XI
7 октября 2020 г., 03:36
***
— Столько гомиков тот полицейский участок явно ещё не видывал. Мне отец рассказывал, что некоторые из них плакали, ныли из-за того, что теперь их морды явно попадут в газеты, и им крышка. Раньше надо было думать, перед тем как с мужиками лизаться в том баре. — Они в край обнаглели. Теперь ещё и свои сборища надумали устраивать. Надеюсь, их всех прямиком отправят в психушку на лечение. Позорище какое. — Я даже не знал, что в нашем городе столько педиков. Теперь нужно ходить, оглядываясь. Новости о том, что две недели назад в гей-баре арестовали около двадцати мужчин, облетели весь город так быстро, что каждый только и говорил об этом. Мы снова вернулись в события полугодичной давности, когда Сэма Харди, о котором почти никто уже и не помнил, публично облили грязью с ног до головы и обглодали каждую его косточку, обосрали каждый его шаг. Пока память о нём не растворилась до последнего глумливого комментария, словно этого человека больше не существовало. Людям нужен был козёл отпущения. И события в баре стали темой номер один. Я молча собирался, пока напарники по команде переодевались в раздевалке после особенно изнурительной тренировки. Через несколько месяцев первые отборочные, и нагрузка увеличивалась в разы. Всё, на что у меня хватало сил в эти дни – приползти с тренировки, лениво поесть и завалиться спать. Слава богу, после зимних каникул домашки не задавали так много. Но эти физические нагрузки мне даже нравились. Они очень отвлекали от всего надвигающегося безумия, которое окружало с каждой стороны, разрасталось вокруг меня, подобно опухоли. Я как обычно, не раздеваясь полностью, просто набрасываю на ещё влажное после бассейна тело свитер, как тяжёлая рука опускается мне на плечо. — Эдс, а ты что думаешь по этому поводу? Тебе не стрёмно от того, сколько мусора учится с нами? Живёт в нашем городе? Патрик, один из главных заводил по части травли людей, держит меня за плечо, заставляя сжимать зубы от отвращения. Забавно посмотреть на его лицо, если бы он узнал, что сейчас касается того самого «гомика», «мусора», от которого они так отплёвываются. Он бы, наверное, час мыл потом руку после меня. — А почему мне должно быть стрёмно? Тебя это как-то касается напрямую? — Меня? — он тут же ощетинивается. — Меня просто тошнит об одном упоминании об этом, я с ними никак не связан! Я усмехаюсь и чуть дёргаю плечом, якобы так удобнее натянуть брюки. Его рука соскальзывает, и мне легче дышать. Только чувство отвращения всё равно горчит во рту. — Значит, не упоминай это. Тебя никто за язык не тянет. А то, глядя на твоё любопытство, можно подумать, что ты не безразличен к этому. Его лицо краснеет, то ли от злости, то ли от стыда, и боже, это было слишком просто. — Думай, что говоришь, Каспбрак, за такие слова можно и зубов потом не досчитаться. Я даже голову на него не поднимаю, но по его голосу чувствую, как смутил его. Отлично. Ещё один клоун. Смешно, что большинство отсеивается, стоит только начать бить их же монетой. Он отходит от меня, больше не развивая эту тему, а я чувствую, как внутри меня дрожит, закипает невыплеснутая агрессия. Я не хотел задумываться о том, что будет с теми двадцатью несчастными, нежеланными, отброшенными обществом, без всякого права на спокойное существование, без права любить и выражать себя так, как бы им хотелось. Я не хотел видеть себя в этих людях, потому что иначе моя голова взорвалась бы. Но не думать я не мог. Об этих событиях трещали на каждом углу.***
