Heroes just for one day

***

      Мы не виделись даже в школе, даже мельком, потому что теперь оба знали – возможно, есть ещё один человек, который знает о нас. От отца Беверли не было никаких новостей, и это затишье, молчаливое, но вместе с тем такое оглушающе громкое, заставляло жить как на иголках.       В таком состоянии прошло два месяца, и каждый из этих дней мне мерещилась офицерская форма. Что вот в школу заходит мистер Марш, подходит к моему месту, вызывает Ричи, и нас двоих, с позором, со скандалом заковывает в наручники. Эта картинка казалась мне такой яркой, словно в реальности я уже пережил её тысячу раз.       Иногда мне было страшно касаться Ричи. Словно стоит мне совершить желаемое, как он растворится у меня в руках, и как иллюзия, галлюцинация исчезнет прямо там, где стоит.       — Эдди, я так не могу. Мне кажется, что я причиняю тебе боль каждый раз, когда мы целуемся. Мне прекратить?       Ричи отползает на пару сантиметров, и его грудь сквозь распахнутую тёмно-синюю рубашку волнительно опускается и поднимается. Он дышит учащённо, но в глазах слишком много тревоги, что это перебивает всё возбуждение, которое плескалось на дне пару минут назад. И я понимаю, что своим поведением делаю только хуже. Но не могу перестать чувствовать этого.       — Прости. Это пиздец. Я знаю. Я всё порчу.       — Ты ничего не портишь. Но с тобой что-то происходит. Причём сильнее, чем обычно. Это из-за Беверли?       Ком в горле мешает мне выдавить хоть слово, поэтому я сглатываю и просто киваю.       — Как тебе удаётся держаться? Я чувствую себя просто размазнёй. Пугаюсь всего, как ребёнок, и совершенно не могу контролировать свои эмоции.       Глаза Ричи бегают по моему лицу, и я вижу, как много всего ему хочется сказать в ответ. Но в то же самое время, ситуация настолько тупиковая, что все слова кажутся напрасными. Слова уже ничего не решают.       — Иди ко мне. Поближе.       Он сам подтягивает меня к себе, одним крепким объятием укутывает, словно в тёплое одеяло, и мой нос мягко утыкается в его предплечье. Я вдыхаю его аромат и прикрываю глаза от того, как глубоко этот запах проник под мою кожу. В какой-то момент я уже не различаю, где мой, а где его одеколон. Всё перемешалось, и этот новый, общий, неизвестный никому аромат вбивается в ноздри, заставляя внутри всё трепетать.       — Давай решать проблемы по мере поступления. Ты боишься, что отец Бев выскочит из ниоткуда и арестует нас прямо в наших комнатах. Прошло уже два месяца. Тебе не кажется, что если бы он хотел, то сделал бы это на следующий же день, как узнал?       Руки Ричи мягко поглаживают меня по спине, но лица своего я так и не поднимаю. Мне проще утыкаться в него, как пугливый кот, и дышать, заглатывать его запах глубокими вздохами, и не давать страху разрастаться до гигантских размеров. Чтобы он не стал чем-то большим. Больше чем я, и больше чем Ричи. Больше, чем то, что у нас есть.       — Может, он выжидает. Может, у него недостаточно улик.       — А когда улики в этом деле были хоть кому-то нужны? Сколько людей посадили и лживо оклеветали просто так? Если постоянно жить в ожидании удара, сгибая спину, то ты превратишься в горбатого параноика, совсем непривлекательного и немножко помешанного. Ты же не хочешь быть непривлекательным параноиком с горбом?       Я качаю головой в стороны, и Ричи прыскает. Я так серьёзно воспринял его фразу, что Тозиер чуть отклоняется и с улыбкой заглядывает внимательно в моё лицо.       Жар от его груди передаётся через мои охолодевшие пальцы, и кончиками я слышу, как учащённо бьётся сердце Ричи. Когда я опускаю глаза ниже, на его губы, сердце быстрее раскачивается в грудине, что оно почти мечется в моих руках.       — Я считаю, что отъезд Беверли – лучшее, что могло с ней случиться. Ей будет куда лучше там, в Нью-Йорке, чем в этой загнивающей ржавеющей дыре, как наш городок. Ты никогда не думал об этом?       Глаза Ричи странно зажигаются, и в ответ на это я непонимающе хмурю брови:       — О Беверли?       — О Нью-Йорке. Что там, возможно, есть шанс. Даже для таких, как мы.       Мои ладони прекращают гладить его кожу, и на мгновение я цепенею. Это первый раз, когда мы решились поговорить о будущем. Так, словно оно на полном серьёзе у нас есть.       — Я... не знаю. Возможно? Мы правда сейчас обсуждаем это?       Взгляд Ричи становится чуть темнее, и видеть его таким – серьёзным, ненасмешливым, сосредоточенным – словно встретить снежного человека. Начинаешь сомневаться в своём рассудке.       — Нам осталось доучиться всего лишь месяц. Потом поступление. Потом нам восемнадцать. И родители не будут за нас в ответе. Мы можем жить так, как сами того захотим.       Но что насчёт всего остального мира, Ричи?       — Мне страшно даже подумать о том, что это возможно.       — Здесь точно нет шансов. Здесь ничего не поменяется ещё сотню лет. Люди словно замерли, застыли в своём развитии и до них никогда не дойдёт, что это, — он указывает вниз на наши переплетённые ноги, — нормально.       — Нью-Йорк? — спустя несколько минут из меня тихо, всё ещё неверяще вырывается.       — Нью-Йорк.

