Heroes just for one day

***

      Иногда Ричи мог вводить меня в ступор тем, что мог быть игривым.       Не задумчивым, насупленным, полностью ушедшим в себя, а приспустить эту стену со своей души, и позволить мне увидеть другую его сторону – лёгкую, провоцирующую, но делающую это с какой-то странной добротой. Провокация не для того, чтобы навредить или защищаться, а чтобы наиграться, как маленькое дитё. Только моменты он подбирал отнюдь не детские, и игры у него были такие, которые явно без закрытой на замок двери не проведёшь.       С самой первой встречи Ричи любит смотреть на то, насколько сильно он сможет меня прогнуть. Когда этот запас ангельского терпения у меня лопнет, и я начну просить сам.       Он хотел, чтобы я просил. Я видел в его взгляде, что он следит за тем, как я реагирую на него. Как моё дыхание учащается, а пальцы сжимаются на его затылке, притягивая ближе, иногда грубовато, но так необходимо. Ричи хотел видеть мою реакцию. На всё, что он делает. Даже во время нашего первого поцелуя, я понимаю, что тогда он подленько стянул с себя повязку, просто потому что ему было интересно. Он не мог удержаться, несмотря на негласную договорённость. Его съедало любопытство.       Без всяких объяснений, не давая мне причины, почему он отсутствовал целую неделю, Тозиер появляется, как снег на голову.       Стоит мне появиться на пороге, как он хватает меня за край толстовки и затягивает внутрь, резко, неосторожно, захлопывая входную дверь.       В его комнате подозрительно чисто.       Не лежат по всем поверхностям любимые рубашки, книги не разбросаны, где попало, и даже кровать аккуратно заправлена. Уже можно беспокоиться?       Стоит мне присесть на край его стола, приоткрыть рот, чтобы спросить, что вообще происходило за эту неделю, как настойчивые губы Ричи нагло затыкают мне рот. Обрывок моей фразы он просто проглатывает, словно я нарушаю какой-то обет молчания.       Его руки плавно опускаются на мои бёдра, и я забываю то, что хотел сказать. Неважно.       Я углубляю поцелуй, скольжу языком внутрь, и наслаждаюсь тем трепетом, который обволакивает, стоит ему прижаться чуть ближе, встать между ног.       Эти порывистые, внезапные поцелуи добьют меня быстрее, чем толпа разъярённых гомофобов.       — Ладно, притормози, у нас весь вечер впереди.       Я едва рот от возмущения не открываю, когда Ричи кидает это так небрежно, будто это я чуть ли не силой затащил его наверх и прижал к столу, не давай и слова вставить.       Тозиер пробегает кончиком языка по своим губам, будто вкус проверяет, и отходит от меня на пару шагов.       — Ну, ты и засранец, конечно.       Он плюхается к себе на кровать и снова улыбка, настолько жуликоватая расползается на лице, что невозможно сдержаться.       В моей голове словно раздаётся щелчок – вопрос вылетает быстрее, чем я успеваю спохватиться. Наверное, слишком много вопросов накопилось в принципе, и сдерживать их всё сложнее.       — Почему ты это делаешь?       — В смысле?       Ричи выглядит сбитым с толку, как собака, которая побежала за палкой, которую хитрый хозяин решил не бросать – лишь замахнулся. Его взгляд впервые за долгое время кажется потерянным.       — Ну, я понимаю, почему я здесь. А тебе оно зачем? Я.. тебе нравлюсь?       Всё это несерьёзно. Мой тон спокойный, совсем не ожидающий реального ответа. Потому что часто за шутками мы прячем правду, которую страшно сказать в лицо.       — Каспбрак, какой ты забавный. Закатай губу.       Он встаёт, поправляет выбившую рубашку, и всего на одну секундочку мне кажется я заметил, как он в смятении опустил глаза.       — И всё же?       Ричи снова кладёт на меня свои руки, и ощущать эту привычную тяжесть вновь так приятно. Всего неделю без этого, и такой контраст. Это ненормально.       — Ты привлекательный. Горячий. Это глупо отрицать.       — То есть, только физическое влечение?       Ричи закатывает глаза и цокает:       — Ну, ясен пень. В таких, как ты, я не влюбляюсь, я не настолько наивный дурачок.       — Но, тем не менее, тебе нравится всё, что происходит сейчас?       