VI
7 октября 2020 г., 03:36
***
Jaymes Young - Feel Something
Чувствовать страх – это нормально. Раньше я этого не понимал, потому что с детства учили тому, что всё в нашей голове, и если ты боишься – только из-за того, что сам разрешаешь дать себе слабину. Ты должен быть сильным, выносливым, и желательно по пути не ныть о том, что тебе не нравится. Не проявлять недовольство, а просто делать, как скажут. Это называется дисциплина и самоконтроль. А без них ты далеко не уплывёшь. Во всех смыслах. Но бояться не значит быть слабым. Это чувство не должно порождать стыд, не должно вдалбливать в тебя мысль, что это ощущение нужно искоренять и никогда не подпускать к себе. Я боялся стольких вещей, что уже потерял им счёт. И я не чувствовал себя от этого менее мужественным. Я чувствовал себя от этого более человечным. Но внешне показывать это никому бы не решился. В такие моменты хотелось просто остаться одному и переживать это внутри себя как-то тихонько, чтобы ни у кого не было этого оружия против меня, этого воспоминания, которое в правильный момент может сблизить, а с неправильными людьми загнать последний гвоздь. В Ричиной комнате всё кричит о нём. Вокруг неаккуратно лежит прямо на стульях одежда, его бесконечные разноцветные однотонные рубашки, которым нет счёта. И которые я уже почти выучил наизусть. То кремовая, в которой он был, когда нас наказали. То светло-голубая, с Дня рождения Беверли. А подальше от стола, на дверце шкафа висит новая, ослепительно белая, в которой я его ещё не видел. Должно быть, на какой-то особый случай. Это так глупо запоминать эти бессмысленные мелочи, но я запоминал. Сам не знаю, почему. Сегодня на нём ярко-красная. Прямо горящая, и когда он открыл мне дверь, этот огненный оттенок, агрессивный, концентрирующий внимание, бросался в глаза. Я ног не чувствовал, но каким-то образом совершал движение. Просто, чтобы не стоять на пороге, у всех на виду, пришлось сделать усилие и зайти внутрь. Ричи абсолютно молча последовал наверх, будто у нас негласный пакт о молчании, и он будет расторгнут, только когда мы войдём в его комнату и закроем дверь. На безопасную территорию. Я надеялся, что я в безопасности. Мне хотелось так верить. — Дома никого не будет ещё несколько часов, так что не дёргайся. Даже когда мама придёт, она не заходит в мою комнату. Никто тебя не увидит. От его голоса, сказанного посреди нашего затянувшегося молчания, резко, без предупреждения, я чуть вздрагиваю. И потом понимаю, как это тупо бояться, когда я сам добровольно пришёл сюда. Не мог не прийти. Что дальше? Как я думал это сработает, если мой язык словно отсох, и даже слова сказать ему не получается? Ричи удобно расположился на краю своей постели, взобравшись на неё с ногами. На его рубашке, как мне кажется, расстёгнута лишняя пуговка. От этого разрез слишком глубокий, открывающий мне вид на гладкую, безволосую грудь. Вот же блядство. — Ты выглядишь, будто ожидаешь толпу людей, которые ворвутся сюда с минуты на минуту. — Это не такая уж и безумная мысль. Ричи чуть склоняет голову вбок, с любопытством меня оглядывая. У меня тоже такое ощущение складывается, что вот так, почти по-настоящему, вижу его в первый раз. Не в школе, когда нужно прорабатывать уйму шагов, держаться в образе, а просто позволить себе искреннюю реакцию на всё происходящее. — И зачем это мне? Какой мне будет толк от того, что тебя затравят за подозрение в гомосексуализме? Когда ты каждый день живёшь в подозрении, страхе, он настолько разрастается в тебе, что порой становится нерациональным. — Я не знаю, — честно отвечаю ему. Мой голос звучит очень непривычно, не так как всегда. Я буквально ощущаю, как он дрожит на определённых словах. — Трудно понять, кому можно довериться, а кому нет. Тем более, я тебя