Heroes just for one day

***

      Ты можешь быть хоть триста раз умным, прекрасным или самым ловким, но все твои таланты и дарования разбиваются об асфальт, если у тебя плохая репутация.       Это работает и в обратную сторону. Если ты не дотягиваешь до того, чтобы по-честному стать самым лучшим, тебе накинут пару баллов, если лизнёшь кому нужно.       Репутация была важна в любой сфере, в который ты планируешь преуспеть. Любимчики всегда существовали и были у всех, даже, казалось бы, самых справедливых людей.       Горделиво, самоуверенно я думал, что мне будет достаточно, если я просто буду плавать лучше всех. Буду быстрее всех, выносливее всех, интереснее всех. Что всё, что мне нужно, для того, чтобы добиться своей цели – это упорная работа. Я был таким наивным.       Я убивал практически все свои вечера на то, чтобы лишний раз потренироваться, занимался до боли в мышцах, к которой постепенно привыкаешь, но на первых отборочных победил Патрик Бэрроуз. Тот Патрик, который открывал рот и такое ляпал, что даже у самых нетерпеливых гомофобов и расистов слегка приподнимались брови от ахуя.       Но Патрик знал, когда нужно было сделать грамотный вброс и с кем. Он не был идиотом, в отличие от меня, который днями и ночами глотал хлорированную воду, ведь только так можно будет добиться результатов.       Патрик знал, что он делает и почему. Может, он на самом деле не поддерживал всех тех вещей, которые вылетали из его рта, подобно жужжащим мухам, летающим вокруг помоев, но выглядело натурально.       И у этого паясничества определённо были свои плоды. Гораздо шикарнее, чем мои, уж точно.       Я молча застёгиваю рюкзак, совершенно неаккуратно запихивая одежду внутрь, и не принимаю участие в общем поздравлении. Патрика похлопывают по спине, улыбаются ему, словно они искренне рады тому, что этот козёл поедет на отборочные.       — Каспбрак, задержись на минутку.       Тренер нашей команды останавливается в дверях, ждёт, пока все остальные выйдут, и бросает на меня тяжёлый, напряжённый взгляд.       Я застываю, и пока он не видит, медленно закрываю глаза. Блядский пиздец. Что ещё?       Когда все, наконец, потихоньку расходятся, всё ещё с радостным гомоном обсуждая эту новость, у меня на лице выражение, будто при мне кого-то только что убили.       — Эдди, не знаю, говорил ли я тебе когда-то, но если бы я мог ставить на кого-то из вас, то это определённо был бы ты.       Я представляю себе, как иду домой, открываю дверь и вижу родителей. И что мне придётся сказать им, что на этот раз я пролетел. К чему эти речи сейчас?       — Приятно узнать. Только это ничего уже не изменит.       Он держит руки на груди и смотрит на меня недовольно. Я должен был в ноги ему поклониться за такой сомнительный комплимент?       — У тебя действительно есть будущее в этом. Это вижу я, и это видят все. Но если ты на самом деле относишься к этому серьёзно, то просто отлично плавать – недостаточно.       — Что вы имеете в виду? — Ни единый мускул не дрогнул на моём лице, хоть внутри сердце подскочило, делая несколько панических толчков. Он знает. Он всегда, сука, знал.       — У тебя должна быть кристальная история. Чтобы комар носа не подточил, потому что рано или поздно всё тайное становится явным. Все наши истории из прошлого можно раскопать, если кто-то действительно этим займётся. Понимаешь, о чём я?       — Если честно... Нет.       Я прекрасно понимаю этого сукина сына, и в этот момент я убеждён, что без его милостивого участия не обошлось. Он ведь не последний человек, к которому прислушиваются, когда отбирают участников. И он, наверняка, мог настоять на мне. Если бы хотел этого.       — Ходят слухи. Пока что это просто на уровне болтовни, но даже её может хватить, чтобы перекрыть тебе кислород. Так я достаточно изъясняюсь?       Я спокойно смотрю в его глаза, и моё напускное безразличие сталкивается с его напором, властью, которую он всегда осознавал. Сейчас это не совет и не услуга. Это мягкое, первое предупреждение, что если я не возьмусь за голову и не запляшу под его дудку, он вышвырнет меня из команды. И больше шансов у меня не останется.       Он смотрит на меня ещё минуту, но ответа так и не дожидается. Его маленькие, чёрные глазки вонзаются в меня, как маленькие пики, и от такого повышенного внимания колет те участки, на которые он пялится.       Я почувствовал себя олимпийцем просто из-за того, что выдержал этот взгляд. И моё лицо совершенно никак не поменялось.       Возможно, я не такой бездарный актёр, каким кажусь себе. И хоть чему-то, наконец, начинаю учиться.

