переступить порог его дома. Заглянуть ему в глаза.       Может, он прикалывался? Это проверка на вшивость, и когда я зайду, он посмеётся с того, что я такой дебил и воспринял этот очевидный стёб за реальность?       Но когда я вспоминаю, как прижимал он вчера меня к столешнице, почему-то трудно представить, что он играл. Он дрожал. Я всем телом ощущал, как его трясёт, когда его грудь соприкасалась с моей, а пальцы на плече словно боялись подняться выше, коснуться лица. Чёрт, если это развод - то Тозиер гениальный актер, снимаю шляпу.       Но мне кажется, что ему это надо не меньше, чем мне. По каким-то своим причинам. Может, более эгоистичным и жестоким, но ведь и я эгоист. Мне нужно от него его тело, больше ничего. И тот факт, что он в паре шагов от меня, и я действительно могу взять то, что хочу, сносит крышу. Парализует от того, как быстро фантазия стала реальностью. И сейчас я могу прикоснуться к этой фантазии.       Эта фантазия сама хочет, что я её коснулся.       Клин клином выбивают. Разве?       Когда утром я понял, что делал накануне, мне стало жутко. Не просто жутко – страшно из-за того факта, что я совершенно не в состоянии себя контролировать.       Я правда утянул Ричи за собой в уборную? Правда прижимался к нему так нахально, словно имею на это малейшее право? Словно это совершенно безопасно и в этом нет никакого риска ни для него, ни для меня?       Правда едва не полез к нему с поцелуями, как последний наивный идиот, полагая, что ему вообще есть дело до того, насколько захламлена моя голова последние недели. В ней творится хаос, и здравые адекватные мысли всё сложнее и сложнее вытягивать на поверхность.       Мне хотелось материализовать их во что-то настоящее, реальное, что-то, что можно потрогать, сжать, разорвать на мелкие кусочки, чтобы навсегда избавиться от навязчивых, опасных идей. Череп хотелось вскрыть и вынуть оттуда зудящее, надоедливое желание снова оказаться рядом с ним. Просто хотя бы взглядом обменяться.       Но больше в мою сторону он не смотрел, и, если говорить начистоту, меня не устраивало то, что мы вернулись в нашу прежнюю кривую линию отношений. Так, словно ничего между нами и не было.       Снова игнорирование чужого существования, снова ни слова, сказанного в адрес друг друга. И с каждым днём у меня было стойкое ощущение, что я всё это выдумал.       Ричи, видимо, мастер показательно вычёркивать людей из своей жизни, неважно насколько близок или не близок он был с ними.       Мне это непонятно. Возможно, потому что у меня мало опыта дружбы с другими людьми. Даже просто взаимоотношений, когда ты позволяешь им на какое-то мгновение увидеть себя настоящим, а затем закрываешься, делая вид, что это была иллюзия.       Возможно, Ричи боялся. У него были на это веские причины, как и у меня. Как и у любого человека, который адекватно оценивает то, в каком обществе он живёт.       Я не мог винить Ричи в том, что он принял такое решение.       Мне нечего было ему предложить. Я хотел одной единственной вещи, которую получить – всё равно, что захотеть пробежаться по луне. В теории возможно, но дано не каждому. Не каждый осилит такое испытание.       И как назло, ничего другого от него мне и не хотелось.       Вечером, лежа один в кровати, глубокой ночью, когда от тишины дома в ушах звенит, я мог услышать своё сердцебиение. Если хорошенько прислушаться.       Я мог почувствовать, как удары становятся чётче, агрессивнее, стоит мне подумать о Тозиере. О его губах, приоткрывающемся рте, подающимся навстречу. Мягком, влажном языке, который то берёт верх, будто сражаясь, то расслабленно скользит по моему, осторожно, трепетно, словно в любой момент из него могут выстрелить лезвия.       Мои пальцы хранили воспоминания о его коже, то, с какой силой они сжимали за бёдра, пока это было позволительно.       И я бы многое отдал за то, чтобы мне было позволено сделать это хотя бы ещё один раз.