совсем не знаю. — Тебе и не нужно. Ты не за этим сюда пришёл в любом случае. Его же голос капельку раздражён, будто в ботинок попал крохотный камешек, на который бы наплевать, но всё равно дискомфорт – идти ровным шагом, спокойно, уже не получается. И между нами тоже всегда будет этот дискомфорт. Потому что мы оба понимаем, что делаем неправильную вещь. Что сейчас собираемся сделать что-то, что никому нельзя будет сказать. Что добавляем себе ещё одну угрозу, опасность, от которой отмыться будет невозможно. Но и от желания сделать это тоже отречься не получается. Тозиер закусывает свою нижнюю губу, и мне даже не верится в то, что вижу. Он так же волнуется, как и я. Выглядит, по крайней мере, так же. Он же тоже не идиот. Мы оба пиздец как рискуем. И это чувство, которое я знал, мы оба сейчас безмолвно делим на двоих, каждый ковыряясь в собственном бардаке мыслей, разрешает мне признать себя напуганным. То, чего я годами старался не делать: — Я нервничаю. Тозиер поднимает на меня глаза, и то лёгкое внешнее раздражение, которым он задавливал искренний страх, как рукой снимает. Его взгляд тут же смягчается. И моё сердце от этого делает дополнительный, быстрый удар. — И всё же ты пришёл. Уже похвали себя за это. — Хвалить не за что. Я понятия не имею, какого чёрта делаю. Ещё и тебя в это впутываю. Я сжимаю руки в ладонях сильнее до тех пор, пока короткие ногти не впиваются в кожу. И сбежать хочется, и остаться с ним - противоречивые ощущения, которые разрывают мозг на два. Как же душно в комнате. И стоять вот так перед ним, как на распутье, ужасно сложно. Хоть бы присесть куда-то. Но все стулья заняты его одеждой, а вот так сразу усесться с ним на его постель не решаюсь. А Тозиер пока не спешит пригласить. Он, видимо, ещё не налюбовался моей слабостью перед той ситуацией, в которой мы оказались. — Ну, я точно себя не ощущаю жертвой. Если тебе станет от этого легче. Может это не моё дело, Эдди, но кто-то знает ещё об этом? О том, что ты у меня? Что мы с тобой делали? Холодок идет у меня по спине, и частично я понимаю его раздражение минуту назад. Я не знаю его, он не знает меня, и каким-то образом, это только нас оберегает. — Я могу не отвечать? — максимально вежливым тоном спрашиваю. И готовлюсь к тому, что теперь у него есть повод вышвырнуть меня из дому. Я как специально даю себе последнюю такую соломинку, за которую хватается здравый смысл. Грубить не пытаюсь, но нагло скидываю ответственность на него. Ты настолько этого хочешь? Ты вообще этого хочешь? Так же сильно, как и я? Ричи смотрит дольше, чем обычно, и что-то в его взгляде напрягает меня. Он будто видит меня и не меня одновременно. Но спустя миг отвечает легко: — Да, конечно. Ты прав. Мы итак что-то запизделись. Я слишком часто представлял себе эту сцену. Но когда Ричи передо мной, в паре шагов, и всё это всё-таки, блять, не шутка, на один момент мне захотелось, чтобы он сказал, что пошутил. Это так малодушно, а меня всегда тошнило от этого ощущения. Когда я чувствовал себя трусом. Но перед Ричи я почему-то не могу собрать себя до кучи. И всё моё волнение захлёстывает меня с головой, что колени начинают трястись. — Ты в порядке? В обморок не грохнешься? Тозиер улыбается и пальцем, наконец, подзывает меня к себе, на кровать. Надеюсь. Но на ватных ногах, глядя ему в глаза, я подхожу ближе. Ричи облокотился ладонями о простынь и рассматривает меня с ног до головы, точно экспонат какой-то. Что он пытается во мне так внимательно рассмотреть? Я должен его поцеловать? Он рассчитывает на поцелуй? Или на что-то большее? — От того факта, что ты меня боишься, у меня антистояк. Неужели я такой страшный? Ричи понижает свой голос, и в нём включается будто другой Тозиер. Тот, который ехидный, отходит на второй план, пока