Я чувствую, как кончики пальцев приятно покалывает от предвкушения. Такого ни разу ни с кем не было. Ни с одной девчонкой. И, боже, почему это должно быть так сложно.       — Если ты будешь постоянно пиздеть, у меня пропадет всё желание.       Голос Ричи чуть понижается, он снова облизывает губы и бросает взгляд на мою толстовку. Скользит взглядом вниз, и я не выдерживаю, притягиваю его к себе поближе.       Ричи в ответ прижимается ко мне грудью и склоняется к моему уху.       — Чего ты сегодня хочешь?       — Ты звучишь как путана, блять.       — Тебе бы очень этого хотелось, говнюк. Я спрашиваю, чтобы тебе было комфортно. Ты готов к чему-то более серьезному, чем мокрые поцелуи и дрочка?       Сердце испуганно бухает у меня в груди, а Ричи это наоборот нравится. Он будто подпитывается тем, что смущает меня и ставит в ступор. Кажется, это его хобби.       Целовать его приятно. Мы оба понимаем, что этот этап уже сдали на пять с плюсом и заучили его до дыр. Но так же было ясно, что этого мало. Этого так мало, что кричать хочется.       — Ты имеешь в виду...       — Я могу тебе отсосать.       Руки Ричи опускаются мне на поясницу, и когда я чувствую влажный, нежный поцелуй около уха, меня словно током прошибает.       Боже, блядь. Почему он всегда говорит так в лоб?       Кажется, я молчу целую вечность. Как только ты откроешь рот, всё станет реальным, каждая буква заимеет смысл и выдаст все чувства, покрывающиеся молчанием.       — Тебе не неприятно будет?       Я чуть отлипаю от него и вглядываюсь в его томный, непонятный для меня взгляд. Всё сегодня подозрительно. Ричи даже пахнет немного по-другому – я ощущаю лишь запах одеколона. И никаких сигарет.       — Чего?       — Ну, это по сути доставит удовольствие только мне. Ты сам-то как?       Ричи прикусывает свою губу, чтобы не улыбнуться шире, хотя чего бы сдерживаться? Обычно если он хочет меня высмеять - он это сделает.       — Ты как-то неправильно к этому относишься, Эдди. Я кайфану от этого не меньше, чем ты. Это особый вид наслаждения - видеть, какое удовольствие ты доставляешь своему партнеру.       Внизу живота приятно тянет, хотя он ещё даже ничего не сделал. Его голос завораживающий, отупляющий меня по всем фронтам, что я забываю обо всём, что меня тревожит. Что мне пиздец как страшно пробовать такое с парнем. И пиздец как страшно наслаждаться этим. С каждым разом всё больше.       — Перестань думать обо всякой отвлекающей хрени. Расслабься. И получай удовольствие.       Ричи проводит носом по моей щеке, оставляет невесомый, совсем несвойственный ему поцелуй, и опускается на колени.       Чёрт. Блять.       Его голова оказывается на уровне моего паха, и когда он облизывает губы, я чувствую дрожь в коленях.       — Тебе уже делали минет?       В голове шумит, что становится почти невозможно связать буквы в слова.       — Да, — вру я. — Но это была девушка.       — Ну, ещё бы, — усмехается Тозиер.       Он бросает на меня взгляд снизу, и я просто приказываю себе думать о чём-то отвлечённом. Будет пиздец как неловко, если я не продержусь достаточно долго, и кончу в его руках за считанные минуты. Ему это определенно понравится.       — Ты теоремы в голове что ли повторяешь? Я тут на коленях перед тобой, а у тебя такой отвлечённый взгляд.       — Хочешь, чтобы я в глаза тебе, блять, смотрел?       Чувствую, как лицо начинает гореть, когда пальцы Ричи бегают по застёжке, расстегивают ширинку. Ричи иногда такая сучка. Всегда. Он сучка всегда.       — Вообще-то да. Именно. Смотри мне в глаза.       Внутри всё падает, и я думаю, что он шутит. Но когда я опускаю голову вниз, Ричи врезается в меня острым, пронзительным взглядом, от которого у меня твердеет в штанах.       — Не отводи взгляд.       Его руки лежат на моих бедрах, и большими пальцами дразняще поглаживают ткань белья.       Он самый сексуальный парень, который мне встречался. Мне даже не стыдно за своё желание. Рядом с Ричи невозможно притворяться натуралом.       — Интересно, сколько ты продержишься, — кончик языка Ричи быстро скользит по нижней губе, и мне хочется его придушить. Давай же. — Если дольше пяти минут, я поверю, что это не первый раз.       