Я предчувствовал, что после той ночи между мной и Ричи что-то поменяется. Осознание этого меня и пугало, и завораживало, потому что уже не повернулся бы язык сказать, что мы просто спим вместе. После того случая в баре мне пришлось встать в пять утра, чтобы успеть улизнуть до прихода его мамы, и всё бы ничего, но я улизнул молча, не разбудив Ричи. И только когда оказался дома, в стенах своей комнаты, с гулко стучащим сердцем, и дрожащими ногами, осознал, каким клиническим идиотом я был. Почему нельзя было разбудить его и попрощаться с ним по-человечески? Почему меня пугает мысль о том, что наши отношения всё больше напоминают то, что от меня ожидает мама по отношению к Беверли? Если бы я остался, если бы поцеловал его на прощание, позволил ему проводить меня, то уйти было бы с миллион раз сложнее. Всё это начинало бы казаться слишком реальным, слишком желанным, что потом обесценить это было бы невозможно. Тот факт, что я, как вор, должен был красться по коридорам, чтобы никто меня не обнаружил, добивал с каждым днём всё сильнее. Мне хотелось проснуться рядом с ним без опаски за своё желание. И чтобы он хотел того же. И спустя несколько недель, когда от Ричи ожидаемо не было ни слова, когда я додрочил свою психику до такого состояния, что даже убийственно уставший, вымотанный физическими тренировками, по-прежнему не мог уснуть, единственное, что мне хотелось - это исправить свою ошибку. Увидеть его, чтобы посмотреть, насколько сильно он обижается на меня. Но он меня опережает. В школе, перед последним уроком, когда я глаза себе сломал тем, что выискивал его по коридорам, в своём шкафчике я нашёл записку. Номер кабинета, которого не было в расписании. Одного из самых нелюдимых, в дальнем крыле школы. У меня впервые не мелькает мысли о том, что сейчас, в сфере последних событий, нам тем более не стоит видеться в месте, где нас могут застукать. В школе лучше сделать вид, что мы не существуем друг для друга, как изначально между нами и повелось. Но как только аккуратно сложенная вдвое бумажка, написанная на удивление ровным, красивым почерком, оказывается у меня в руках, бумага словно обжигает. И в голове все датчики здравого смысла сломались к чёртовой матери. Уже знакомый, понятный только нам стук. Два раза, пауза, ещё два раза. Если бы всё не было настолько серьёзно, все эти игры в шпионов могли бы даже доставлять удовольствие. Но это не игры, а несправедливая, уродская потребность в выживании. Ричи открывает мне дверь, и, казалось бы, две недели - это всего лишь четырнадцать дней. Не так много может измениться за такой короткий срок. Но я впиваюсь в него взглядом, будто прошло пару лет, и когда его глаза, полные безмолвного ожидания, затаённого упрёка, сталкиваются с моими, сердце подскакивает, и жар приливает к лицу. От этого ощущения слегка кружится голова, что картинка чуть тускнеет перед лицом. Тозиер молча смотрит на меня, и первый явно не спешит нарушить это тягостное молчание. Я хотел убедиться, что он обижен? Передо мной живое этому подтверждение. — Прости за то, что ушёл тогда. Ричи спокойно моргает, и только по этому мимолётному движению можно понять, что он живой – не грозная статуя, буравящая меня глазами. Если бы мне можно было его поцеловать, я бы через эту близость сразу понял, что он чувствует. На словах всегда было труднее разглядеть правду. Мы слишком виртуозно крутим ими, два опытных лгуна, что я верю лишь ощущениям. Его дыханию, движению губ и языка. Они никогда не обманут. — Вышло очень тупо, понимаю. Я думал, так будет меньше проблем. — Дома тебя не спохватились? — Ричи холодно, слишком учтиво спрашивает и складывает руки на груди. От его голоса я чувствую, как мурашки поднимаются на затылке. Пусть даже такого отстранённого. — Нет, на удивление получилось пробраться бесшумно. Они думали, что всю ночь я спал у себя, и в комнату не заходили. — Здорово. Перед моими глазами мелькает картинка того, как пылко, с остервенением Ричи прикусывает мои губы, как его мокрое, горячее тело прижимается ко мне, что мне нужно