Heroes just for one day

***

      Они и так догадываются.       Мне не хотелось признавать этого простого факта, но всё чаще я склонялся к мысли, что это, возможно, действительно так.       Как бы страшно ни было подумать об этом, но мама с отцом и правда не могли не видеть.       Я мог обмануть тренера, товарищей по команде, учителей. Но родители же должны чувствовать такие вещи? Как бы я ни старался их запутать, это должно быть на каком-то генетическом уровне, эта связь, которая не нуждается в объяснениях, абсолютно безмолвная, но такая сильная, сильнее всего на свете.       Родительская любовь должна принимать даже такое.       Только я вот не верил, что у меня тот случай.       Даже если они и догадывались, то отбрасывали эту мысль, как что-то противное, пугающее, словно ты натыкаешься голой ногой на скользкий, мерзкий предмет. Ты просто брезгливо отталкиваешь его побыстрее, стараясь касаться как можно меньше. И тут же бежишь в ванную отмыть от себя остатки этой вещи.       Я видел их лица, когда по телевизору речь шла о гомосексуалистах - разных программах, рассказывающих про то, что в прогрессивных странах всё чаще проводятся исследования, доказывающие, что геи – это не болезнь. Что это не лечится и не должно лечиться. Такие постулаты вызывали споры, кучу протестов, но они были. К тому времени уже появлялись сторонники и этой теории.       Обычно такие программы у нас переключались спустя пару минут.       Порно и то с ними было бы смотреть менее неловко, чем это.       С отцом я боялся даже заикнуться на эту тему.       Если бы он знал, что я чуть ли не каждую неделю встречаюсь с парнем совсем не для того, чтобы сделать вместе домашку, его бы хватил удар. Если бы он только догадывался о том, что я целовался с этим парнем сотню раз, позволил ему мне отсосать, и с каждым днём хочу зайти с ним дальше – удар хватил бы уже меня. Прямой, прямо в голову.       Что я думаю об этом парне каждый день, и когда он появляется рядом, опасная, завлекающая всё глубже теплота охватывает моё тело с ног до головы, и я погружаюсь, тону сильнее с каждым разом, когда мы вместе.       Что я уже не помню, как это было – до этой близости. Моё тело словно забывает, как это – когда его не касаются длинные, прохладные пальцы Ричи, не обводят выступающие косточки, щекоча кожу кончиками, вызывая мурашки от восторга.       В глубине души я, конечно, помнил всё. Но это время я не хотел запоминать.       Мне хотелось помнить только Ричи. И то, что он вызывает во мне.       — Рич, мне правда нужно подготовиться к завтрашней контрольной.       Он разочарованно вздыхает и нехотя, медленно откатывается от меня подальше. Моя шея горит от следов недавних поцелуев, и я дико хочу, чтобы он коснулся губами ещё, но мне без шуток нужно заниматься. Хотя бы иногда.       Скоро заканчивался семестр, и страшно представить, что за итоговые оценки там будут. И что скажет отец на это.       Вся моя жизнь состояла из бассейна. И Ричи, конечно. И эти две вещи чередовались каждый день, будто соревнуясь друг с другом. Сегодня выиграл Ричи.       Родители ушли на день рождения к знакомым, и в кое-то веки я мог позвать парня к себе.       О чём немного пожалел, потому что мне нужно было позаниматься, а с ним под боком это было адски сложно. Вместе учиться тяжеловато, когда в голове настойчиво долбит мысль - хочу его коснуться. Хочу почувствовать его рядом, чтобы ни сантиметра расстояния между.       — Давай я снова найду тебе ответы, да и всё. Попрошу у дяди.       Я поворачиваю к нему голову, и благодарная теплота отдаётся даже в затылке, как бы неправильно это ни было.       Я знал, что тогда это был он, но всё равно от подтверждения этого хочется глупо улыбаться.       — Я тогда, кстати, тебя так и не поблагодарил за ответы на тест. Спасибо.       Ричи пожимает плечом, и его лицо совершенно не меняется. Он снова придвигается чуть ближе.       — Это было легко для меня, без проблем.       — А зачем ты это сделал?       — Просто хотел помочь. Ты же вроде говорил тогда Беверли, что тебе влетит, если ты завалишь его.       Карандаш замирает в моей руке, и я не знаю, что это, как это описать, меня просто тянет сделать что-то спонтанное, что-то вроде...       Я прижимаюсь к его губам осторожно, невесомо, элементарно в качестве «спасибо», и Ричи вздрагивает от этого простого, внезапного порыва.       Большим пальцем я провожу по его щеке, и уже через секунду отклоняюсь, будто ничего такого я не делал.       Щеки Ричи чуть порозовели, и это самое прекрасное зрелище, которое можно придумать в этом тёмном, алчном мире. Это картинка словно не вписывается в настоящую реальность.       Я возвращаюсь к зубрежке, и до конца вечера Тозиер ко мне не лезет, как-то странно, притихши лежит на второй половине кровати и дописывает своё эссе.       Он успевает уйти до прихода родителей, едва не столкнувшись с ними в дверях.       Ещё бы пара минут, и мы бы попались так глупо и безвозвратно.