Молча, не произнося ни слова, я тяну к нему свою руку и зарываюсь в пушистые, словно наэлектризованные кудри.       Это намёк, чёрт тебя дери. Самый мягкий, на который я способен.       Давай же.       Ричи, наконец, затыкается, приспускает моё белье и ёрзает на коленях, пытается принять удобную позу.       Я слежу за каждым его движением, и он это чувствует. Он будто на публику играет, и делает всё максимально пошло, наигранно. Но задевая во мне такие струны этим своим видом, что это срабатывает молниеносно.       Мой член наливается кровью, когда Ричи осторожно, медленно обхватывает его в своей горячей руке. Вторую он кладет мне на бедро, поглаживая, якобы успокаивая, и от этого что-то переворачивается в моём животе, затопляет теплотой.       По спине идут мурашки, когда Тозиер размазывает неторопливо выступившую смазку, проводит по стволу сверху вниз, и следит за моей реакцией. За каждым моим вздохом.       Я чуть двигаю бедрами, в нетерпении пытаясь получить больше, и когда Ричи склоняется ближе, он прекращает себя вести, как долбанная порно-звезда. Он не берёт сразу на всю длину, а погружается в процесс постепенно, и у меня дыхание перехватывает от ощущения, что ему.. тоже нравится?       Ричи прикрывает глаза и обводит языком член, словно на пробу, неспешно играет кончиком языка, и когда поднимается вверх, к головке, я не сдерживаю стона.       Ричи-грёбанный-Тозиер стоит передо мной, ласкает языком мой член и даже в самом пошлом, самом откровенном сне я постыдился бы о таком мечтать.       Он посасывает головку, причмокивает, и когда я уже хочу дернуться вперёд, потому что боже, Ричи, хватит дразнить, он останавливается, снова продолжает водить языком по длине ствола, сбавляя темп.       У меня всё тело воспламеняется от каждого его подобного манёвра. От его дыхания на своей коже там, от его тонких, бережных пальцев, поглаживающих бедра, мне хочется толкнуться в теплоту его рта глубже. Чтобы он принял на всю длину. Ощутить, каково это - так отдаваться человеку.       — Возьми его. Пожалуйста.       Я уже сам не замечаю, как упрашиваю.       Но член болезненно ноет, требуя разрядки, что я срываюсь на хрип.       — Ричи...       Ричи приподнимает на меня голову, и от его взгляда, возбужденного, такого жаждущего, будто разряды тока забегали по венам.       Он уже не подшучивает. Уже не пытается взять меня на слабо.       Его рот чуть приоткрыт, губы, влажные, красные, так и манят к себе прикоснуться, и дышит он учащённо, почти как я сам.       Я понимаю, о каком удовольствии он мне говорил.       Мне приходится бороться с таким желанием, чтобы не испортить всё и не наброситься на него прямо сейчас. Его дико хочется целовать. Ещё никого и никогда мне не хотелось так безостановочно покрывать поцелуями.       Глаза у Ричи такие шальные, пьяные, и, глядя на меня в упор, он позволяет мне заполнить его на всю длину.       От этого зрелища мне кажется моё сердце просто протаранит грудь навылет. Я запрокидываю голову и громкий, такой несдержанный стон разрезает тишину, но мне плевать. На минутку мне настолько всё равно, как это смотрится. Когда Ричи, придерживая, поглаживая рукой, начинает двигать головой, у меня чуть искры из глаз не сыплются. Я едва стою на ногах, и чувствую, как волны наслаждения накрывают меня так быстро, так всепоглощающе, что уже не думаю - просто делаю, что подсказывает тело.       Моя рука зарывается в его волосы и начинает мягко, ласково поглаживать, якобы одобряя происходящее. Так хочется касаться его, хочется почувствовать жар голой, разгорячённой кожи под пальцами.       Ричи выстанывает. С удовольствием и таким нескрываемым восторгом, что я зажмуриваю глаза крепко, не выполняю его просьбу. Если я увижу его сейчас - я пропал. Это я понимаю на все сто.       Эта картинка отпечатается в моём мозгу навсегда, прокручиваясь снова и снова. От подобной картины я не смогу устоять.       Но Ричи, конечно, не будет таким милосердным.       