***

      Я очень долго думал в тот вечер.       Вспоминал Джессику, Сэма Харди, двадцать рандомных, ни в чём не повинных мужчин, с которыми вполне возможно я пересёкся тем вечером в баре, может даже встретился взглядом, и ещё сотни, сотни тысяч подобных случаев, о которых я не знал, и никто не придавал этому значения.       Я стоял перед выбором, которого у меня толком не было, и это злило меня сильнее всего.       Я ничего не хотел больше, чем заниматься плаванием. Эта была деятельность, которой я посвятил почти всю свою жизнь, и понимать, что мне нужно жертвовать этим, болезненно пульсировала в висках.       Что бывает со спортсменами, которые в определённый возраст просто уходят из спорта? Каким-то же образом их жизнь не заканчивается на этом, они находят себе новые интересы, новую страсть и живут себе счастливо. Только моя карьера ещё даже не началась, чтобы я со спокойной душой мог уйти на покой. И такими темпами вряд ли начнётся.       Я чувствовал, словно стоял на распутье, и куда бы я ни повернул, в обоих случая меня ждёт пропасть. Просто в одну катиться дольше, она более глубокая, а в другую я за пару секунд расшибусь в лепёшку. И назад отмотать уже никогда не получится.       Моя голова гудела, а вкус отцовского дешёвого коньяка противно горчил на языке, ни капельки не помогая. Что первый раз, что второй – алкоголь на вкус - редкая дрянь.       Мои конечности были странно тяжёлыми, хотя выпил я вроде всего ничего. Правда, не закусывал. Просто вливал в себя алкоголь большими глотками, втихаря, затаившись, чтобы никто не застал меня в момент слабости.       Это вообще не работает. Когда какое-то решение придёт в мою голову? Когда мысли прояснятся и на душе хотя бы на каплю станет легче?       Сегодняшний разговор с тренером не выходит у меня из головы, но всё, до чего доходит моя великолепная фантазия – это припереться к дому Ричи. Стоять у его окна и пялиться на него, как помешанный, потому что это единственное место, куда меня тянет. Мои ноги сами привели меня сюда, и сейчас передо мной дилемма – как мне забраться к нему, чтобы не сломать себе шею? Я чувствую странную, дурную уверенность в своих силах, якобы я совсем не пьяный, и что запросто заскочу к нему в окно, а-ля супергерой.       Но как только я вцепляюсь в ветки уже знакомого мне дерева, голова адски кружится, что мне приходится делать такие медленные шажочки, что до его окна я добираюсь, по ощущениям, за целый час. Но всё же добираюсь.       И то, как противно зудит у меня под кожей, не может не доставлять дискомфорт. Мне будто тесно в моём теле, и душа рвётся, мечется там, глубоко внутри, зажатая, исполосованная, и совсем выдохшаяся. Я сдаюсь.       Ричи смотрит такими испуганными глазами, что мне хихикать хочется. Так глупо, и так не к месту. Но когда он открывает окно, помогает мне взобраться внутрь, смешок всё же вырывается из меня.       Он такой милый. Нашёл из-за кого волноваться.       — Эдди, что ты...       Я тяну его на себя и крепко целую в губы, совсем некрасиво не даю ему договорить. Моя голова треснет, если ещё секунду я буду думать обо всём этом пиздеце.       Ричи вздрагивает, но когда я кладу ладони на его лицо, притягиваю его ещё ближе, из его рта вырывается стон. Стон. Мне так трудно выбить из него хоть звук. Обычно он сдержанно, пылко, но абсолютно молчаливо целуется, прогоняя через себя все эти чувства, словно даёт им время настояться.       А сейчас я могу чувствовать, как его дыхание ускоряется, и он не понимает, совершенно, блин, не понимает, какого чёрта я опять припёрся без предупреждения и нападаю на его губы, будто дышать без них не могу.       Он говорил, что ему нравится, когда можно легко, без лишних договорённостей, просто прийти, потому что по-другому никак. Вот никак вообще.       — Ты сумасшедший, блять, у меня мама через две двери.       Я обнимаю его за талию и сжимаю в руках сильнее. Чувствую, как Ричи улыбается сквозь поцелуй, и его голос мягкий, ласковый, отчего мне хочется закатить глаза от наслаждения ещё больше.       Я отрываюсь от его рта и быстро, жадно облизываю губы.       Если ты действительно хочешь добиться результата, у тебя должна быть кристальная репутация.       Не отрывая от Ричи чуть расфокусированного, внимательного взгляда, я подталкиваю его к кровати и надавливаю на грудь сильнее. О какой репутации я думал минуту назад, когда Тозиер податливо ложится на спину, и этот вид, такой манящий, родной, спутывает все роящиеся мысли в моей голове, кроме одной. Внутри всё дрожит, стоит подумать об этом, но губы упрямо, уверенно пекут от желания сделать это. Даже если я понятия не имею, какой чёрт меня укусил.       