остановиться. Я ощущаю, как щёки начинают гореть от одного лишь воспоминания. — Мы могли бы встретиться? Просто… провести время, как обычно. Я имею в виду... не обязательно ничего такого делать. Мы могли бы просто поговорить. Если ты не против. Боже, какой же нелепый, бессмысленный поток слов. Мой голос дрожит, и то, как сильно я ненавижу в себе это чувство, наверное, ощутимо. Но, несмотря на страх, я решаю рискнуть. А там дело за Ричи. — А что ты делаешь, можно тебя спросить? — Что ты имеешь в виду? Ричи отлипает от своего места, разрывает замок из рук, и поза становится более открытой. Он подходит ближе, но по-прежнему стоит на расстоянии двух метров. Двух чертовски далёких метров. — Ну, эти предложения вместе провести время, твои слова о том, что ты хочешь больше говорить, делиться со мной. Что нам не обязательно только целоваться, когда мы видимся. Это... странно. — Это... это плохо? Я кажусь слишком навязчивым? Ричи смотрит чересчур непонятным взглядом даже для него. И молчит, наверное, с минуту. И когда он снова открывает рот, голос какой-то далекий, чужой. — Нет... Нет, все нормально. Я просто спросил. В субботу можешь прийти ко мне, я абсолютно свободен вечером. — Ричи чуть хмурит брови, вспоминая: — Хотя подожди, у тебя вроде тренировка... — Нет, в субботу ее отменили. — Толстая, наглая ложь. Это первый раз, когда я позволяю себе проебать тренировку. Я даже не успеваю подумать, как мой мозг на панике сам расставляет приоритеты. Но я рехнусь, если не удастся встретиться с ним. — Я приду. — Хорошо. — Хорошо. Может, тупо, может наивно, но я ожидаю, что сейчас-то он точно поцелует меня, как делал это миллион раз. Но Ричи бросает последний взгляд и осторожно обходит меня стороной, идёт к двери, намекая мне, что ему нужно её закрыть. Разочарование, такое глубокое, почти детское, растекается по груди. Пару месяцев назад я бы не придал этому значения, потому что, какая разница вообще, что он думает обо мне? Но когда я снова чувствую на себе его холодный, пронзительный взгляд, совсем как раньше, это поднимает во мне доселе неиспытанное желание. Поскорее избавиться от него, потому что я, оказывается, не могу выдерживать презрение с его стороны.***
Беверли была первым и единственным человеком, которому я действительно хотел рассказать всю правду. Этот секрет вынашивался во мне столько времени, что даже просто озвучить его, произнести вслух, казалось облегчением. Я ощущал себя долбанным Сизифом, который вынужден в наказание толкать камень в гору, тратить на это столько энергии и сил, чтобы затем неизменно смотреть, как он скатывается вниз. И так раз за разом. До скончания веков. Только мне хотелось открыть рот, чтобы, наконец, признаться, как моя решительность, совсем как тот булыжник, катилась вниз, а я стоял и беспомощно смотрел на это издевательство, посланное с небес. Только в моём случае виноваты были не боги, а люди. Ситуация ещё более тупиковая. Если бы это был только мой секрет, я бы уже давно с ней поделился. Но я не знаю, настолько ли она близка с Ричи, чтобы выдавать и его. Это тайна, которая касается нас двоих, и я не имел права разглашать то, что может навредить не только мне. Поэтому я сгорал внутри, но молчал. Хоть, я уверен, Беверли всё чувствовала. В последнее время она была очень тихой, измученной, как и все мы, в её глазах не было того огонька, который заставлял взбадривать других людей от одного её присутствия. Она уже не устраивала вечеринки, потому что, скорее всего, перестала видеть в них смысл. Люди были напуганы после случившегося в баре, и даже самые проверенные её знакомые первое время не решались возобновлять эти тайные встречи. Мы, подобно летучим мышам, таились у себя в пещерах, в темноте, сырости, тишине, и ждали своего неизменного часа, который наступал после заката. Только когда нас никто не видел, мы могли вздохнуть чуточку свободнее. Как преступники, исподтишка могли проявлять настоящие эмоции, наслаждаться, пока никто не видит, и любить так, словно мы действительно имеем на это законное право. Открыто, гордо и безрассудно.***