Он, сука, останавливается, мягко проводит губами по всё ещё возбужденному члену, и я чувствую его дыхание. От этих волн воздуха мурашки рассыпаются по спине.       — Ты перестал смотреть. Я хочу видеть твои глаза.       Напоминает мне Ричи, и мысленно я проклинаю его всеми матами, которые приходят на ум.       Он издевается. Натурально выводит меня из себя.       — Чёрт, Ричи...       Я приоткрываю глаза и совершенно пьяным взглядом врезаюсь в его лицо.       Его щёки раскраснелись, глаза заволоклись странным, нездоровым блеском, и этот долбанный азарт в нём ощущается с новой силой.       Конечно, он не мог просто доставить мне удовольствие по доброте душевной. Конечно, ему нужно всю душу из меня вытрясти.       — Грёбанный провокатор.       Ричи усмехается довольно и под моим внимательным взглядом снова берёт мой член, медленно, дразняще, заставляя меня впитывать каждую его малейшую эмоцию. Каждое изменение в его лице.       Он насаживается сильнее, и я чувствую, как сводит сладкой негой низ живота. Как сердце начинает колотиться ещё сильнее, а перед глазами картинка мутнеет за считанные секунды.       Его язык старательно, уверенно ласкает мой член, и то, с каким удовольствием он это делает, сносит мне крышу. Он делает это почти любовно. Выглядит всё так, будто он правда сосредоточен лишь на том, чтобы доставить удовольствие мне.       Моё тело непроизвольно дёргается, и я толкаюсь ему в рот глубже, яростнее, не задумываясь, что выдаю себя с потрохами. Это так приятно, что мне не хочется думать о том, что будет после. Сейчас, в данную секунду я ощущаю Ричи каждой клеткой своего тела, его губы, его язык, его учащённое, шумное дыхание, и на секундочку весь мир отошел на второй план. Лишь глаза Ричи имеют значение, взгляд которых, горящий, такой поглощающий, я запечатываю в своей памяти на подкорке, чтобы вновь и вновь потом к нему возвращаться.       Я кончаю ровно через пять минут и «проигрываю» Ричи в этом дурацком эксперименте.       Но я не позволяю ему ни слова ехидства произнести – после прижимаюсь своими губами к нему так крепко, порывисто, что Ричи забывает даже съязвить. Я выцеловываю его рот так жадно, благодарно, что после того, как отклоняюсь, чтобы сделать глоток воздуха, у Тозиера слишком ошарашенный вид.       Он так и не подъебал меня по этому поводу ни тогда, ни потом. Хотя мы оба поняли, что, конечно, это был мой первый раз. И что никакой девчонки никогда и не было.

***

      Было очень трудно пытаться дружить с Беверли, но в то же самое время игнорировать Ричи. Будто пытаться балансировать на одной ноге, когда идёшь по канату. Над кипящей лавой. Иногда я буквально чувствовал этот жар, подпекающий мои стопы.       Они ведь часто появлялись вместе, и если я подходил к ней, не мог не пересечься взглядом с ним.       И я знал наверняка, что у любой лжи есть свой срок годности. Это касалось и меня, и Ричи, и Беверли.       Марш рассказала, что недавно отец арестовал по ложному подозрению одну из её знакомых. Девушка работала в кафе, куда часто заходила Марш, и если бы не Беверли, возможно, ситуация оказалась бы гораздо страшнее.       Только отец Беверли не знал, что эти подозрения не совсем ложные. И что для Беверли это была не просто знакомая.       Последние недели Бев рассказывала мне всё чаще про одну девчонку, с которой она часто болтала в кафе, где покупала капучино. Рассказывала так, что у меня с первых минут закралось подозрение. Её глаза светились так ярко, радостно, стоит ей произнести её имя – Джессика. Но я ничего не спрашивал, потому что и так понял достаточно, не было смысла озвучивать настолько очевидные вещи.       Разговоры про Джессику повторялись всё чаще, и в какой-то момент на лице Марш стала застывать странная, почти влюблённая улыбка, стоит упомянуть в речи эту девушку.       Единственное, что беспокоило Беверли – она не могла проявить никаких знаков внимания. Пару раз она угощала её любимым кофе, но всё это казалось невинным, почти обычным для любого другого клиента – просто вежливость. Беверли хотелось показать своё расположение каким-то другим образом, и она всё не могла придумать как.       