Мои губы проходятся по его ключицам, тщательно, особенно уделяя внимание ложбинке у основания шеи. Сперва Ричи хотел положить руку мне на плечо, останавливая, пытаясь узнать, что происходит, но когда мой рот спускается ниже, а пальцы нетерпеливо дёргают края футболки, он замирает. И понимает быстрее, чем я сам, что я хочу сделать.       — Уверен, что не пожалеешь? — голос Ричи доносится как через толщу воды.       Я улыбаюсь, и снова до банального простая мысль нависает над головой – о каком выборе может идти речь? Почему я должен выбирать, когда передо мной парень, от которого у меня буквально замирает дыхание. И ничего не важно. В данную секунду меня распирает от желания очень примитивного, такого простого, что картинка, как паззл, складывается на удивление слишком просто.       — Предупреждаю сразу: не жди слишком многого. Я никогда не делал этого раньше.       Взгляд Ричи меняется, становится серьёзнее, словно я ляпнул сейчас что-то вроде признания. Он приподнимается на локтях, и мне кажется, что сейчас меня остановят, что ему неприятно или он не хочет иметь дело с подвыпившим неопытным дуралеем, вроде меня, но его рука ласково касается моей щеки, и от такого странного, непривычного взгляда на меня, всё внутри дрожит от нетерпения.       — Это вообще не важно. Главное не нервничай. Мне понравится в любом случае.       — Уверен? — под стать его вопросу я с ухмылкой искривляю рот.       — Это же ты, — просто отвечает Ричи. — Конечно, понравится.       Воздух на секунду перестаёт поступать в лёгкие, будто чья-то невидимая рука сжала что-то в груди. Перед глазами чуть темнеет, и я опомниться не успеваю, как Ричи сам накрывает мои губы и помогает мне – приспускает пижамные штаны, приподнимая бёдра, и мои руки жадно, с восторгом тут же начинают гладить его ноги. По кончикам пальцев словно пустили разряд тока, и Ричи извивается, ёрзает подо мной, подставляясь под ласку. Я сглатываю и чувствую, как давит в груди от этого распирающего ощущения.       Когда моя ладонь, поглаживая, касается, наконец, его члена, горячего, полувозбужденного, Тозиер выгибает спину, отталкиваясь от кровати, и просовывает язык сквозь мои губы. От такого поцелуя мне сносит голову за считанные секунды, а рука между его ног сжимается чуть сильнее. Я провожу на пробу по стволу ещё раз, и осознаю полудремавшим мозгом, что это совсем не так, как я себе представлял ещё пару месяцев назад.       Ощущать вес чужого члена, жар, исходящий от него, в моей руке, как он наливается кровью и сладко отзывается на каждое моё движение, кажется самым естественным, что я испытывал на протяжении всей жизни. Немного непривычно, не так, как трогать себя, но ни грамма отвращения. Я чувствую, как в собственных штанах становится теплее, и это нечестно – я-то одет. И мне до ужаса хочется, чтобы Ричи исправил этот недостаток.       — Сними, пожалуйста, штаны.       Кажется таким важным, чтобы даже такие пустяковые вещи сделал он. Я хочу почувствовать его руки повсюду, на каждом своём участке тела, и то, как молниеносно, резво Ричи тянет руки к моей ширинке, будто только эту просьбу и ждал, заставляет моё сердце трепетать внутри. Нет ничего лучше взаимности. Будь то ненависть или слепая любовь, от которой страшно ровно столько же, сколько и сумасшедше волнительно.       — Я хочу, чтобы ты сегодня остался, — шепчет мне Ричи куда-то в скулу. Хочет на ухо, но в темноте промахивается, и его губы, мокрые, мягкие, щекочут пушок на щеке. — Ты же останешься?       Что-то пугливое инстинктивно хочет спрятаться в свою привычную нору в душе, но то, как доверчиво, открыто Ричи льнёт ко мне, прижимается горячим телом, обнимая за плечи, клешнями вытягивает этот страх из укрытия и заставляет столкнуться с реальностью. Если бы он только понимал в полной мере, сколько усилий мне стоит каждый раз уходить от него, то не спрашивал бы такого.       — Ричи, что ты, блять, творишь... — словно про себя еле слышно произношу, как будто отчитываю его. Нельзя такое говорить. От таких слов больнее в тысячу раз, чем если бы он кричал на меня и проклинал последними словами.       Но Ричи вздрагивает, когда вместо ответа я спускаюсь ниже, устраиваюсь между его ног, и лёгкое чувство тошноты проносится в животе. Мне нельзя облажаться. Это не экзамен, но ощущение такое, что второго шанса у меня может и не быть.       Я пытаюсь прислушаться к своему телу, к телу Ричи, и действую инстинктивно. Чуть прикусываю нежную кожу бедра со внутренней стороны, щипаю зубами, и вижу, как голова Тозиера в предвкушении откидывается на подушку. Его член стоит, и капельки смазки выступают на кончике головки.       