***

      Последующий месяц прошёл для меня, как в тумане.       Я всё чаще задумывался над тем, чтобы перестать заниматься плаванием. И эта мысль для меня была так непривычна, словно ходить со вставной челюстью. Ты явно чувствуешь себя не на своём месте, что-то мешается, постоянно напоминает тебе о том, что раньше было лучше, но другого выхода у тебя не остаётся.       На соревнования каждый раз, несмотря на все мои усилия, на все мои результаты, из команды отправляли кого-то другого. Уже даже другие пловцы стали поглядывать на меня с удивлением, и каждый раз, когда тренер объявлял, кто едет представлять нашу школу, звучало не моё имя. И каждый не уставал бросать на меня подозрительные взгляды. Все понимали, что здесь что-то не то. Но тренер безразлично отдавал свои приказы и не спешил объяснять свои решения.       Лично мне никакого объяснения уже не требовалось.       Между мной и им всё было кристально ясно. Он давал мне предупреждение. Прожевал почти под диктовку, что я должен, а что не должен делать. Только я этот «листик» скомкал и засунул ему в задницу. Поэтому для меня не было странным не услышать свое имя в списке участников.       Я оставался на задних позициях, и только если кто-то из основного состава заболеет, разучится плавать или занырнёт слишком глубоко, только при таких невероятных обстоятельствах я мог бы заменить кого-то на отборочных.       Мне перекрывали кислород и делали это в открытую. Может не каждый знал причину этого, но абсолютно все понимали, что происходит.       Лишь Стэн решился подойти ко мне лично и обсудить уже этого «слона в комнате».       — Этот мудак совсем обнаглел.       Я не разговаривал с ним, казалось, вечность. Несмотря на всё моё отношение к Урису, которое колебалось с такой скоростью, от понимания до презрения, от жалости до отвращения, что этот маятник уже должен был сломаться, услышать его почему-то было приятно.       Стэн, кажется, единственный, кто понимает слишком много, но при этом делает вид, что не понимает ничего. И для остальных делает он это искусно. Стэн уже подобно нам собаку съел на этом деле.       — Ты должен был поехать на финальные.       Я пожимаю плечом, мол, большое дело. Вообще-то, да. Огромное. Но Стэну жаловаться как-то совсем грустно.       — У нас с ним расходятся некоторые взгляды на жизнь.       Урис смотрит, как я забрасываю портфель на плечо, и придерживает мне дверь раздевалки. Ждёт, чтобы выйти из школы вместе.       — А взгляды на жизнь помогают тебе быстрее или медленнее плыть? Ты принёс бы медаль этому козлине, и он это знает.       — Есть вещи поважнее медали, Стэн, ты же понимаешь. Он не переступит через свои принципы. Для него это важный критерий. Будто я президент какой-то и под моральный ценз явно не подхожу.       Вдруг Стэн замирает в проходе, пугая меня резкой сменой настроения. Я оборачиваюсь и вижу Ричи, который стоит в конце коридора. Мы договорились встретиться с ним после тренировки, но я не думал, что Ричи не дотерпит и пойдёт мне навстречу. Я думал, что мы увидимся уже за школой.       Вся краска сходит с лица Уриса, когда он сталкивается со взглядом Ричи. Я смотрю на Тозиера и чувствую, будто играю в собачку. Стою посреди них и успеваю лишь переводить взгляд с одного на другого.       — Ладно, Стэн, мне пора. Было здорово поговорить с тобой.       Урис даже не смотрит на меня, лишь кивает на автомате, а глаза по-прежнему прикованы к Ричи. И в этом взгляде столько невысказанного, неразрешённого, что мне лбами этих двоих хочется стукнуть, мол, может вы уже разгребёте своё дерьмо? Потому что я знал, что Ричи не отрезал Стэна из своей жизни полностью. Тозиер просто не был таким человеком, и если кому-то он уже решил довериться, то так просто это не рассеется.       