Когда Ричи отменил нашу встречу, я едва сдержал лицо. Семейные дела. Мне хотелось ударить рукой что-то очень тяжёлое и прочное, чтобы заглушить на секунду то ощущение, которое пронеслось у меня в груди. Оно было такое сильное, разрушительное, что едва не сбило меня с ног. Что-то на грани отчаяния и горького бессилия, с которым очень трудно соревноваться в нашей ситуации. Он всегда использовал эту отговорку, когда не хотел вдаваться в подробности, не хотел разговаривать, и это я уже выучил в нём. Я ни капли ему не поверил, и когда он бросил мне это в пятницу после уроков, мимоходом проходя в коридоре, у меня не было никаких шансов. Я не мог при всех остановить его, чтобы расспросить подробнее, чтобы внимательнее всмотреться в его лицо – ты мне пиздишь или правда семейные проблемы? Он специально выбрал такое время, потому что знал, как связан я по рукам и ногам, что даже коснуться его не смогу. Все были напуганы. Ричи тоже мог многое переосмыслить для себя после ареста тех мужчин. Меня самого подбрасывало от каждого направленного на меня взгляда, но в такой ситуации я хотел знать точно. Не понимал, почему, но даже несмотря на все события, я понял для себя – я не хочу отдаляться от Ричи. Наши отношения напоминали езду на полной скорости по напрочь разбитой дороге. Эта связь такая ухабистая, бугристая, способная выбросить тебя через лобовое стекло в любой момент, но всё зашло так далеко, и нога сама давит на педаль газа так отчаянно, что о тормозах никто уже не задумывается. И если бы не Беверли, возможно, я никогда бы не узнал того, что послужило толчком к развитию наших с Ричи отношений. После чего наши отношения действительно можно было назвать отношениями.***
Ричи никогда не рассказывал о своём отце никакой информации, за исключением того, что они с матерью часто ссорились. Что драки и склоки не прекращались ни на день, и как только Ричи после школы возвращался домой, он знал – совсем скоро назревает очередной вечерний концерт, в котором он, мама и папа будут играть главные роли. Каждый знал свои реплики наизусть. Взаимные обиды, перекладывание вины друг на друга, недостаток средств и элементарно отсутствие любви между членами семьи довели ситуацию до того, что единственная ассоциация, которая возникала у Ричи при взгляде на его родителей – это боль. Боль, которую каждый из них умело, с многолетним опытом, знал, как доставить другому. За много лет родные люди уже успели изучить болевые точки, и когда дело доходило до скандала, в ход, как на войне, шло всё. Только спустя время я узнал, что последней каплей для отца Ричи стало известие, что Ричи – гей. Между его матерью и отцом и так постоянно, как грозовая туча, нависал целый список недовольств, непрекращающихся предъяв друг к другу. Всё плохое, что было в Ричи – это от матери – так считал мистер Тозиер. Перекладывание вины дошло до того, что ориентация Ричи стала как горячий хлеб, который они перебрасывали друг другу, явно не зная, что с этим делать. Никто не хотел принимать это у себя, обжигаться такой опасной, нестандартной информацией. И тем более, не знали, как реагировать на это. Отец Ричи поступил проще – он просто бросил этот хлеб на пол и свалил, растоптав его ногами. Он не собирался разбираться с этим, и в духе всех эгоистов, наконец, дождался того случая, когда можно было помахать ручкой и сделать вид, что виноваты все, кроме него. Что его вынудили уйти. Они развелись, и у Ричи остался рубец. Глубокий, незаживающий шрам в памяти, что он, хоть и косвенно, стал причиной развода своих родителей. Что именно так приходится платить за правду, которую ты необдуманно решаешь швырнуть, как мокрую тряпку. Семейные дела – это завуалированный термин под любым пиздецом, который может происходить в доме Тозиеров. И в ту субботу, когда мы договаривались с ним встретиться, Ричи не врал. Пиздец действительно нагрянул неожиданно.***