Осторожно, медленно, я приоткрываю рот и, словно пробую леденец, провожу языком по чувствительной головке. Ричи шумно выдыхает, и я делаю широкий мазок ещё раз, вылизываю вязкие, солоноватые капельки, ощущая, как собственный член отзывается на эти действия. Ему нельзя стонать, а мне как назло сильнее всего хочется услышать от него хоть что-то. Эти выдохи, тяжёлые, контролируемые, добивают меня, и мне хочется большего. Почувствовать, как в моих руках он получается ни с чем несравнимое удовольствие, будто всё это взаправду. Что нет ничего за этой дверью, никаких опасностей, никакой угрозы, нависающей над нами, и в одном большом мире остались лишь мы вдвоём.       — Всё хорошо? — мои губы скользят по его члену, и сверху я слышу лишь ответный полустон, полувыдох, потому что на большее Ричи, кажется, не способен.       Мой мозг плавится от простого осознания того, как прекрасно, охуенно ощущается тот факт, что рот ласкает член парня, что руки натыкаются на крепкие, напряжённые ноги, и что это Ричи. Из всех людей мне повезло проходить через всё это с Ричи.       — Не пробуй взять сразу. Такое только в порно срабатывает.       Рука Ричи ласково поглаживает меня по плечу, и я прислушиваюсь к нему, приоткрываю рот пошире, и насаживаюсь на член чуть глубже. Всё моё тело охватывает огнём, и, когда Ричи мимо воли приподнимает бёдра повыше, нетерпеливо, жадно, я смыкаю вокруг него губы. Пробую подключить руку, и когда из него вырывается придушенный стон, я, наконец, расслабляюсь. Мои пальцы мягко, но настойчиво сжимают основание, и движения становятся быстрее, настолько, насколько я могу себе это позволить, и как бы я ни старался сосредоточиться, мой собственный член болезненно напоминает о себе каждую секунду.       Ещё никогда я не ощущал такого голода, от которого всё моё тело сводит от желания, блокирует все остальные мысли, перемешивает всё в голове, и всё о чём я думаю, это как продлить этот момент.       Мне дико жарко, челюсть начинает побаливать, но я ускоряю движения, и от возбуждения не слышу, какие шумные, влажные звуки разносятся по комнате. Я лишь с наслаждением скольжу языком по всей длине, и когда мои губы снова касаются головки, когда я снова хочу почувствовать его внутри и принять глубже, Ричи замирает, и предупреждающе зарывается в мои волосы рукой.       — Эдди, я почти...       Он делает это, как попытался бы сделать я. Говорит, чтобы у меня была возможность отстраниться, но я как обезумевший, который после многих лет заточения, выбрался на свободу, слетаю с катушек и игнорирую этот посыл.       Я делаю несколько быстрых, порывистых движений сверху вниз, и присасываюсь ртом снова, чтобы иметь возможность быть максимально близко к нему, когда он будет наиболее уязвим. Я хочу разделить это ощущение с ним, когда его ноги, живот, руки напрягаются, всё моё естество словно перерождается, открывается по новой, позволяя Ричи, Ричи Тозиеру, заполнить меня этим ощущением, силой, которую выплеснула каждая клеточка его тела.       — У меня такое ощущение, что я уже сплю, и всё это нереально. Я почти не чувствую своего тела.       — Сколько ты вообще выпил?       — Совсем немного. Но я не ел. — И предугадываю последующую реплику Ричи, опережаю его: — Знаю, я придурок.       Я лежу напротив Ричи, его лицо, едва различимое, внимательное, в паре-тройке сантиметров от меня, и то, что у нас даже нет сил одеться, укрыться по-нормальному, говорит о многом. Я пиздец вымотан. Измождён так, что язык едва ворочается.       Ричи как будто читает мои мысли – его глаза опускаются вниз, и он осознаёт, что хоть мы и в темноте, всё равно лежим голые друг рядом с другом.       И как бы похуй – только немного прохладно.       Его рука тянется вниз, лениво прихватывает одеяло, чтобы набросить на наши разгорячённые, ещё не остывшие тела, и от этого движения он на сантиметр становится ещё ближе. Я мог бы коснуться его носа сейчас, если бы захотел.       — Ты не придурок. У тебя просто совсем нет опыта. Что вообще-то хорошо. Просто в одиночку лучше не пей. Это ужасно влияет на настроение. Сразу всё становится и так ниже плинтуса. Если уж и бухать, то хотя бы ради веселья.       — Говоришь со знанием дела.       Я кладу ладонь себе под щеку и чувствую, как вертолёты кружатся перед глазами. А ведь это ещё даже не похмелье, я всё ещё пьяненький. Алкоголь – явно не моё.       — В первый раз я попробовал спиртное довольно рано. В классе шестом. Тогда у родителей всё совсем начинало выходить из-под контроля, и было легко стать предоставленным самому себе. Они были слишком заняты друг другом, чтобы заметить то, что бутылка отца становится пустой быстрее, чем обычно.       — Неужели они по тебе не видели? Как можно не заметить пьяного подростка у себя дома?       