мягкий, тактичный Ричи не забирает на себя все софиты. У меня мурашки расползаются от того, как почти мягко это прозвучало. Дело не в нём. А в том, что я боюсь собственных потребностей, как огня. И мне стыдно, что я ничего не могу с ними сделать. Дисциплина и контроль, каждая из которых словно выбиты уже у меня на подкорках двух полушарий мозга, понемногу стирают свои границы. И желание, одно лишь желание, заполняет свободное место. Я сажусь рядом с ним и ничего ему не отвечаю. Горло сжимает спазмом, и чёрт, мне бы пригодилась сейчас повязка. Так было бы проще в разы. Или хотя бы выключить свет. Да, без света стало бы гораздо лучше. Когда его рука тянется к моему бедру, меня как кипятком ошпарили. Я подскакиваю на автомате и отскакиваю от него на добрых несколько метров, едва не врезаюсь в стул рядом. Рука Ричи опускается на пустоту на кровати, где только что сидел я, и тихо, спокойно он вздыхает: — В чём дело? — Извини. Я думал, что хотел этого. И всё ещё хочу, просто... Я звучу слишком глупо, обрывисто, и чем больше задумываюсь об этом, тем сложнее собирать слова в предложения. Наверняка, он думает, что я полный идиот. Клинический. Почему я чувствую это? Почему именно Ричи? — Каспбрак, посмотри на меня. Ни за что, нахуй. Но Ричи прочищает горло, якобы даёт знак обратить на него внимание, и мои глаза осторожно направляются в его сторону. Что ж, он не выглядит так, будто ненавидит меня. Уже неплохо. — Ты этого хочешь. Я этого хочу. Ты слишком всё усложняешь. Чем больше ты будешь бояться этого, тем сложнее будет нам начать. Я обхватываю себя руками в неосознанном защищающемся жесте. Голос Ричи очень мягкий. Я думал он взбесится, что я веду себя как истеричка, но сейчас он чересчур терпелив. — Вернись сюда. Присядь рядом. Шаг за шагом. Казалось, прошла вечность, прежде чем я опускаюсь снова на кровать рядом с ним. Сажусь дальше, чем в первый раз, чем вызываю улыбку на его лице. Я веду себя как дикое неприрученное животное, тут нечего отрицать. Но Ричи тоже, наверняка, нелегко. Но он как-то смог обуздать внутри себя это чувство. И если бы мы были друзьями, я бы обязательно спросил бы у него совета – как ты, чёрт тебя возьми, сделал это? — Тебе нечего бояться. Сегодня мы просто поцелуемся, погладим друг друга, если захочешь. Нам необязательно даже раздеваться. Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь. «Сегодня». Значит, будут и другие дни. Значит, он действительно имел в виду всё, что имел. Как и я. От этого жар выстреливает в животе, и то, как внимательно, но в то же время без тени агрессии Ричи обводит взглядом моё лицо, капелька за капелькой спокойствие разливается в груди. Но желание никуда не пропадает. Наоборот, из-за этой доверительной атмосферы мне побыстрее хочется приступить к делу. Знать бы только как. — Ты зацепился за слово «сегодня»? — Ричи усмехается, и я чуть вздрагиваю. Теперь значит этот гадёныш мысли мои читает? — Когда ты переживаешь, у тебя прямо на лице написано, о чём ты думаешь. Расслабься. Его рука, наконец, касается моего колена, и даже через ткань тонких брюк я ощущаю, какая она горячая. Ричи переводит взгляд на мои губы, и что-то сладко-болезненное тянет в груди. Я сижу на месте, как солдат, ожидающий какого-то приказа, боюсь пошевелиться первым. — Закрой глаза. Сердце делает волнительный толчок, и на секунду мне сдается, что я отключусь от переизбытка эмоций прямо перед ним. Внезапно идея потерять сознание уже не кажется такой нелепой. Я сглатываю и прикрываю веки, ощущая рядом какое-то движение. Ричи сам подсел ближе, и спустя уже секунду мягкие, нежные губы касаются слишком осторожно, словно случайно встретились с моими. Я по-прежнему боюсь спугнуть, испортить этот момент, но когда Ричи видит, что я сижу на месте, снова целует