По голосу Ричи я знал, что он по-прежнему считает Стэна своим близким человеком. Бывший друг – понятие очень странное и неправильное. И по отношению к Урису и Тозиеру это звучит слишком неподходяще.       — Я купил нам билеты на 27 июня. Беверли сказала, что без проблем приютит нас у себя. Ты уже говорил своим?       Ричи идёт так быстро, словно все черти преисподней за нами гонятся.       У меня в голове по-прежнему ещё не выветрилась предыдущая картинка в коридоре, как Ричи забивает ещё один гвоздь, от которого у меня едва не подкашиваются ноги. Мы правда это делаем.       Пусть это лишь первая проба пера, но знать, что можно вырваться хотя бы на несколько дней из этого города, от родителей, от каждого знакомого лица, которое в подозрении щурит при тебе глаза, благословение.       — Постой, притормози.       Ричи так разогнался, что даже я со всей своей физической подготовкой не поспеваю за ним. Казалось, он быстрее хочет убраться подальше от школы, но Стэн и так бы не последовал за нами. Ричи просто инстинктивно пытается убежать от своего прошлого, которое никак не хотело оставлять его. И Стэн не был другом в прошедшем времени. Хотя бы меня пусть не пытается надурить.       — Рич, может уже хватит?       — Хватит что?       Утыкаюсь в его спину, когда Тозиер резко тормозит, что я не успеваю среагировать. Потираю ушибленный нос и мягко, максимально спокойно, пытаюсь подтолкнуть разговор в нужное русло.       — Может, вам пора поговорить? Видно же, что вы оба хотите восстановить общение.       На Ричи это действует, как красная тряпка. Он закатывает глаза и ухмылка, которую я не видел слишком давно, вновь по старой памяти искривляет его губы.       — Не вижу в этом смысла. Ещё одних тайных отношений я не потяну.       Он видит выражение моего лица, и тут же ухмылка сходит на нет.       — Прости. Я не хотел тебя обидеть. Просто со Стэном уже всё ясно. Он сделал свой выбор. Его можно понять. Но я не хочу быть снова втянутым в это.       Но ты ведь втянулся со мной.       Я сам не знаю, какой чёрт меня дёргает быть словно воспитателем в детском саду, где двое дошкольников поругались в пух и прах, но при этом поглядывают со своих углов друг на друга, проверяя – можно ли уже подойти и вести себя, как прежде? Или ещё ссадины не до конца зажили?       — Мне кажется, Стэн доказал, что ему можно доверять. У него было тысяча возможностей облажаться, но он держит всё в секрете. Хотя ему вообще должно быть плевать на всё это, он даже не часть меньшинства.       — Давно ты стал его адвокатом, Эдди? — Ричи подходит ко мне ближе и кладёт руки на плечо. Его желваки на скулах перестают так проявляться, будто от напряжения челюсти себе сейчас сломает. — Хочешь быстрее от меня сдыхаться?       Я качаю головой и от этого давления на плечах восхитительно спокойно. Хотелось бы стать чуточку ближе, коснуться в ответ, но лучше добраться до дома. Безопасность превыше всего.       — Я хочу, чтобы ты был счастлив. И мне кажется, что Стэн – недостающий кусочек.       Ричи молчит, и я понимаю – любое решение, которое проносится в его голове, он будет принимать сам. В этом плане он по-прежнему остался упрямым, упёртым бараном.       — Ты слышал, что я сказал про билеты? — меняет тему разговора Ричи. — Мы едем в Нью-Йорк?       Мои губы растягиваются в хитрой улыбке, и вместо ответа, быстро, пока никто не видит, я тянусь к нему и целую в уголок губы.       Всё это кажется нереальным.       А то, что ждёт нас в Нью-Йорке, чему мы станем свидетелями и прямыми участниками, и подавно.