Рука Ричи придвигается чуть ближе, его кожа почти касается моей. Он отзеркаливает мою позу и ложится точно так же, как и я – на бок, положив одну ладонь под голову. Жаль, что в темноте не разглядеть каждую черточку лица. Сейчас оно, наверняка, приспустило свою охрану, расслабилось, разрешая настоящим эмоциям ненадолго выйти погулять на свободу. Я слышу это по его голосу. Такие моменты убийственно редки, и я так не хочу засыпать. Хочется продлить каждую секунду этого мига.       — Я не нажирался в сопли, всё-таки какой-то инстинкт самосохранения присутствовал. Отец бы шкуру спустил, если бы узнал. Я действовал аккуратно. А потом это просто вошло в привычку. У меня уже, как у собаки Павлова, выработался рефлекс, что как только ссора – я сразу ночью пробираюсь в его кабинет, чтобы тайком хлебнуть пару глотков. А когда просыпался наутро, то сразу в школу. У них не было шанса обнаружить это.       Его голос, тихий, спокойный, действует на меня убаюкивающе, несмотря на то, что он говорит такие болючие вещи. Ричи дотрагивается большим пальцем до моей кисти и осторожно, неспешно водит по ней, якобы отвлекаясь на что-то по мере того, как сказанное становится всё более личным.       У меня голова идёт кругом, а в груди так тепло – может остатки спиртного, может тепло одеяла, наброшенного на двоих, но я верю, что это из-за Ричи. Из-за этого простого, нежного жеста, который он себе позволяет так невольно. А может, и специально.       — Наверное, так говорить нельзя, но может к лучшему, что они развелись? Сколько так могло продолжаться? Если они были несчастливы вместе.       — Может. Но на тот момент мне казалось, что отец предал нас. Что предал меня. Я-то знаю, как он ко мне относится. И то, что он ушёл, в самый нужный, переломный для меня момент, трудно сбросить со счетов. Он просто умыл руки. Сделал из себя жертву, обвинил всех вокруг и свалил, как будто мы больше не его ответственность. И плевать, что без него мы едва концы с концами сводили.       Это маленькое, такое незначительное совпадение, но я отмечаю про себя, что Ричи тоже постоянно говорит «отец». Но на мать всегда мама. Словно язык не поворачивается хотя бы попытаться произнести ласковое «папа». С мамой отчего-то проще. И я сам не знаю, почему.       Если когда-то я попадусь, если всё рано или поздно раскроется, страшнее всего мне представлять реакцию отца. Потому что мама всегда будет смотреть на него, как он себя поведёт. Несмотря на то, что у нас в семье мама – шея, а папа – голова.       — Мне почему-то кажется, что мамы в этом плане сильнее. Что они, так или иначе, делают скидку. Для отца это чисто по-мужски неприятно и непонятно. Мой такой же. Он ни за что не примет. И мать, скорее всего, настроит против меня. Я правда удивлён, как твоя так спокойно относится к этому. Что продолжает жить в одном доме. Кажется, что как только кто-то узнает, сразу в отвращении начнут шарахаться, как чумного.       Его рука прекращает гладить меня и просто спокойно замирает рядом. Второй рукой Ричи тянется к своим волосам, стягивает небольшой пучок, в который спрятал кудри, и хорошенько въерошивает их. Я хочу уткнуться носом в эту копну и просто дышать, пока перед глазами не перестанет кружиться. Но, кажется, что от этого меня только сильнее развезёт.       — Моя мама... очень своеобразная. У неё всегда были проблемы с нервами, и ссоры с отцом лишь расшатывали её раз за разом. Она очень склона к депрессивному состоянию. Вдруг что, запросто может выпасть на несколько дней, словно в ступор впадает. Просто пялится в телик, много плачет и едва что-то тебе скажет. Даже со своими подружками не видится. В такие моменты за ней буквально нужно следить. Чтобы ела, пила, чтобы ложилась спать. И каждый раз в подобном состоянии потом она любит припомнить из-за чего всё это. И ответ далеко не отец. Она помнит, что послужило толчком к тому, чтобы семья разрушилась окончательно. Так что, у меня всегда небольшое напоминание перед глазами, чем тебе может стоить твоё откровение с другими.       Я замираю и вглядываюсь в его глаза так подробно, словно темнота от этого рассеется. Но вижу лишь силуэт и его эмоции могу только дорисовать в своём воображении.       — Думаю, рано или поздно они всё равно разошлись бы. Будь ты хоть триста раз натуралом. Это просто ещё одна причина, чтобы было кого винить. Это лёгкая мишень. Нас винят вообще за всё, если ты обращал когда-то внимание, — я чуть усмехаюсь, и рукой случайно натыкаюсь на какой-то предмет рядом. Похоже на резинку, которой подкалывают волосы и так нелепо, но мне хочется касаться её, забрать себе. Она принадлежит Ричи, и держать её в руках почему-то приятно.       