***

Leather And Lace - Stevie Nicks and Don Henley

      Я никогда раньше не был у Беверли просто так. Просто потусоваться после школы, потому что это то, что могут делать товарищи. Не потому что вечеринка, не потому что бесплатная выпивка и еда, не потому что где угодно лучше, чем дома.       Я запомнил взгляд отца, когда он узнал, что я иду к девушке. Его подмывало мне сказать напутствующую речь, но я сделал вид, что слишком тороплюсь и у меня нет на это времени.       Не думаю, что сдержал бы лицо, если бы он начать наставлять меня насчёт секса. Секса с Беверли. Снова. Такое даже чудно представить.       Когда мама с отцом узнали, что я часто появляюсь в компании Беверли Марш, клянусь, я почти услышал их облегчённый выдох. Они не капали мне на мозги, потому что мне нужно было учиться, чтобы поступить на стипендию, но с каждым годом, чем взрослее я становился, я уже не мог отцепить их изучающий взгляд от меня.       Они присматривались ко мне втихомолку, словно в щёлочку едва приоткрытой двери. Они хотели разглядеть что-то, что развеяло бы их тревоги и сомнения. И подозрения. Я уверен, они полны подозрений. Особенно отец. Его догадки плелись вокруг меня, как паутина, и он, сродни тарантулу, ядовитому, гигантскому, только и ждал момента, когда бы смог впиться в меня клыками, чтобы выпустить свою отраву.       Поэтому если со мной появится девушка, совершенно любая девушка, любой внешности, любого характера, неважно порядочная она или нет – они уже расслабленно взмахнут рукой, словно тяжкий груз свалится с груди. Потому что, какая бы девушка ни была, в их голове это лучше, чем кто-то ещё. Другой вариант для них неприемлемо даже в голове нарисовать. Либо девушка, либо ничего.       Я просто был рад, что моей знакомой оказалась именно Беверли. Потому что она понимала всё. Она была в такой же ситуации.       Мы не были «бородами»* друг друга, но нашим семьям, наверняка, хотелось думать совсем не так, как чувствуем мы сами. Они самостоятельно добавляли свои краски в эту картину, пачкали этот холст чем-то тёмным, грязным, совсем не свойственным нашим чувствам друг к другу. Что конкретно творится на задворках наших душ, не было для них важно. Главное, чтобы оно вписывалось в рамки общества и не бросало тень ни на кого из членов семьи. Потому что хуже позора нет ничего в маленьком городке, в котором у людей одно единственное развлечение – поперемывать косточки остальным.       И мы стали отдушиной друг для друга. Потому что в нашей компании мы не ощущали себя под микроскопом, не затаивали гнилых, подлых целей, не пытались казаться лучше, чтобы залезть друг другу в штаны. Мы могли облегчённо выдохнуть, потому что оба знали правду. Ту правду, которую не хотят знать даже наши семьи.       Поэтому у неё дома я не ощущал угрозы.       Несмотря на то, что её отчима-полицейского я не мог не встретить.       — Беверли, у меня сегодня ночная смена. Буду под утро. Надеюсь, вы будете вести себя прилично. Ты понимаешь, о чём я.       Он серьёзно смотрит на неё у выхода из дома, набрасывает полицейскую куртку, из-за которой он кажется ещё огромнее, но я замечаю, как морщинки собрались вокруг глаз – как когда ты так неумело пытаешься скрыть пробивающуюся улыбку.       Забавно.       Ведь это совершенно не смешно.       — Пап, перестань меня позорить. Иди уже. Всё будет в порядке.       Он переводит на меня взгляд и пытается завязать свой, личный контакт через него, якобы немой разговор между отцом и парнем девушки. Но ирония в том, что ни он не являлся настоящим отцом, ни я не был настоящим парнем.       Всё вокруг было притворством. Каждая наша роль, которую мы играем каждый день.       Она целует его в щеку, провожая до выхода, по-детски толкая в спину, поторапливая, и когда дверь за ним закрывается, я без тени улыбки, немного устало произношу:       — Он совсем ничего не понимает, да?       Беверли захлопывает дверь, и её плечи чуточку поникают. Уверен, она думает об этом так же часто, как и я думаю о своих родителях. Сколько они знают, а сколько притворяются, что не знают?       — Или делает вид, что не понимает, — тихо поправляет Бев. — Будто это может что-то исправить.       — Тебе никогда не хотелось раскрыться? На одну безумную минуту?       Весь дом в полностью нашем распоряжении. И внезапно, я чувствую себя здесь таким чужим, непрошеным. Одиночество жгучей лавиной накрывает меня, и я понимаю, что, несмотря на любую обстановку, любых людей вокруг меня, это чувство врослось вместе с кожей. Я всегда буду одиноким. Таким одиночеством, которое совершенно никак не зависит от количества людей вокруг.       — Первое время я даже пыталась давать ему намёки. Но я тогда была помладше, и думаю, что он не воспринимал меня всерьёз. Думал, что я так придурковато шучу. А сейчас приходится контролировать каждое своё слово, чтобы он не дорылся до правды.       — Он же коп. Разве не его задача раскусывать врунов с одного только взгляда? Типа, психология лжи, всякое такое.       Беверли тихонько, едва слышно включает на проигрывателе последнюю пластинку, и я слышу, как мелодичный, успокаивающий голос Стиви Никс поёт о том, что она живёт своей жизнью и что никто даже не догадывается о том, какая она сильная. Сколько способна выдержать, несмотря на то, что отдала бы всё, вплоть до последнего кружева, если бы он, тот самый человек, попросил её об этом.       — Думаю, он не объективен, когда дело касается меня. Он меня любит и боится даже надумать чего-то такого. А напрямую спросить меня никогда не решится – этим он может оскорбить меня или как-то оттолкнуть. Как ему кажется. Чёрт, если бы он только знал, как это нас только бы сблизило. Если бы подобный разговор действительно произошёл.       Из меня рвётся невесёлый смешок.       — У тебя, думаешь, было бы не так?       — Если бы я признался? Шутишь? Это была бы последняя фраза, которую они бы от меня услышали. Потом мне пришлось бы искать себе новый дом.       Располагающий, с тенью невысказанной до конца боли, взгляд Беверли слегка меняется, и уголок её губы медленно тянется вверх – будто её рассмешила какая-то её личная мысль.       — Как было бы проще, если бы мы на самом деле встречались. Не думал об этом?       Всего секунду я смотрю на неё серьёзно, затем мы оба не выдерживаем и разражаемся придушенным смехом от такого, насколько это абсурдно.       Хотя, она, конечно, права. Это решило бы все мои проблемы. Большую часть точно.       А что, собственно, мешает нам притвориться? Ведь мы оба от этого выиграем. Только когда я понимаю, что это добавит ещё одну ложь в мою жизнь, то кажется, что душа переполнится тем притворством, которое плещется из меня, выливаясь из краёв. Я уже и так переполнен. Добавь ещё чуточку вранья, и я сам захлебнусь в нём, утопая.       Посреди этого смеха, оборвав на середине наш разговор, в дверь Беверли раздаётся звонок. И сначала я просто подумал, что это вернулся её отчим – мало ли что забыл.       Марш сползает со стола и нехотя плетётся к двери, мол, снова он по невнимательности что-то пропустил.       Но когда она уходит в коридор, с порога раздаётся голос. Тот, который рушит всю атмосферу спокойствия. Покоя, который я с такой тщательностью выстраивал крупица за крупицей.       — Ты разговариваешь так тихо. У тебя кто-то есть?       Когда я выхожу в коридор, то, конечно, уже знаю, кого увижу в дверях.       Ричи, облокачивающий плечом о косяк, стоит близко к Беверли и нависает над ней, как гигантская грозовая туча. Выше Бев на полторы головы, он хмуро наблюдает за тем, как девушка поворачивается в мою сторону. На его фоне она кажется очень маленькой, беззащитной. И в то же самое время, голос проявляет твёрдость, настойчивость, мол, раз уже помешал, то иди до конца:       — Может, ты зайдёшь уже по-нормальному внутрь и расскажешь, в чём дело?       Ричи смотрит не ей, а мне прямо в глаза, и что-то в его взгляде меня пугает. Будто он принял какое-то решение, которое странным образом повлияет и на меня.       — Хотя, знаешь, может я и зайду.       Я закатываю глаза и спокойно возвращаюсь на кухню, где предыдущая композиция сменилась на Цепь*. Беверли явно решила меня добить сегодня порцией чего-то безнадёжного, но удивительно прекрасного.       «Если ты не любишь меня сейчас, то не полюбишь уже никогда*». Так мило. И убийственно правдиво.       Беверли заходит на кухню и тут же тянется за второй чашкой для Тозиера. Он же не серьёзно? Он правда решил составить нам компанию? Значит, теперь, мы меня уже не игнорируем?       Я чуть вздрагиваю, когда Ричи проходит мимо, слегка задевая плечом. Его пальцы невесомо, незаметно от Беверли пробегают по моей руке, касаются голой кожи всего мгновение, и тут же исчезают. Своеобразное «привет», однако.       Марш болтает минут пять без остановки, нервно, хаотично, пытаясь занять паузу, потому что мы оба, как два идиота, не издаём ни звука, и на неё это крайне не похоже.       С чего ей-то нервничать?       — Я забыла одну вещь в спальне, сейчас принесу.       Я совершенно выпадаю из её разговоров, когда чувствую под столом, как нога Ричи случайно столкнулась с моей. Якобы ненамеренно, но точно можно расслышать едва слышный вздох с его стороны. Моя нога тут же отклоняется подальше.       Я бы так хотел перестать вспоминать вкус его губ каждый раз, когда его вижу. Просто забыть это, стереть из своей памяти, но этот сладковатый привкус я буквально могу ощутить даже сейчас на своём языке, если хорошенько покопаться в памяти.       Как только Беверли поднимается на второй этаж, отправляясь наверх за несуществующей вещью, Ричи встаёт со своего места, будто ему дали негласное разрешение, и разворачивает меня к себе в одно мгновение. Моя спина больно утыкается в столешницу, но это неприятное давление испаряется, как только возле своего уха я ощущаю дыхание Ричи.       — Если ты действительно имеешь в виду то, что имеешь... Приходи ко мне завтра около шести, — его горячий шёпот заставляет сотни мурашек пробежать по спине, и когда через секунду он уже отклоняется, садится на место, только гулко стучащее сердце служит доказательством того, что это действительно правда.       Когда спустя минуту Беверли спускается вниз, я чувствую, как горят мои щёки, а в голове ни одной связной мысли.       Теперь Ричи болтает с Марш, как они делают всегда, абсолютно открыто, уверенно, по-дружески подкалывая друг друга, совершенно не обратив внимания, как на коленях я снова и снова сжимаю свои пальцы от волнения. От адреналина, который выстрелил в тело, из-за этой сиюминутной близости с Ричи.