***

      — Ты мог бы как-то пригласить Беверли к нам на ужин.       Стакан с молоком замирает в моей руке, и вот оно. Снова-здорово. Я осторожно кладу его на стол, стараясь не пролить ни капли.       Родители угомонились на несколько недель, не упоминали Беверли в наших разговорах, потому что были семестровые экзамены. Нужно было учиться, а значит – никаких девчонок. Да у меня такой закон, длиною в жизнь. Но они, конечно, ни сном, ни духом.       — Она собирается отметить праздники в кругу семьи.       — Я же не говорю, чтобы ты звал её в рождественскую ночь. Просто на каникулах она могла бы заглянуть к нам. Мне интересно с ней познакомиться.       Мама нарезает мне сэндвичи на обед, и хорошо, что отец уже ушёл на работу. Если бы и он подключился, разговор был бы совершенно другой. Это было бы не предложение – приказ, и отказаться я бы уже не смог. А с мамой немного можно было поиграть в демократию.       — Почему?       — Почему? — она поднимает на меня глаза. — Я думала, она твоя девушка. Мне интересно, с кем встречается мой сын.       Этот момент. Сейчас я мог бы дать ещё один намёк, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда. Но малодушный ком застревает у меня в горле, и всё это слишком неожиданно, внезапно, что я отскакиваю назад в испуге, словно ошпариваюсь о горячий чайник.       Это было бы так здорово. Ужин. Знакомство с родителями. Только не Беверли. Если бы на её месте был кто-то ещё. Кто-то конкретный, кто приходит на ум.       — Мам, мы никогда не обсуждали с ней это. Будет странно, если я представлю её, как свою девушку без её ведома.       — А в чём дело? Почему бы не поговорить с ней об этом?       Потому что это настолько далеко от правды, насколько можно придумать?       Боже, могу себе только представить лицо Беверли, если бы я что-то подобное ей сказал. Даже ради шутки.       — Давай вещи будут идти своим чередом. Я не хочу сглазить.       Мама кивает, и я понимаю – это чуть ли не единственный раз, когда мы вот так нормально, по-человечески поговорили с ней о чём-то.       И это только потому, что она думает, что я нормальный. Что я обычный парень, её сын, который интересуется девушкой, занимается спортом и учится вполне себе неплохо.       Что во мне нет ничего необычного, никаких секретов, от которых у неё волосы бы встали дыбом.       Они догадываются?       Вряд ли.