Ричи ёрзает и замечает, что я как кот, отвлекаюсь на посторонние предметы. Моё сердце ёкает внутри, когда одним движением, без разрешения он прихватывает мою руку и набрасывает растянутую резинку мне на кисть. Мол, можешь посторожить, если она тебе так дорога.       И в темноте мою улыбку явно никогда не различит.       — А почему ты вообще решил напиться? — меняет тему Ричи. — Празднуешь что-то?       Я грустно усмехаюсь, но в темноте и этого не видно.       — Просто хотелось заглушить кое-что.       — Кое-что?       — Мне кажется, что мой тренер знает обо мне. И тот факт, что он ничего не делает, пугает ещё сильнее, чем, если бы он сдал меня.       — Почему он должен сдавать тебя?       — Потому что он отъявленный гомофоб. И я видел, как он смотрел на меня сегодня. Так, словно он вляпался своими идеальными белыми бутсами обо что-то прогнившее и мерзкое. Что-то вроде меня.       Я лениво тру свои глаза и ощущаю, как потихоньку, медленно что-то тухнет в уставшем мозгу. Но я заставляю себя продержаться чуточку дольше. Кто знает, что принесёт завтрашний день, и появится ли подобная возможность ещё раз. Я хочу насладиться каждой выхваченной минутой. Той, которую каждый человек заслуживает, когда ощущает внутри это чувство. Чистое, искренне, что никто не имеет права сказать, что это неправильно.       — Если бы он был отъявленным гомофобом, он бы с тобой не разговаривал. Такие обычно тут же перечёркивают все связи и прямиком идут в полицию. Им слишком противно даже просто говорить с тобой один на один. Так что, думаю, всё не так плохо.       Мои глаза почти закрываются, и голос Ричи доносится размыто, смазано, словно диоптрии в очках постепенно уменьшаются и зрение пропадет. Алкоголь, усталость, пережитый опыт и стресс, накопленный не за одну неделю, заставляют меня напоследок ляпнуть что-то очень неуместное. Но очень честное. Это самое честное чувство, которое есть во мне.       — Мне кажется, что ты мне нравишься. Нет, я уверен. Причём... как человек. Как парень. Это не имеет никакого смысла, но захотелось, чтобы ты знал. Очень нравишься.       Со стороны Ричи тишина поглощает все звуки минуты две. Я чуть трезвею от того, что понимаю, что произнёс мой язык. Мне и самому не помешало бы переварить всё пережитое, прежде чем лезть к Ричи с такими признаниями.       А затем с его половины кровати раздаётся смешок. Такой, который раньше жутко бесил меня. А сейчас почему-то спокойно. Сейчас я понимаю, насколько нервным и встревоженным этот звук является. Это не из-за того, чтобы оскорбить меня. А потому что это слишком. Всё это – слишком.       — Что ж, очевидно, из нас двоих у тебя хватило больше смелости, чтобы сказать это первому. Ты меня опередил.       Я слышу какой-то шорох, и губы Ричи, сухие, чуть дрожащие, находят мои в кромешной темноте, и лопается, взрывается целый фейерверк смешанных чувств. Но самое главное – удивление. Я действительно не ожидал, что он скажет что-то подобное.

***

      — Пообещай, что ты будешь мне писать. И обязательно приедешь навестить.       Я стараюсь сдержать своё лицо и не расклеиться от всей этой ситуации, стараюсь хотя бы под конец оставить положительные эмоции. Но мои глаза мутнеют от наворачивающихся слёз, и всё, что я могу – кивнуть. Так пусто и так недостаточно. Как вообще люди выдерживают это, когда их сердце разрывается на миллион кусочков?       — Конечно. Возможно, даже этим летом и увидимся. Я постараюсь приехать к тебе.       Вынужденная ложь, которую мы оба понимаем.       Беверли даже не пытается стереть катившиеся слёзы, а в глубине души я чувствую, как что-то протестующе кричит изнутри, с болью пытается противостоять ситуации, но мы, как крохотные муравьи, ничего не можем сделать над тем ботинком, который прихлопывает сверху, пытается раздавить.       Я притягиваю её к себе и лицо девушки, мокрое от слёз, утыкается мне в шею. Это не прощание навсегда, но в тот момент определённо ощущается так.       Она погорела так глупо и нелепо, но за эту случайность пришлось расплачиваться без промедления.       Я вообще удивлён, что она писала дневник. В нашей ситуации это настолько опасно, что любая улика, любое вещественное доказательство будет приговором, если попадёт в неправильные руки.       Беверли удалось избежать всеобщего позора лишь потому, что этот дневник попался только её отцу. Но полностью последствий избежать не получилось бы. Эта машина несётся на всей скорости, и мнение большинства подаёт газу, даже если речь идёт о семье.       Случилось то, чего в глубине души Марш боялась сильнее всего. Её приёмный отец всё узнал. И все размышления, все разговоры о том, каково это было бы – жить в открытую, не утаивать секреты от членов семьи, рухнули, камнем падая вниз. Больше секретов между ними не осталось. И отношения пошатнулись непоправимо.       