мои сжатые губы чуть сильнее. Я даже не замечаю, как сильно сжимаю свои челюсти, до тех пор, как это уже не становится больно. Ощущение, будто ты падаешь вниз без ебаного парашюта, и уже ничего сделать не можешь. Свободное падение. Сердце уходит в пятки, а ладошки потеют, и кажется, что живым ты уже не выберешься. Что по-другому ты уже смотреть на него не сможешь. Еще никогда, даже на самых ответственных соревнованиях, я не нервничал так, как сейчас. Рука Ричи всё ещё остается лежать на моём бедре, а у меня в голове так пусто, даже ни единой мысли, что вообще-то мне тоже нужно его коснуться. Вместо этого я впиваюсь побелевшими пальцами в простынь, и чувствую, как кончик языка Тозиера невесомо ласкает нижнюю губу, плавно переходит к верхней и словно молчком просит разрешения попасть внутрь. Я крепче зажмуриваю глаза и чуть приоткрываю рот, едва тут же не выстанывая от того, как это потрясающе. Юркий, скользкий язык Ричи тут же пробирается внутрь, и когда его губы смыкаются, полностью прихватывая мои, его рука на бедре инстинктивно сжимается сильнее. Я дышу активнее и слышу, как барабанит сердце в груди, боюсь, что и он это обнаружит. Но Ричи, не размыкая губ, подсаживается ещё ближе, и сейчас его нога уже полностью прижимается к моей, и только это движение, спонтанное, хаотичное, будто и Ричи не знает толком сам, что ему делать, заставляет меня расслабиться. Наш поцелуй совсем не такой, какой был в комнате Беверли. И Ричи ведёт себя совсем не так, как когда я был в повязке. Тягуче, неторопливо я пробую его губы на вкус, какие они на ощупь, каково это, когда над тобой не нависает невидимый таймер, показывающий, что времени у вас в обрез, успейте насладиться. Через семь минут ваше время кончится, и тебе придётся оторваться от него, хочешь ты этого или нет. Ричи будто пьёт этот поцелуй, и в этом медленном, неторопливом темпе я начинаю плавиться, гореть от каждого его последующего движения языком. Я чуть поворачиваю голову вбок, чтобы наши носы не сталкивались и был манёвр для того, чтобы углубить поцелуй ещё сильнее - Ричи тут же охотно, будто в танце, отвечает на это движение. Я настолько потерялся в этом ощущении, что не уловил момент, когда его руки оказались под моей футболкой. И как он первый перерезал ленточку в том, чтобы коснуться голой кожи друг друга. Не думаю, что он вообще это понял – это просто получилось, настолько естественно, как дышать. Ты не контролируешь уже этот процесс. Поцелуй набирал обороты, и то, с какой силой, несравнимой с первыми шагами, с первыми робкими касаниями, наши рты сталкивались друг с другом, заставляло меня забыть обо всём на свете. Я забыл, что сомневался в своём походе сюда, что на секундочку реально думал отмотать назад. Что я, блять, считал себя натуралом и думал, что это отвратительно, чертовски мерзко целовать чьи-то влажные губы, касаться чужого скользкого языка. Дышать другим человеком. Но это же Ричи. Чёртов Ричи. Тозиер кусает мои губы сильнее, и когда его пальцы нащупывают под футболкой соски, я выстанываю прямо ему в рот. Мне хочется, чтобы он коснулся их языком. Чтобы поиграл с ними и сжал зубами почти болезненно. Мне хочется почувствовать его губы на своей коже. Ричи разрывает наш поцелуй и спускается ниже, мажет мокрыми отметками мою шею, и то, как это приятно, как охуенно, ощущать эти касания там словами не выразить. Этот чёртов паразит запомнил, как я просил его чуть ли не вылизывать свою шею тогда, и сейчас додумался до этого самостоятельно, даже просить не пришлось. Даже сам факт того, что он запомнил и делает это, потому что это нравится мне, заставляет всё моё нутро перевернуться несколько разков. Его щека, такая мягкая, совсем пока лишённая щетины, трётся о мою кожу каждый раз, стоит ему сделать движение