***

      — Тебе бывает страшно, Ричи?       Я снова залез на своего любимого конька. Но больше молчать я не могу. Мне мало поцелуев. Я хочу разговоров. Моя голова взорвётся, если я и дальше буду всё это молча носить в себе.       — Я же говорил тебе, что я бы никогда никого не сдал. Тебе не стоит волноваться.       Я сижу на его подоконнике, уже собираясь спускаться вниз. В его комнате темно, одна лишь лампа на столе разливает тёплый, желтоватый свет. От него на лице Ричи скачут причудливые тени, а глаза кажутся тёмными. Слишком завораживающими, что я даю себе ещё минутку перед уходом.       — Я понимаю. Но что насчет тебя? Тебе не страшно быть со мной?       — А должно быть?       — Господи, Тозиер, — чуть раздраженно, — ты можешь хотя бы один раз ответить на вопрос прямо, не переводя стрелки?       — «Господи, Тозиер», — Ричи перекривляет меня, со смешком подходя ближе. Но он видит выражение моего лица, и то, что мне не весело. Его ухмылка сразу растворяется, а взгляд становится серьёзнее. — Разве ты не знаешь ответа на этот вопрос? Каждый день. Мне каждый день страшно с тех самых пор, когда я понял, что не совсем такой, как остальные мальчики. И сейчас мне ещё никогда не было страшнее, потому что есть что терять. Я на самом деле делаю что-то, за что придётся понести ответственность. Если всё раскроется, мне не отвертеться.       Мои глаза начинает щипать, и глаза Ричи тут же пугающе расширяются:       — Эй, ты же не собрался сейчас рыдать, правда же? Я не имею виду, что ты в этом виноват. Чёрт, я, наверное, как обычно что-то не то сказал.       Ричи смущённо облизывает губы, словно пытается забрать вылетевшие слова обратно, но я перебрасываю с подоконника ногу назад, разворачиваюсь к нему всем корпусом.       И протягиваю руку, чтобы он встал поближе.       Тозиер подходит ко мне и становится между моих разведённых ног.       — Я же сам задал тебе этот вопрос. И понимал, что то, что я услышу, не будет лёгким. Я и не надеюсь на что-то лёгкое, Рич. Это явно не наш случай. Но тебя пугает это? То, насколько естественным всё это кажется?       Я показываю руками на то, как мы стоим, как близко тело Ричи прижато ко мне, и всё – эта поза, его взгляд, его учащённое дыхание – кричит о том, что двум парням комфортно быть в таком положении.       Мне комфортно в том, что я целый час сидел на коленях Ричи, выцеловывая каждый его вздох, стон, проглатывая всхлипы, когда руки касались особенно чувствительных точек. Комфортно знать о его теле такие вещи, которые пару месяцев назад и знать не знал.       — Ты пытаешься развести меня на откровение, Каспбрак? На признание? — Моё сердце подскакивает внутри, и я задерживаю дыхание. — Оно тебе нужно?       Я молча смотрю на его бегающие глаза, закушенную в волнении губу, и прислушиваюсь к тому, как быстро поднимается и опускается моя грудь.       — Поцелуй меня на прощание, и я пойду.       Что-то мелькает в глазах Ричи – что-то такое неуловимое, что мне остаётся лишь додумать, что это. Разочарование, облегчение или понимание того, что рано или поздно мы ещё вернёмся к этому разговору.       Но пока что рано.       Я не хочу сглазить - вспоминаю я слова, сказанные своей маме.

***

      Немногие люди понимают, какая это привилегия - показывать человеку, который тебе нравится, что он на самом деле тебе нравится.       Когда подростком я начинал замечать в себе эти тревожные звоночки того, что со мной что-то не то, всё это было на уровне робких, незрелых догадок.       Да, девочки не заставляют меня возбуждаться так, как мысли о мальчиках.       Да, мне, как и любому человеку, снятся сны с эротическим содержанием. Но в них всегда фигурировали парни. Даже моё подсознание кричало о том, что пора бы призадуматься – какого чёрта девушки не играют для меня никакой роли в сексуальном плане.       Но эти мысли откладывались на самую дальнюю полку, где пылились долгое время, покрывались паутиной, и явно не стремились вырваться наружу. Пусть себе лежат спокойно, пока без необходимости.       Бомба взорвалась позже – когда мальчик по имени Ричи Тозиер поцеловался в школьном коридоре в возрасте четырнадцати лет, а я, мальчик, который о поцелуях лишь слышал по рассказам других, увидел это.       Забавно, что Ричи до сих пор не догадывается, какую роль сыграл в моём самопознании собственной ориентации.       Если бы не тот далёкий случай в коридоре, случай, которому я стал свидетелем совершенно случайно, как долго я умудрялся бы водить себя за нос?       Люди иногда не задумываются, какое это облегчение – не анализировать каждое своё действие, потому что его могут неправильно истолковать.       Как это тяжело, когда существует определённая норма для всех, в которую ты, как последний осёл, не вписываешься и никогда не впишешься? Что есть строго начерченная линия, куда можно ходить, а куда нельзя. Как можно себя чувствовать, а как нельзя. Кто вообще придумывает эти линии? Какой дурак их расчерчивает, доставляя так много проблем тем, кто вообще не хочет шагать по этим долбанным полоскам – у них своя диагональ, по которой они хотят пройти эту жизнь.       Показывать свою любовь – это пиздец какая привилегия. Свою человечность, нежность, чувственность так, как ты ощущаешь это. Всем своим сердцем.       Я не тот человек, который хотел бы держаться за руки со своей половинкой каждую секунду, в любом случае.       Но, чёрт, как же приятно иметь такую возможность, даже если она тебе не совсем подходит.       Как показать, что тебе кто-то нравится, при этом не показывая ничего?       Я чувствовал себя обезоруженным воином на поле боя, у которого закончились стрелы, лук разломан пополам, а войско противника буквально дышит в спину и готово напасть через пару секунд.       И всё, что у меня есть – это я. Но в данной ситуации этого так недостаточно.