Но я-то этого не знал с самого начала. Следуя своей эгоистичной натуре, я думал, что дело чисто во мне. Что я накосячил, поэтому он видеть меня не хочет. И не без причины, надо сказать. Но когда мы гуляли с Беверли, она проболталась о том, что отец Ричи в городе. Впервые после развода с миссис Тозиер. Я чуть не споткнулся, когда услышал это, и забыл сделать вид, что мне же плевать. Я впился в Беверли взглядом, и по моим ошарашенным, испуганным глазам было понятно, что есть что-то, что я не могу ей рассказать. Но что Беверли поняла и так. — Из Ричи такое клещами не вытащишь, но я считаю, что ему нужно делиться. Иначе он совсем забьётся в свой панцирь и никогда больше не сможет доверять людям. Только поэтому я говорю тебе это, Эдди, понимаешь? Потому что я волнуюсь за него. Я молчу, и Марш останавливается. Её глаза внимательно наблюдают за моей реакцией, а я не знаю, куда деть руки. Они малодушно подрагивают, и, несмотря на весь мой опыт, сейчас я самый никудышный актёр. Все эмоции у меня на лице. Я ничему не научился за эти месяцы. — Мне кажется, между вами что-то происходит, и честно говоря, я не вижу в этом ничего плохого. Жить куда проще, когда есть с кем разделить весь этот ужас. — Ничего плохого? Бев, это может стоить нам жизней. Ну вот, назад уже пути нет. Это был тот самый момент, который требовал от меня всех моих актёрских способностей, потому что мне нужно было опровергнуть её догадки. Но что сделал я? Ляпнул то, что вертелось у меня на языке в первую очередь. — Я верю, что так будет не всегда. Да, сейчас времена тяжёлые, но люди уже проводят исследования, уже движутся в том направлении, чтобы признать нас нормальными. Точно такими же, как и все остальные. Я качаю головой, хоть мне и самому так хотелось бы верить в это. — На это уйдут годы. Десятилетия. Ты бы рискнула ждать так долго? — Я не знаю, Эдди. Я как представлю себе то, что вариантов ноль, и что всю оставшуюся жизнь придётся провести в одиночестве, без полноценной семьи, возможности завести детей, открыто ходить по улице, не оглядываясь через плечо. Это чертовски депрессивная мысль, если поддаться ей. Это не мысль. Эта реальность, в которой мы живём. Но я не говорю ей это, потому что сам понимаю, как тяжело слышать то, как подобные вещи озвучивает другой человек. Который разделяет все твои страхи, находится на том же пути, который может оборваться в любой момент. — Если бы я была на месте Ричи, думаю, друг мне бы не помешал в такой момент. Кто-то, кто понимал бы меня, — она непрозрачно намекает и чуть толкает меня в плечо, мол, очнись, и сделай уже что-нибудь. И я делаю. То, что подсказывает мне сердце.***
Каждая отдельно взятая семья это своё маленькое государство, которое живёт по своим законам и правилам. Влезать в неё – всё равно, что вторгаться в чужую страну, не имея на это никакого разрешения. Для каждой семьи существуют свои порядки, которые некоторым посторонним не понять. Семья Ричи не была точно такой же, как моя. Мои родители не идеальные. Далеко нет. Но что касается отношений между мамой и папой, то я с уверенностью могу сказать, что я всегда чувствовал себя третьим лишним. Между собой они общались удивительно хорошо. Они оба были на одной волне, что касается интересов, взглядов на жизнь, моральных ценностей. Они смотрели в одну сторону. Я же, как глупый маленький оленёнок, который только пару часов