Как это сделать безопасно и в то же самое время быть достаточно открытым?       Мы обсуждали с ней то, как это трудно, когда нужно остерегаться каждого своего шага, прислушиваться к чужому дыханию за спиной, но одно дело разговоры в теории, и совсем другое, когда это чувство прилетает в реальной жизни. Ты просто не можешь устоять и теряешь бдительность. Я понимал это ощущение.       В тот вечер, когда Джессику арестовали, Беверли была в раздрае. Говорят, Джессику видели за углом кофейни с другой девушкой, но никаких прямых доказательств не было. Они не целовались, не обнимались – всего лишь разговаривали. Возможно, чуть ближе, чем обычно положено разговаривать просто знакомым, но это всё равно был только разговор.       Но и его стало достаточно, чтобы запустить цепочку подозрений.       В кафе начали собирать сведения, опрашивать других рабочих, что они знают про Джессику, откуда она появилась, и замечали ли они какие-то тревожные звоночки. Все понимали, о каких тревожных звоночках идёт речь. И когда в семейное кафе посреди белого дня заходит грузный полицейский, с пистолетом наперевес, с хмурым, серьёзным взглядом – снова по этому вопросу – у всех присутствующих что-то замирает. Даже самый невиновный начинает чувствовать себя виноватым, такой уж стадный инстинкт.       Но решающим словом были именно показания Беверли, которая, понятия не имею как, умудрилась взять себя в руки и отыграла свою роль великолепно. Она поговорила с отцом не как с полицейским, а как с родителем, в первую очередь. И наплела ему кучу историй про то, как часто Джессика делилась с ней историями о парнях, с которыми та встречалась, и как жаловалась на то, как часто мальчишки разбивают ей сердце. Все эти истории были ложью, но голос Беверли не дрогнул ни разу.       И только тот факт, что Беверли - дочь мистера Марша, сыграл на руку Джессике. Это было её слово против парочки смутных, непонятных обвинений, которые скорее походили на догадки, чем реальную угрозу.       В таких делах всё решалось на чистом слове. Чтобы обвинить не нужно было улик. И чтобы оправдать тоже было достаточно лишь правильной реплики.       Только после показаний, тем вечером, впервые за всё время мы с Ричи оказались вместе в доме Беверли. Я бы один не справился, и то, в каком состоянии была Бев, надолго отпечаталось у меня в памяти.       Мне кажется, мы оба негласно забыли на минутку то, что должны вести себя, как незнакомцы. И Ричи, и я старались весь вечер провести с Беверли, успокоить её утешающими фразами, в которые каждый из нас верил с трудом, и отвлечь ненавязчивой болтовнёй.       Постепенно с лица Марш сходила краснота из-за слёз, и спустя пару часов она вырубилась на диване, заснув на моём плече, так и не досмотрев фильм, который мы включили просто, чтобы кто-то трещал на фоне. И заглушал поток наших мыслей, который метушился, не прекращая, стучась о стенке черепа, пытаясь выбраться наружу.       Мы хотели казаться бодрыми, полными поддержки, но я заметил, как тихо вёл себя Ричи. Ещё тише, чем обычно, и его взгляд иногда зависал на какой-то одной точке на полу, диване, стене, полностью отключаясь от реального мира.       В этот момент мне хотелось пробраться в его голову. Хотелось узнать, что именно он думает обо всём на самом деле.       И если ему страшно так же, как и мне, сказать, что он может мне доверить это опасение, попытаться разделить его со мной. Потому что я понимаю. Больше, чем кто-либо ещё.       Я думал, что когда Бев отключилась, он переключит в себе тот рычаг, который обычно включает, если рядом кто-то есть.       Что подойдёт ко мне поближе, просто прикоснётся, чтобы разделить хоть минимальный физический контакт. Но Ричи странно избегал моего взгляда и за весь вечер лично мне толком не сказал ни слова, кроме «привет» и «увидимся».       Только ради Беверли я держался в тот день и не стал погружаться в эту тревожность слишком глубоко.       Но поведение Ричи меня беспокоило. Как и всё происходящее вокруг.       После этого случая Беверли больше ни разу не упоминала Джессику и в ту кофейню никогда не заходила.