***

      Все предыдущие рождественские праздники мы отмечали одним и тем же способом – мама исчезала на кухне на целый день, и не дай бог тебе её потревожить и вступить в святая святых – на кухню.       Она становилась очень нервной, когда мы с отцом спрашивали её – зачем ты так стараешься, из кожи вон лезешь – всё равно будем только мы втроём? Ради кого так выпендриваться?       На что она злилась ещё больше, потому что это было важно лишь ей. Всё должно быть идеально, и в этом был её основной пунктик по жизни. Всё как у людей. Всё как положено. Даже на долбанном столе, который увидят лишь три человека.       И в это Рождество планы не должны были особо поменяться – мама уже начинала подготавливать список блюд, которые нам с отцом кровь из носу нужно было съесть до последней ложки, иначе «ради чего я всё это делала?».       Этот вопрос всегда был скорее риторическим, потому что никто не хотел злить маму сильнее и реально отвечать «никому, кроме тебя, это не было нужно изначально».       Никому не хотелось портить себе настроение перед Рождеством.       Но в это Рождество что-то поменялось. Казалось, всё было по-другому. Те же новогодние украшения, та же ёлка, те же лица за столом. И всё же.       В груди поселилось странное, магическое чувство, которое с приближением праздника лишь нарастало. Я ощущал непривычные для себя волны прекрасного настроения просто от того, что этот день наступил. Что всё было в порядке. Что ничего страшного не случилось, и всё шло своим чередом.       Это казалось таким глупым, ведь что по сути поменялось?       — Ты никогда не целовался на людях?       Я едва не давлюсь мороженым и ошарашено перевожу взгляд на Ричи.       Мороженое под Рождество – эта тупая идея застала нас так внезапно, что придумав это, мы уже не могли отказаться от этого.       И ломанулись в ближайшую кафешку так скоро, как могли.       Было уже почти десять, через пару минут они закрывались, поэтому людей, помимо нас, всего несколько человек. И то, какая-то парочка, которая увлечена лишь своим свиданием. На нас мало кто обращал внимания. И это настолько редкие моменты, что меня переполняла радость, что они вообще есть.       — Шутишь?       Ричи отставляет свой десерт и понижает голос:       — А хотел бы?       — Эмм... Не знаю, я никогда не задумывался об этом.       — Не задумывался, да?       Его губы растягиваются в мягкой улыбке, и иногда его хочется треснуть – не смотри на меня так, когда мы не одни. К чему это издевательство? До дома минимум пятнадцать минут – это ближайшее место, где можно поцеловаться.       — Какой смысл думать о том, что всё равно не случится? Какая разница, хочу я этого или нет?       — Вообще-то, только это и важно. Тем более, почему это так невозможно? Я же не говорю встать посреди этого кафе и засосаться на глазах у всех. Есть места, где можно это сделать спокойно.       — И в тебя за это не кинут камень? Звучит маловероятно.       Нога Ричи под столом осторожно касается моей – якобы случайно – и я тут же слегка вздрагиваю.       Краем глаза я осматриваю окружающих – кассир спокойно пересчитывает кассу за день, парень с девушкой увлечённо о чём-то болтают, и никому, вроде бы, нет дела до нас. Но мой пульс всё равно подскочил в несколько раз, и молниеносно мне стало жарче.       — Ты же понимаешь, что только бесишь меня этим, да? – я не могу не усмехнуться, в глубине души задавливая эту волну восторга – если бы только здесь никого не было.       Я слышу, как девушка в несколько столиков от нас, заливисто смеётся. Меня пронзает это осознание – если они сейчас поцелуются, а я нет, я закричу во всё горло.       — Не понимаю, о чём ты.       Ричи с совершенно безразличным лицом возвращается к своему мороженому, и нога скользит чуть выше, невесомо гладит мою лодыжку.       