головой, и я понимаю, как перемешиваются наши ароматы друг с другом. Легкий шлейф его одеколона ворвался в мой нос ещё с первых минут пребывания в его доме, и факт того, что теперь он на мне, что я, наверняка, буду пахнуть им, заставляет сжать ноги сильнее. Напряжение в штанах такое сильное, и хочется просто посадить Ричи к себе на колени. Чтобы его пах соприкоснулся с моим, и толкнуться, потереться об него, заставляя его вздрагивать в моих руках. Но я ни разу не прикоснулся к нему, мои руки словно живут отдельно от тела, и лишь губы порывисто, почти отчаянно слизывают этот поцелуй, который больше напоминает поединок, борьбу с невидимым врагом. — Недотрога, блин. Ричи выдыхает мне в губы, когда видит, что я всё ещё не коснулся его. Щёлкает пряжка моего ремня, и я испуганно открываю глаза. Раздеваться необязательно. Это ведь его слова. — Что ты делаешь? Вау, говорить, оказывается, несколько сложнее, когда глотку сжимает из-за возбуждения. Руки Ричи замирают в сантиметре от моей ширинки, а сам он выглядит... смущённо? — Прости. Слишком быстро? Его губы такие красные, влажные, что мне хочется вновь вернуться к тому, на чём мы остановились. Я ещё не напился. Но как только я представлю, что Ричи коснётся меня там, холодок идёт по спине. Это уже не просто поцелуй. Я не смогу сдержать лицо. Но в то же самое время, есть какая-то часть меня, которая умирает от восторга из-за этого, что Ричи коснётся меня там. И мы оба этого хотим. Возможно, слишком долго и слишком сильно. — Нет, всё нормально. Я тянусь к нему и сам по-новой прихватываю его полные, притягательные губы. Когда его ладонь обхватывает мой стоящий, напряжённый член, грёбанная пелена перед глазами едва не вырубает меня. Мне так жарко внутри, и я не понимаю, как ещё этот огонь не сожрал меня с потрохами. Кажется, он обволакивает каждую клеточку моего тела, и рука Ричи, тёплая, мягкая, проводит чуть быстрее, скользит по набухшей венке, вырисовывающейся по всей длине ствола, заставляет меня постанывать в поцелуй, разрушая все мои наставления на то, чтобы не выдать себя ещё больше. Чтобы оставаться тихим. Можно ли оставаться тихим, когда тебя разрывает от желания кричать? — Тебе так нравится? Ричи гладит кончиком большого пальца по головке, и его шёпот, сказанный почти сквозь зубы вопрос, будто с ног меня сшибает. Я утыкаюсь ему носом в шею, уже не стесняясь исходящих от меня стонов, и одними губами произношу: — Да... Только в конце, когда уже останется пара секунд, наоборот сбавь обороты. Просто сожми у основания. Девушке такое я бы не решился сказать. Я бы вообще никаких «пожеланий» не выражал бы, боясь как-то смутить или сбить настрой, показаться неблагодарным. Но Ричи-то парень. И он понимает, каково это. И это самая безумная мысль, которая доходит, наконец, до меня в полной мере. Вот именно. Ричи - это парень. От рук которого я впервые кончил так ярко, так хаотично, заставляя все краски мира взорваться в моей голове и смешаться в одну прекрасную, необъяснимую палитру цветов. В которых, в основном, преобладал красный цвет. Если я думал, что самое неловкое за вечер - это рука Ричи в моих штанах, то меня ждал сюрприз. Я не мог посмотреть ему в глаза. Молча, развернувшись к кровати спиной, я приводил себя в порядок и застегивал ширинку с поясом. Окей, что теперь? Мы должны поговорить, должны поцеловаться, договориться о следующей встрече? Сделать вид, что этого не было? И самое «забавное» - из всего хаоса мыслей испуганно из меня вырывается это: — Если ты кому-то проболтаешься... Всё, что было сказано ранее, магическим, самым ебанутым образом смывается, обнуляется в наших головах. Потому что реальность снова возвращает бразды правления в свои руки. Та реальность, в которой мы теперь полноценные преступники. С чем нас