Когда она пришла ко мне поздно вечером, зарёванная, дрожащая от истерики, я тут же пустил её внутрь и отвёл наверх, к себе в комнату. Но от родителей не удалось провести её незаметно, и когда в коридоре мама сталкивается с этой картиной, то лишь приоткрывает рот. Она не успевает и слова сказать, как я протестующе качаю головой, мол, потом, и веду Беверли наверх.       С мамой я переговорю позже.       Если бы на месте Беверли был бы кто-то другой, чёрта с два она разрешила бы мне устраивать ночлежку для кого-то. Если бы это был Ричи, мама на порог бы его не пустила.       — Держи, выпей.       Марш обхватывает стакан с водой своими ладошками, и губы её чуть подрагивают. На щеках по-прежнему следы уже подсыхающих слёз, и чёрная тушь некрасиво оставляет длинные тонкие полосы.       Я даже не знаю, стоит ли спрашивать. Готова ли она к разговору, который я уже и так прекрасно знал, что избежать не удастся. У каждой лжи есть свой лимит. Беверли исчерпала свой. Я знал, что рано или поздно это случится и со мной. Этого просто нельзя было избежать, нельзя прятаться всю жизнь.       — Я такая дура. Боже, я просто дура.       — Всё хорошо, здесь ты в безопасности.       Я сажусь рядом с ней, но, подумав секунду, встаю и закрываю дверь на замок. Плевать, как сейчас это выглядит. Будет гораздо сложнее, если сюда зайдёт мама, якобы беспокоясь, нужно ли нам что-то, и увидит этот личный момент слабости, которому она не должна становиться свидетелем.       — Он нашёл мой дневник. Я всегда думала, что прячу его достаточно хорошо, но он его нашёл. И теперь мне конец.       Сердце в страхе подпрыгивает, но спустя минуту, когда я позволяю себе задуматься над этой ситуацией глубже, у меня холодеют руки. Беверли писала про нас? Она упоминала Ричи?       — Я вела себя слишком глупо. Но мне нужно было куда-то выговориться. Всё это молчание просто убивало меня. Но в глубине души я так надеялась, что, несмотря на всё, он поймёт меня. Он хороший человек, и никогда не причинял мне вред. Но ты бы видел его лицо, Эдди. После этого словно что-то переключилось в нём. В его глазах я стала совершенно другим человеком. Хотя это всё ещё я, ничего не поменялось.       Меня передёргивает от осознания, что подобное я слышу не в первый раз.       Я представляю себе очень схожую картинку, стоит мне лишь пофантазировать о том, как это было бы – открыться родителям. Их глаза, их взгляд отвращения уже загорается перед лицом, и ничего, кроме разочарования, неестественности происходящего мне не светит.       — Что конкретно он узнал?       Беверли вытирает слёзы, которые хлынули с новой силой, и на секунду замирает. Она переводит на меня взгляд и, словно заранее извиняясь, качает головой.       Она писала и про нас. Я уже вижу это по её лицу.       Её отец, полицейский этого города, знает о том, что Ричи гей. Что я гей. Что Беверли лесбиянка. Но, в отличие от Марш, мы с Ричи не его родственники. У нас нет протекции из-за родственных связей.       — Я не называла имён. Ни твоего имени, ни Ричи не было указано. Слава богу, я подумала об этом. Но он может сложить два плюс два, если захочет.       Я прикрываю глаза, и усталость, такая вселенская усталость накатывает на меня, что, кажется, сил бороться уже нет. Я так задолбался бояться. Думать и подозревать каждого, выискивать в каждом чужом взгляде подвох, опасность, угрозу. Я как запуганный щенок, которого с детства лупили палками, и когда он вырастает, то из милого щенка превращается в волка. И воет совсем по-волчьи, в его чертах нет ни грамма от собаки.       — Ты отрицала? Пыталась сделать вид, что он неправильно понял?       Это как хвататься за соломинку, когда бурный, бушующий поток воды сносит тебя по течению. Но даже самый последний призрачный шанс можно попытаться использовать. Ведь даже заключённые перед смертью хотят получить самый вкусный, самый сытный ужин напоследок.       — Там всё достаточно прямолинейно написано. Такое не получится отрицать. Разве что признать себя невменяемой и делать вид, что я писала не в своём уме.       Я замолкаю, и в моей голове проносится миллион мыслей. Но самая основная – Ричи. Что теперь будет с Ричи.       — Он хочет отослать меня, Эдди. Он не отказывается от меня, всё ещё останется приёмным родителем, но рядом жить у нас уже не выйдет. Мне почти восемнадцать, и оставшееся время он хочет, чтобы я провела в Нью-Йорке. Там у него сестра, и она может меня приютить до тех пор, пока я не стану совершеннолетней. А потом бог его знает.       