Мне хочется выбить из его рук это мороженое.       — Я знаю об одном месте, которое есть на окраине города. Мне кажется, там будет здорово.       — Что за место?       — Ну, знаешь... Место. Где можно спокойно собираться людям, вроде нас.       Мою игривость как рукой сносит, и сердце подскакивает к горлу от волнения.       — Это не звучит очень безопасно.       — А что-то вообще безопасно в нашем мире? Мне кажется, пока я ем это мороженое, мне уже грозит опасность.       — Так убери свою ногу, — я приподнимаю бровь, якобы беру его на слабо.       Ложечка в руках Ричи замирает, и мне дико интересно – какой будет вкус, если я соединю наши губы. У меня ванильное мороженое, у него шоколадное. И у меня аж зудит, как хочется поцеловать его сейчас.       — Нет, мне и так неплохо.       Я усмехаюсь, но как только мысль заходит об этом месте, сразу напряжение разрастается изнутри.       — Нас могут там поймать? Увидеть?       Ричи медленно кивает и, кажется, уже жалеет, что рассказал об этом.       Но волнительное зерно любопытства уже разрастается во мне с каждой минутой, и я говорю то, что вообще от себя не ожидаю:       — Мы бы могли туда сходить? Вместе? Или это слишком опасно?       Нога под столом замирает. Как и весь Ричи. Кажется, он думал, что я буду тем человеком, который будет отговаривать. А не тот, кто попросит пойти.       — Если правильно себя вести и действовать определённым образом, то должно повезти. У меня ещё ни разу не доходило до арестов, как видишь.       Он говорит это легко, так спокойно, что у меня открывается рот от возмущения. И он постоянно так рисковал?       — Ну, ты и псих, конечно, Ричи. Я пойду с тобой. Ты всё равно сделаешь это, со мной или без меня.       — Молодые люди, через пять минут мы закрываемся.       Я вздрагиваю, когда к нам подходит официант, и нога Ричи, как по приказу кукольника, тут же отдаляется от меня, будто по рефлексу. Ричи хорошо выдрессирован. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Хорошо, спасибо.       Ричи переводит взгляд на уборную, и как только его глаза встречаются с моими, я уже вижу – это ещё одна тупая идея, от которой мы не сможем отказаться.       Ричи прижимает меня к кабинке туалета, а руки тут же спускаются вниз, вытягивая свитер из штанов. Я вздрагиваю, когда его холодные руки проходятся по моему животу, и выдыхаю в его губы – облегчённо, с удовольствием, словно эта та частичка, которой мне не хватало сегодня.       Его губы ровно такие же, как я себе и представлял несколько минут назад – сладковатые, с небольшой горчинкой из-за тёмного шоколада. И это так вкусно, что мне стоит заставлять себя заткнуться – никаких стонов, ни звука, пока мы здесь. Кто угодно может войти, и от этого осознания мне впервые не страшно, а волнительно приятно. Я ощущаю, как возбуждён, и Ричи, когда прижимается бедром к моему паху, ощущает это тоже.       — Тебе не кажется, что вот это уже чересчур?       Мой язык вместо ответа проводит широкую линию по его нижней губе, слизывая капельки мороженого, и то, как сладко, как восхитительно это чувствуется, заставляет забыть о том, что мы можем отхватить пиздюлей.       — Как будто ты не этого добивался целый вечер. Никто не ест мороженое с таким видом, Тозиер.       Я присасываюсь к его венке на шее, и вздох, совершенно беззвучный, но такой глубокий раздаётся около уха, что мне хочется сделать больше. Что-то ещё, что вызвало бы в нём эти эмоции.       Но чёртова кабинка такая тесная, и рисковать тем, чтобы позволить себе больше, чем поцелуй, я не могу. Нам обоим нужно остыть.       Я последний раз мажу по его губам языком, крепко целую в губы, обхватывая ладошками его щеки:       — Расскажи мне подробнее про то место.