можно и поздравить. — Значит, тебе всё-таки не плевать, что о тебе думают твои дружки? К чёрту дружков. Если об этом узнает тренер, он тут же выгонит взашей. Боюсь даже предположить, как отреагирует на это отец. А мама? Если бы дело было только в дружках, я бы никогда не вылезал из этой спальни. И никогда не отрывался от его губ, каждое движение которых пролетает перед моими глазами, слишком свежее, манящее. Жаждущее повторить снова. Я слышу скрип кровати. Наверное, я молчу слишком долго. Тозиер подходит ко мне медленно, с наслаждением отмечая мою беспомощность. Ричи снова становится Ричи. Таким, каким я вижу его в школе каждый день. Я неловко поправляю футболку и вообще в лицо ему стараюсь не смотреть. — Так что ты мне сделаешь, если я расскажу, Эдди? Я оборачиваюсь, и удивительно, сколько холода в этих глазах. Буквально несколько минут назад они были такими возбуждёнными, в них было столько жара. А сейчас он словно ширму на глаза накинул. В них слишком много безразличия. — Тебе всё равно никто не поверит. Это моё слово против твоего. Я думал, Ричи будет огрызаться. Что ни за что не позволит, чтобы моё слово было последним, как бы по-детски это ни было. Но он молча смотрит на меня, всем взглядом передавая те эмоции, которые скрывать теперь для нас – приоритет номер один, и мне кажется, пробивает всю мою душу насквозь. — До следующего раза, Каспбрак. Проваливай уже.***
— Ты куда? — К Беверли заниматься. Мама стоит на входе в мою спальню и смотрит, как махом, совершенно неаккуратно я забрасываю книжки в свою сумку. Возможно, я раздражён. Возможно, всю следующую неделю мне рвёт крышу. Возможно, моё эмоциональное состояние мечется между «полное безразличие» и «мне пиздец как не плевать». И никакой середины. От Ричи не было ни слова все семь дней. И с каждым днём я буквально ощущал, как тревожность разбегается по венам, отравляет каждый мой вздох. Я знал, что это была ошибка, так что кого теперь винить? — Ты очень часто с ней видишься, — не спрашивает – утверждает. — Нам уже стоит волноваться? Я поворачиваюсь к ней и встречаюсь со взглядом лукавых, смеющихся глаз. Мне сразу в голову приходит отчим Беверли. Тот же посыл, те же подъёбы. Если бы хоть кто-то из них подозревал о том, как подобные слова ранят. Особенно, если учитывать, что они вообще пролетают мимо, даже и приблизительно не задевая настоящий корень проблем. Она никогда не спросит меня так о Ричи. О том, какие у нас с ним отношения. Что вообще за чертовщина творится? Я никогда не смогу подойти к ней с подобной проблемой. Только трёхэтажная ложь, которая придавливает, заставляет ощущать себя последней мразью. И в первую очередь перед самим собой. — Что ты имеешь в виду? Может быть, она не будет развивать. Потому что я чувствую, как малодушно у меня щипает в носу. Каждый долбанный день это выслушивать уже невозможно. А этих дней впереди ещё очень много. Эти дни никогда не кончатся. — Вообще, отцу бы лучше поговорить с тобой об этом. Но мы оба понимаем, в каком возрасте ты сейчас находишься. И какие потребности имеет наш сын. Это нормально. Просто будь осторожен. Вы всё равно всё ещё дети. — Господи, мам. Мы просто будем готовиться к тесту, — совершенно безэмоционально, без единой нотки раздражения, мои губы едва шевелятся. Мне хочется на секундочку превратиться в страуса. И просто засунуть свою голову в песок, якобы прячась от любой угрозы извне. Хоть это и неправда. На самом деле страусы, чуть что, убегают. Я же делаю что-то приблизительно похожее на это. Только вдобавок ещё и вру каждому по любому поводу. Даже когда это не опасность. Ведь это уже становится второй натурой. — Ну, естественно. — Она не ведётся. Ей проще верить в то, что удобнее в первую очередь для неё самой. И так во всём. — Домой вернись не позже