назад научился ходить, еле топает своими неуклюжими ножками по жизни, толком не осознавая, что я и из чего сделан. В моей семье было чёткое ощущение, что есть родители, которые связаны крепкой связью, такой, что мне никогда и близко не подобраться, и есть я. Который только вставляет им палки в колёса, потому что единственные моменты напряжённости, которые возникали между мамой и отцом были, когда я был рядом. Они словно не понимали, как переключиться на роль «родителя» такого ребёнка, как я. Я ощущал, что во многом смущал их и приходился в их глазах каким-то инопланетянином, хоть они и делали вид, что всё в порядке. Что я самый обычный парень, с обычными интересами и сделан из того же теста, что и они. И все мы трое понимали, где собака зарыта. Что всё это потрясающий спектакль, который ради всеобщего блага, должен отыгрываться. Чтобы не разрушить всю семью. В этом была разница между моей семьёй и семьёй Ричи. Мистер и миссис Тозиер позволили этим трудностям разрушить их семью. Мои заняли другую позицию. У нас было скорее «я против родителей». Борьба народа против власти. У Ричи в семье борьба велась между всеми. Его входная дверь приоткрыта, словно кто-то в порыве злости, вылетел и забыл закрыть на замок. На втором этаже горит свет, и я даже не могу вспомнить, сколько уже раз я вот так заходил к нему. Но сегодня это чувство не сравнить с остальными случаями. Я осознавал, как важно для меня сегодня прийти к нему. Это как стоишь на краю моста перед прыжком с тарзанки, и уже предвкушаешь тот прилив адреналина, который получишь спустя пару секунд. Тебе страшно, но назад пути нет. Осталось сделать последний шажок в пропасть, чтобы осуществить этот прыжок. На первом этаже никого нет, не слышу ни отца, ни матери, и то, что дверь открыта, заставляет меня волнительно съёжиться. Что здесь происходило? Бесшумно, стараясь двигаться максимально осторожно, я поднимаюсь по лестнице в спальню Ричи. И снова слова Беверли всплывают в памяти: «если бы я была Ричи, друг мне не помешал бы». Друг. Это просто насмешка. Мои пальцы покалывает от напряжения, но я аккуратно толкаю его дверь и застываю на пороге. В спальне полумрак, и сначала я подумал, что никого нет. Но приглядевшись внимательнее, на кровати, лежал Ричи. И выглядел совершенно на себя не похожим. У меня в горле ком застрял, и все слова, которые я выдумывал по пути сюда, разлетелись, как дикие птицы. Слова такие неважные, и такие неправильные прямо сейчас. Когда я подхожу к нему ближе, вижу, что подушка намокла от его слез, но ни звука, ни всхлипа не слышно. Даже плечи не содрогаются. Ричи просто застыл, лицо его в таком положении трудно было нормально разглядеть, что в какой-то момент меня обрадовало. Для Ричи нужна возможность спрятаться, если он в этом нуждается. Он плакал совершенно беззвучно, молча глотая душащие слезы, но не давая им прорваться на полную катушку. Выдрессированное, вынужденное геройство. Я видел такое у Беверли. Видел такое у себя. И я дьявольски устал наблюдать это у людей, которые ничем такое не заслужили. Возможно, ему было бы полезно выплакаться, как следует. Чтобы с соплями, слезами и истерикой, всё как положено. Чтобы кулаками бить и орать так, чтобы всю душу опустошить, вытрясти всё омертвевшее и тянущее на дно. Но он по-прежнему безмолвно лежит, а я слышу, как в ответ на это барабанит сердце у меня в груди. Оно болезненно сжимается, делая каждый вздох почти невыносимым. И прямо сейчас мне хочется только одного. Одной единственной вещи, которую я и делаю, не давая себе шанса снова испугаться этого чувства. Возможно, если бы я дал себе буквально ещё одну минутку для размышления, то этого бы не случилось. Если бы я подумал лишний раз, а не действовал согласно первому инстинкту. Если бы тогда я засомневался, наши