***

      Игривость Ричи как рукой сняло.       Не помню, когда в последний раз он бы позволил меня поцеловать первым. Поцеловать исподтишка, играючи, как иногда у него получалось, словно выкрадывая эти немногочисленные моменты для нас.       К себе домой он не звал, а у меня каждый вечер строго по расписанию в шесть был ужин, а затем под неустанным контролем по списку шла домашка, если в тот день не было тренировки.       И мне было страшно.       Что это чувство постепенно исчезнет, превратится в историю, которую ни с кем не разделишь, а лишь похоронишь внутри себя, стараясь поскорее забыть.             Но я не хотел забывать. И не хотел хоронить.       Мне не хватало Ричи, и то, каким далёким он становился порой, задевало внутри меня какие-то струны, от которых было больно дышать. Мне казалось, что я кровью истекал изнутри, и каждый вдох стоил усилий.       Мне было страшно вернуться к одиночеству, которое растаскивает твою душу по кускам, медленно, постепенно, но с точностью хирурга. Боюсь, что скоро от этой души и вовсе ничего не останется.       Временами миссис Тозиер казалась для меня выдуманной женщиной. Я почти никогда не видел её дома, и по кратким рассказам Ричи она либо работала официанткой, либо проводила время со своими подругами. На слове «подруги» Ричи всегда насмешливо искривлял рот, будто само это понятие ему неприятно и одно упоминание этих людей заставляет его губы кривиться в пренебрежении.       У Ричи не было строго запланированных семейных ужинов, не было вечеров, подобно допросу, где ты должен раскладывать по полочкам, как у тебя дела в школе, как продвигаются тренировки, и каковы твои шансы в целом занять хоть какое-то место в этом непонятном мире.       Ричи принадлежал себе по большей части, и уже со средних классов, после развода родителей, сам решал, что ему есть, когда ему есть и есть ли вообще. Его маму это не особенно волновало.       И когда я стучу в дверь к Ричи, я рассчитываю, что миссис Тозиер как обычно, подобно призраку, лишь редкому упоминанию, не появится и сейчас. Но Ричи открывает мне дверь, и уже в эту секунду я понимаю, что ошибся.       Мне не стоило приходить. Он не один.       — Что-то случилось?       — Я хотел у тебя книгу по биологии одолжить.       Его брови даже не сходятся непонимающе на переносице – он понял, что это ложь во спасение, и уже от факта, что такие вещи стали неотъемлемой частью нашей жизни, зубы сводит от раздражения. Какого только чёрта.       — Ричи, кто там?       Впервые я слышу голос, доносящийся из гостиной, и от него у меня мурашки идут по коже.       Стоило заранее спросить, могу ли я прийти. Но меня настолько разрывало от постоянно прокручивающихся мыслей о последних событиях, что единственное, что было необходимо – увидеть Ричи. Хоть кончиком пальца коснуться его, чтобы убедиться, что он всё ещё реальный для меня.       — Это одноклассник, мам, всё нормально.       — А не сильно поздно одноклассник приходит за книжкой, Ричи? Не держи меня за дуру. Подойди.       Ричи слегка закатывает глаза, и, оставив меня на пороге, подходит к матери. Их разговор я слышу издалека, еле различая слова из-за пульса крови, подскочившего в теле.       — Перестань водить сюда своих мальчиков, ты в могилу меня хочешь свести? Встречайся со своими «друзьями» где-нибудь подальше от дома. Я устала постоянно выслушивать от девочек истории про тебя. Ты меня позоришь. Ты меня понял?       Я уже делаю шаг назад, чтобы исчезнуть, словно меня и не было. Но спустя пару мгновений Ричи возвращается к порогу, рывком хватает меня за руку, и, несмотря на слова матери, подталкивает меня к лестнице. К нему в комнату.        Я чувствую у себя на спине ощутимый взгляд миссис Тозиер.       — Прости, если бы я знал, что она дома, ни за что бы не пришёл.       Ричи захлопывает дверь так громко, что этот звук отдаётся у меня в груди.       — Она знает, что ли?       