десяти. Иногда я задумываюсь о том, какой была бы моя жизнь, если бы не тот секрет, который тащит меня на дно каждый долбанный день. Это настолько высасывает силы, энергию, что кажется, будто в тебе живёт эдакий паразит, сосущий все твои жизненные соки. Это не приносит никакого удовольствия, никакого чувства азарта, игры в притворство. В какой-то момент мне самому страшно проснуться и не вспомнить – а какой я вообще настоящий? Потому что большую часть дня на мне маска, которая нужна для того, чтобы поддерживать иллюзию, что всё в порядке. Что я, ребят, точно такой же. Примите меня и не обижайте, пожалуйста. Не настолько уж сильно я отличаюсь от вас. Мне нужно так мало. Но и этой крупицы мне никогда полноценно не получить. Это единственное, чем мы отличаемся. Я высиживаю буквально час, прежде чем из моего рта рвётся то, что даже силой там не усидит: — Что ты знаешь о Стэне? Беверли поднимает глаза от своей тетради, и карандаш застывает в её руке. Мы молча прорешивали уравнения, как из меня вырвалось это. Никакой алгебры. Я элементарно ни на одной цифре не могу сосредоточиться. — Об Урисе? Почему ты спрашиваешь? — Мне просто интересно, что ты о нём думаешь. Я понятия не имею, какой он человек. Бев закусывает кончик карандаша и чуть хмурит брови. — А тебе так важно это знать? Где Стэн, там Ричи. Несмотря на их разрыв, я на сто процентов знал, что их связывает многое. Они до сих пор у многих ассоциируются друг с другом. Не то, чтобы мне было обидно. И не то, чтобы я ревновал. До этого не дойдёт никогда, но какая-то часть меня просто помирает от желания узнать, что на самом деле между ними. Было или есть. — Или дело не в Стэне? — Беверли изгибает бровь, и вот оно. Конечно же, эти двое до сих пор неразлучно приковывают внимание к себе, стоит упомянуть лишь одного из них – другой тут же покажется на горизонте. — Тебе не кажется странным, что такая крепкая с виду дружба просто ни с того, ни с сего распадается? Стэн и Ричи. Моё сердце делает удар, предупреждающий, ускоряющий дыхание, стоило мне произнести имя Тозиера вслух. — Это грустно, я считаю. Что бы между ними ни произошло, жаль, что они больше не общаются. Понятия не имею, почему. Ричи вообще никогда не упоминает Стэна, будто и знать его не знает. Так что, не уверена, что там «ни с того, ни с сего». Ричи не стал бы рубить с плеча и просто вычёркивать близкого человека из своей жизни. Возможно, это сделал Стэн. — Потому что испугался слухов? — Эдди, даже если и так – разве это так сложно понять? У него отец - мэр этого города, и если хоть какая-то тень подозрения упадёт на него – проблемы будут не только у Уриса-младшего. Репутация семьи против лучшего друга. Выбор, который никому не хотел бы пожелать. Но когда любишь на самом деле, действительно ли здесь есть выбор? Что бы я чувствовал, если бы мой человек поставил на чашу весов наше общение и безопасность всех членов семьи? Свою собственную безопасность? Их связь не даёт мне покоя. Если Ричи мог быть так близок со Стэном, значит, может и с другим человеком? Если рассматривать чисто в теории. — Люди всё рушат собственными руками. Слухи могут погубить кого угодно. А учитывая нашу ситуацию, я не удивлена, что Стэн и Ричи приняли такое решение. У них всё равно ничего бы не получилось. Стэн никогда бы не открылся, а Ричи не позволил бы быть чьим-то маленьким секретом, прячась по углам. Он слишком необуздан для этого. Поэтому и натыкается вечно на неприятности. Как пару дней назад. Моё тело напрягается, а Беверли взмахивает кудрявой чёлкой, что падает на глаза. Не замечает, как побледнело моё лицо. — С ним что-то случилось? — Я говорила ему миллион раз не шляться по ночам в одиночестве. Особенно в нашем городе. Особенно, когда все знают всё про всех. Или догадываются.