отношения были бы совершенно другими. Но это была точка невозврата. Я помню её. Это определённо был тот самый момент, когда что-то щёлкнуло во мне. И по-другому я уже не мог смотреть на Ричи. Максимально тихо, медленно я снимаю свою обувь у его кровати, осторожно опускаюсь на нее, даже не дыша, и хотя я сам не слышу скрип из-за того, как оглушающе громко пульс бьёт в голову, понимаю, что Ричи, конечно же, заметил, как я сел рядом. Его спина чуть напряглась, но в целом ноль реакции. Меня никогда раньше не затопляла нежность. Точно не по отношению к другим людям. Но когда я обхватываю его хрупкое, напряжённое тело, перебрасывая руку через него, прижимаюсь ближе - мой взволнованный выдох вырывается против воли. Поток воздуха скользит по затылку Ричи, словно гладит его блестящие волосы, и я уже не думаю, просто зарываюсь носом в его запутавшуюся копну. Глубоко вдыхаю его запах, сладковатый, с оттенком любимого цветочного аромата, и с наслаждением закрываю глаза. Я не знаю, стоит ли что-то говорить. Не знаю, смогу ли я сказать что-то, чтобы не выдать своих чувств. Но Ричи, казалось, и не ждёт от меня напутствующих или ободряющих речей. Он чуть ёрзает, устраивается поудобнее и кладет горячие, сухие ладони поверх моего захвата. Без единого слова. Мы полностью одеты, у Ричи вижу на ногах даже кроссовки остались, но мне настолько наплевать на это. Моё тело словно вибрирует рядом с ним, я чувствую, как в местах, где моя кожа касается с его, приятно покалывает из-за этой дурмонящей незапланированной нежности, по которой моё естество тосковало сильнее всего. Я хочу остаться на ночь. Я хочу остаться рядом с ним, пусть даже я самый херовый советчик на свете и, спроси он меня, и двух слов сейчас бы не связал. Но мой язык беспомощно распух, будто увеличился в размерах, и всё что я могу - прижимать Ричи к своей груди, надеясь, что он поймёт меня и так. Что услышит, как сумасшедше сердце выскакивает изнутри. Что я хочу помочь. Если вообще имею на это право. И останусь рядом, если он мне это позволит. Ричи ни слова не говорит, только со вздохом тянет руку к лампе у прикроватной тумбы и щёлкает выключателем. Полностью поглощая нас в темноту. Я едва дышу, когда спустя пару минут чувствую его большой палец, поглаживающий меня по тыльной стороне ладони. Мои руки уверенно держат его в крепком захвате, отчего немного затекают и неприятно немеют. Из-за неудобной позы кровь поступает гораздо хуже, Ричи практически лежит тяжелой головой на изгибе локтя, позволяя другой руке расположиться на его животе. Но я не шевелюсь. Я просто молча подыхаю от восторга быть так близко к нему. Я так и не знаю, о чём конкретно он думал, той ночью, когда мы ни слова друг другу не сказали, перед тем, как дыхание его постепенно полностью восстановилось, и он так и уснул, лежа в моих руках.***
Когда я проснулся, мой рот был набит волосами. Мне становится до чёртиков щекотно, и когда я открываю глаза, то нос так свербит, что я едва сдерживаюсь, чтобы не чихнуть на всю, перебудив полдома. Ричи лежит на моей груди, уткнувшись лицом мне в ключицу, а его взрыв на голове, который по ошибке он называет причёской, заставляет меня неприятно поморщиться. Локоны щекочут моё лицо, залезают в приоткрытый ото сна рот, и на автомате я издаю вымученный стон. Ричи не реагирует, тихонько себе посапывает на мне, а его рука удобненько расположилась на моём животе. Там где от дыхания он плавно то приподнимается, то опускается. Черт. Блять. Я был здесь всю ночь. Я правда ночевал у него, и он разрешил мне. Сколько сейчас вообще время? — Мм, чего ты ёрзаешь? Утренний голос Ричи хриплый, глубокий, отчего что-то горячее скручивается узлом в моём животе. Он немного трётся щекой, будто место притаптывает, ей-богу, но тут же снова ложится