Он угрожающе молчит, и то, как порывисто, хаотично Ричи начинает наматывать круги по комнате, как акула, пойманная в сеть, пугает. Из него рвётся ярость, которую ему не на кого выплеснуть. Весь окружающий мир в этот момент становится врагом. И злиться хочется на всё.       Он переводит на меня взгляд, будто вспоминает, что я стою у закрытой двери, и без единого слова, одним махом Тозиер тянет меня на себя. Его губы жёстко врезаются в мои, и Ричи властно, агрессивно засасывает мой рот, словно наказывая меня за что-то.       Несмотря на эту очевидную попытку «вставить своё слово», которое ему не было дано сказать внизу матери, я ощущаю, как слабеют мои колени. Я отвечаю на поцелуй Ричи, хоть это больше и похоже на издевательство.       Руки Ричи стальными тисками держат меня за талию, и через секунду я чувствую, как он толкает меня к кровати, передавая какое-то мучительное томление. И боль. Весь этот поцелуй пропитан болью, и от этого начинает кружиться голова. Это нужно остановить, но я впиваюсь в его волосы сильнее и тяну на себя, заставляю лечь между моих ног, умирая от желания коснуться его как раньше.       — Сними штаны.       Голос у Ричи глухой, без тени нежности, и что-то пугливо щёлкает в голове. Это же не зайдёт слишком далеко?       Он освобождается от футболки и отбрасывает её так яростно, словно бедная ткань в чём-то виновата. Мои руки тут же сами тянутся к его груди, гладят напряжённые мышцы, и глупая надежда теплится внутри, что, возможно, сейчас он остынет. Перестанет обращаться со мной, как будто меня здесь нет. И разглядит перед собой меня.       — Ричи, помягче.       Когда Тозиер обводит языком мою шею, я напряжён. У меня нет осознания того, что мы оба получаем удовольствие. У меня стойкое ощущение, что меня заменяют на свою проблему, которую не могут решить другим способом.       Зубы Ричи крепко вцепляются в нежную кожу за ухом, и я подскакиваю. Я глажу Ричи руками по спине, но следует следующий укус, сильнее предыдущего, и я понимаю, что не выйдет.       Так ничего не получится.       — Остановись. Ричи, стой, — мой голос едва слышно, но Ричи застывает. И я ловлю этот секундный момент, потому что больше он может не повториться. Его снова может переключить, и моё присутствие потеряет всякий смысл. — Слушай, если ты будешь себя так вести, я уйду. Ты не будешь вымещать на мне всё то дерьмо, которое творится у тебя дома.       Я жалею о том, что пришёл. Жалею, что стал свидетелем этой сцены. Но я не заслуживаю того, чтобы огребать ещё и за это.       — Прости. Прости, ты прав.       Ричи чуть отклоняется, и в его глазах эта пелена понемногу рассеивается. Я вижу, что взгляд всё ещё болезненно шальной, но в нём будто заискрились адекватные нотки.       — Всё нормально?       — Нормально? — Ричи усмехается печально. — Серьёзно, Эдди? Ничего из того, что происходит не нормально, ты же знаешь.       — Нет, я понимаю. В целом всё пиздец. Но конкретно сейчас. Что случилось?       — Ты приходишь сюда, чтобы потрахаться. Ты правда хочешь поговорить?       Его слова бьют, как хлыст, заносимый над спиной провинившегося. Если бы он дал мне пощёчину, чувствовалось бы и то менее обидно. Почему мне обидно? Раньше ведь это казалось правдой.       — Ну, я был бы не против.       Он всё ещё лежит на мне. Под ним я чуть ёрзаю бёдрами, чтобы он удобнее устроился между ног, и умалишённая мысль стреляет в голову – я правда не против. Я хочу с ним поговорить. Разделить всё то, через что нам приходится проходить. Мне не плевать на его чувства. И с этого момента я осознаю, что ситуация будет только ухудшаться. Мне уже не отмотать назад. Для меня всё становится серьёзнее.       Я вижу, как он колеблется. В его глазах столько задумчивости, он как безумный гений пытается одновременно решить несколько уравнений за раз. Примеряет, опасно ли это. Конечно, опасно. Лежать вот так, расставив ноги, почти стянув штаны с другого парня, тоже не очень добавляет баллы к тихой спокойной жизни. Всё опасно.       — Прямо сейчас я хочу поцеловать тебя. Если ты позволишь. Больше всего остального. Я точно не хочу обсуждать всё это дерьмо, связанное с мамой.       