Беверли говорит удивительно спокойным, безразличным голосом, от которого становится не по себе. Когда она плакала, дрожала, это и то казалось более реальным. Она вела себя, как живой человек. А сейчас каждое слово отражается от стен, будто говорится машинально.       Эмоции отключаются, потому что если начать чувствовать, по-настоящему проникаться этой ситуацией, одиночество плотным слоем перекроет все положительные эмоции. Накроет, как волной, погребая под собой всё человеческое. Из этого цунами уже не выбраться. Если семья тебя не принимает, можно ли рассчитывать хоть на кого-то в этом мире?       — Всё будет хорошо, Бев. Это не самое ужасное, что может быть. Самое главное, что ты будешь в безопасности. И на свободе.       Мне вспоминается все россказни, которыми пугают нас на протяжении всей жизни. Все те люди, которые стали не более, чем поучительными историями. Историями, которые забудутся, не будут вспоминаться. Где на их месте раньше были люди, живые, эмоциональные, амбициозные, со своими желаниями и чувствами. У которых это право, самое важное и самое первостепенное право - быть собой, жёстко отобрали.       У Беверли будет шанс не стать одной из этих страшилок. Шанс пожить той жизнью, которой она заслуживает. Пусть и без благословения родителя.       — Я не могу перестать видеть его лицо, Эдди. Он никогда на меня так не смотрел. Он смотрел на меня... как смотрит на своих преступников.

***

      После того, как Беверли уехала, моя жизнь стала как на пороховой бочке. Я буквально мысленно отсчитывал секунды до того, как она бомбанёт, разрываясь на тысячу кусочков. Точно так же, как и разорвалось бы моё привычное существование.       Если и раньше я подозревал всё и всех, то сейчас я чувствовал, что превращаюсь в параноика.       Сейчас уже не было такого понимания, как думать лишь о себе, о своей безопасности, о том, как пытаться поддерживать на плаву этот шаткий мир, чтобы всё не разлетелось в тартарары, и вся моя жизнь не пошла под откос.       Я был не один, и мне было о ком переживать. О ком-то, помимо себя.       В те вечера, которые нам с Ричи удавалось выкроить, мне было особенно тяжело отпускать его от себя. Я как сумасшедший цеплялся за него, что иногда Ричи уговорами приходилось упрашивать меня отпустить его. Я мог вцепиться в него, как в припадке, и держать минуту, две, три, пока конечности не немели, и Тозиер не шевелился первым, чтобы разорвать это болезненное, нездоровое объятие.       Когда его не было рядом со мной, мне становилось трудно дышать. Мне всё казалось, что пока я его не вижу, его кто-то схватывает, куда-то тащит, забирает от меня, и что больше у меня никогда не будет возможности его увидеть.       После того, как Беверли уехала, трудно было притворяться, что у нашей истории хотя бы в теории будет счастливый финал.       Я понимал это. Это понимал и Ричи. Но мы, как два глупых, наивных подростка всё ещё верили в то, что возможно, в один прекрасный момент мы проснёмся, и всё это окажется лишь страшным сном.       Что мы свободны, что это законно и что над нами не нависает угроза лишиться собственных жизней за то, что мы уже не во власти изменить. Что никто на свете уже не может изменить это в нас.       Мама, наконец, перестала спрашивать меня о том, почему я не встречаюсь с другими девушками, потому что думала, что Беверли своим отъездом разбила мне сердце. И было логично, что пока что я не хочу никаких контактов с противоположным полом.       На какое-то время меня оставили в покое. Я мог без подозрений продолжать быть «одиноким».       Когда за столом, она увидела на моей руке растянутую чёрную резинку, то голос её стал на удивление мягким, словно она боялась своим вопросом расшевелить ещё не зажившие, кровоточащие раны. Она ещё никогда не была такой аккуратной по отношению к моим чувствам.       — Эту резинку оставила Беверли? Это очень мило.       Я прячу руку под стол, и корю себя за то, какой я идиот.       Я так и не снял её с той ночи, когда Ричи набросил мне её на кисть вроде как на пару минут. Но он так и не попросил её обратно, и каждый раз, когда мои пальцы задевали этот крохотный атрибут, я немного успокаивался. Будто эта глупая резинка была доказательством того, что Ричи реален. Что я не рехнулся умом и не выдумал себе нашу связь, чтобы избавить себя от одиночества.       Но вместе с тем я обрекал себя и Ричи на вечную, непрекращающуюся погоню, словно мы были два лиса, запыхавшиеся, полуживые, за которыми неустанно по пятам следуют охотники с заряженными ружьями. Я почти слышал запах пороха. Пули пока что стреляли мимо, но ещё чуть-чуть, совсем немного, и конец. Жить в ожидании этого конца невыносимо. Это сводит с ума.