обратно, как так и надо. Какая наглость. Будто за всю ночь моё тело и так не окаменело от тяжести его тушки. — Извини, что моим конечностям иногда нужна кровь, — хочу сказать колко, но получается странно нежно, почти ласково. К чёрту колючие иголки, разбегающиеся по телу - потерплю. Ричи шевелится сильнее, нехотя привстает, и я понимаю, что это первый раз, когда я вижу его утром. Я стараюсь не придавать этому огромного значения. Правда стараюсь. Ричи просто понадобилась вчера поддержка, и никого кроме меня рядом не было. Однако сейчас я чувствую себя глупо от того, что сам себе позволил. Не было ли это чересчур? Но у меня дыхание замирает, когда Ричи, сонный, пока ещё беззащитный, по-детски трёт свои глаза и зевает во весь рот. На щеке у него ярко отпечатывается след после сна - след от моей кофты, в которую он утыкался. — Доброе утро. — Ричина рубашка, черная, атласная, теперь уже изрядно мятая, чуть задирается и приоткрывает часть живота, когда он сладко потягивается. Я проскальзываю взглядом по полоске волос, убегающих ниже, и незаметно сглатываю. Мы так и заснули одетые, а Ричи не удосужился даже кроссовки снять. — Если это так можно назвать. Я думал, что наутро всё пройдёт. Это въевшееся чувство, которое упорно поселилось под сердцем. Но когда я смотрю на него, заспанного, расслабленного, с глубокими синяками под глазами, понимаю, что не стоит даже надеяться, что оно исчезнет само собой. — Хочешь, чтобы я ушёл? Ричи вздрагивает, и остатки сонливости, кажется, тут же исчезают с его лица. Весь вчерашний вечер проносится перед глазами, и вопрос, целый рой вопросов возникает в голове. — Я хочу, чтобы у тебя всегда была возможность прийти ко мне домой вот так. Без предупреждения, без утайки и заранее обговоренных мелочей. — Ты же знаешь, что это... — Невозможно, да. – Ричи поднимается с кровати, и его голос, разочарованный, словно на весь мир, проникает в мой мозг, мысленно соглашаясь с ним. Я бы хотел того же. — Где твои родители? Вчера никого не было в доме. — Ты уже знаешь про моего папашу? Что он приехал в город? Я киваю, и Ричи, не стесняясь меня, снимает, наконец, непривычную для него чёрную, слишком мрачную рубашку, и отбрасывает её в сторону. В ней он выглядел странно... нормальным. Под стать всем, и я задумываюсь – это было намеренно или вышло само собой? Слиться с толпой, не выделяться, чтобы отыграть свою роль попроще. — Этот мудак на мели, и единственное решение, которое залетело в его голову – это попытаться занять денег у нас. Боже, иногда я смотрю на него, и просто не верю, что я его сын. Что между нами действительно есть что-то общее. Я приподнимаюсь на локтях и понимаю, что наблюдать за тем, как буднично, по-привычному Ричи переодевается с утра очень приятно. Это выглядит так успокаивающе, хоть ничего глобального в таких действиях нет. Ричи стоит, обернувшись ко мне спиной, и застёгивает пуговки на новой рубашке, которую выбрал из шкафа. Сейчас она светлая, нежно-кремовая, и у меня мелькает забавная мысль – он подбирает их под стать своего настроения? Когда мои руки обворачиваются вокруг его талии, Ричи замолкает. Его пальцы замирают на последней пуговице, а сам он превращается в ледяную глыбу. Я обнимаю его со спины, не в силах больше душить в себе то ядовитое чувство тревоги за то, что больше никогда не смогу вот так сделать. Мы с ним одного роста, поэтому чтобы положить подбородок ему на плечо, мне нужно слегка опуститься. Я прижимаюсь ближе, всей грудью передаю то бешеное сердцебиение, которое вызывает во мне этот простой жест. — Кушать хочешь? Ричи не вырывается, но руки не торопится сцепить в замок с моими. Я прижимаюсь к нему лицом, вдыхаю аромат его тёплой, нежной шеи, и оставляю совсем крошечный, почти незаметный поцелуй. — Не представляешь как.