Он нависает надо мной, и локти по обе стороны от моей головы чуть расслабились. Само его тело, казалось, уже перестало воспринимать меня как врага. Перестало делать эту ситуацию проекцией.       — Хорошо. Как скажешь.       Губы Ричи возвращаются к моим губам, и на контрасте это показалось самым осторожным прикосновением из всех, что были.       Ричи всё ещё дрожит, но когда поцелуй набирает обороты, теперь уже медленно, неторопливо, беззвучно высказывая все обиды, всё слепое поклонение и обожание, которым так тесно в груди, я сжимаю ногами по бокам талию Ричи сильнее, наслаждаясь тем, как моё сердце вновь заколотилось с удвоенной силой. От удовольствия, а не от чувства липкого, инстинктивного страха.       Снизу раздаются звуки какого-то глупого телешоу, но в комнате Ричи стоит тишина. Если хорошо прислушаться, можно даже услышать, что говорит ведущая.       Мама Ричи в гостиной даже не прерывала свой просмотр телевизора, несмотря на то, что прошёл уже целый час.       Никто не берёт у одноклассника книжку по биологии целый час.       Я, стоя возле кровати, застёгиваю ширинку, когда чувствую, что сзади ко мне прижимается Ричи.       Он кладёт острый подбородок мне на плечо, руками обхватывает поперёк живота. Мои же так и остаются на ширинке, не в силах пошевелиться. Это что-то новенькое.       — Прости меня за сегодня.       — Ты уже извинился. Всё нормально.       — Всё это сносит мне голову, Эдди. И я начинаю бросаться как бешеная собака на всех без разбору. Потому что не могу броситься на того, на кого на самом деле хочу.       Его слова шёпотом раздаются около уха, и от дыхания, тёплого, частого, щекочет кожу на шее.       — Я понимаю. Ты не представляешь, как я понимаю. Ты меня извини, не нужно было вваливаться вот так – без предупреждения. Я же знаю, что нужно быть осторожными.       Ричи вздыхает за моей спиной, но кольцо рук не разрывает. Так и стоит, обнимая меня со спины. Наверное, первый раз за всё время нашего знакомства. Не отталкивает сразу же, стоит нам закончить наши дела.       — Да дело не в тебе. Просто моя мамаша слишком беспокоится, что про неё говорят другие. Особенно её «ведьминский шабаш». Она к мнению своих глупых подружек прислушивается сильнее, чем к кому бы то ни было. А они любят посплетничать. Представляешь, сколько всего им есть что сказать про меня? И она это слушает чуть ли не каждый день. Я всегда вижу, когда она приходит домой с этих её встреч. У неё даже взгляд на меня меняется. Смотрит, будто я какой-то чужеродный предмет, который захламляет общий вид гостиной. Который вообще не вписывается в картинку её жизни. Ей плевать на то, что я гей. А вот то, что люди говорят о том, что я гей – это её пиздец как волнует.       — Как это вообще произошло? Она тебя с кем-то застукала или что?       — Нет, я сам признался. До развода родителей у нас ежедневно вместо вечернего ток-шоу было своё шоу. Мы каждый день собачились так, что иногда вылетали слова, которые мы не успевали обдумать. И в один из таких порывов я и ляпнул, что гей. Чтобы добить сильнее, я думаю. Я знал, что это будет для них ударом. Это был мой козырь. Эту карту уже ничем не перебьёшь.       Я вздрагиваю в его руках, и Ричи чувствует это. Чуть поворачиваю свою голову к нему, с удивлением, шоком и гордостью, плещущимся во взгляде. Он признался сам. Пусть назло, но открылся, сказал им честно.       — Мне остаётся только догадываться, каково это. Когда выкладываешь все карты на стол. Боюсь даже представить.       — Это не так страшно, как кажется, — тихонько раздаётся около уха. — Поверь мне, они догадываются. Просто, как только ты это произносишь вслух, эти слова, как наделяются силой. Будто делаешь их материальными, и от этого появляется странное, нелогичное чувство защиты.       — А что отец?       Хватка на талии становится чуть сильнее, словно руки Ричи сами инстинктивно сжались крепче.       — Ну, а ты его здесь видишь?       — Нет.       — Вот и ответ.