***

      Не так часто в жизни происходит что-то настолько глобальное, что потом хочется пересказывать снова и снова, как часть легенды. Какая-то история, которую ты будешь носить в себе на протяжении всей жизни и гордо, с восторгом захочешь рассказать своим знакомым, друзьям, детям. Быть частью чего-то особенного, после чего ты знаешь – прежним ты уже не будешь.       Если бы не Стоунволлские бунты, моя жизнь была бы совершенно иной.       Как и жизни сотни тысяч, миллионов других геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров.       Когда мы высадились в Нью-Йорке, ехали с аэропорта в такси по улицам Гринвич-Виллидж*, мы ещё не осознавали, что нас ждёт. Мы с Ричи смотрели на всё, как два оленёнка, которые едва научились стоять на ногах и в первый раз случайно по ошибке выбежали за пределы леса. А перед ними – бескрайние просторы.       Это пугающее и вместе с тем захватывающее чувство пожирающего тебя мегаполиса я помню до сих пор. Ощущение того, что ты крошечный, почти невидимый человечек, который, подобно муравью, держит свой упрямый, важный путь, но важный он только для тебя самого. Всем остальным на тебя плевать. И для многих это показалось бы депрессивным. Но мы были в восторге от того, что на нас, наконец, никто не обращает внимания. После многих лет постоянного ощущения слежки за каждым твоим шагом эта невидимость была подарком свыше.       В тот момент мне казалось, что чем тише, чем незаметнее, тем лучше.       Мы ведь не хотим вляпаться в неприятности.       Если бы я знал, что произойдёт спустя десять часов, то ни за что бы не поверил, что моё мнение может так пошатнуться. Никто из нас не знал, на что себя обрекал.       План заключался в том, чтобы на несколько дней уехать в Нью-Йорк, чтобы всё разузнать касательно поступления, подать нужные документы и посмотреть на город, в котором по идее, мы хотели начать учиться.       Это была официальная версия, которая предназначалась для родителей.       Но ни мама Ричи, ни тем более, мои родители не знали, что мы отправились в Большое яблоко вместе.       Ричи для моих родителей вообще будто не существовало. Они слышали про мальчика, о котором ходят слишком много слухов, и уже этой информации было достаточно, чтобы на пушечный выстрел стараться не подпускать меня к подобному.       Если бы они знали всю правду, думаю, их волосы тут же прибавили бы в седых прядях.       Мама знала, что Беверли приютит меня, поэтому уговорить её на то, что за парочку дней со мной ничего не случится, было сложновато, но вполне реально. Тем более, это действительно была часть правды.       Беверли, когда узнала, что мы собираемся в Нью-Йорк, была вне себя от радости. Даже по телефону я чётко перед глазами представлял, как она носится по комнате и с воодушевлением придумывает нам развлекательную программу, чтобы мы в Нью-Йорке не скучали.       Хотя я не понимал, как можно заскучать, когда кажется, что целой жизни не хватит, чтобы рассмотреть всё это великолепие архитектуры, совсем не похожее на наш городок, и вдохнуть стиль жизни, ритм, так отличающийся от нашего.       Нью-Йорк казался спасением, поэтому им хотелось дышать глубоко, в полные лёгкие, несмотря на то, что нигде не бывает идеально. Что это только кажется обетованной землёй, которая на самом деле не так уж и сильно отличается от нашего захолустья, в котором каждый знает другого в лицо.       Люди везде люди. И неважно, живут они в одноэтажном бедном домике, или располагают фешенебельной вычурной студией на верхних этажах небоскрёбов.       И гомофобия есть везде. Даже там, где казалось всё будет проще.       — Боже, я просто не верю, что вижу вас!       Беверли обхватывает за плечи по очереди меня и Ричи и сжимает так крепко, что я удивляюсь тому, какой сильный у неё захват. С виду она такая хрупкая.       — Бев, задушишь.       Ричи неловко отстраняется от неё и краем глаза бросает взгляд на меня, мол, он тут не причём, она сама набросилась. Я едва сдерживаю смешок от его непонятно почему виноватого взгляда. Ричи вообще в целом нелюдим, но потихоньку привыкает к тактильному контакту чужого человека. Кого-то, кроме меня.       — Мы так давно не виделись, что если честно, я думала, что вы уже забыли меня. Я была так рада вашему звонку.       Беверли направляет нас наверх, к своей комнате, и я пытаюсь рассмотреть хорошенько то место, где теперь ей приходится жить. В этом доме гораздо скромнее, чем у её отца, но когда мы заходим в спальню, то здесь сразу чувствуется присутствие Марш.       Беверли обустроила всё по своему вкусу, точно как в Дерри, и невольно я восхитился способностью девушки создавать уют везде, где бы она ни была. В не зависимости от того, насколько тебе херово.       — У тебя очень уютно, — Ричи стоит посреди комнаты, и впервые я вижу его таким неловким. Из-за чего он переживает? — Как тётка? Сильно мозги выедает?       Я прохожу мимо Ричи и незаметно, пока Беверли пододвигает наши сумки около кровати, касаюсь его поясницы. Он такой напряжённый, словно каждая мышца в состоянии готовящейся драки.       Ричи бросает на меня быстрый взгляд и краешек губ чуть приподнимается. Я отхожу, будто ничего не произошло.       — Она делает вид, что меня не существует. Поначалу я грустила из-за этого, потому что просто задолбало быть изгоем куда бы я ни приехала, а потом поняла, что лучше уж так.       — Она знает? — тихо спрашиваю я.       Беверли садится на кровать и рукой показывает нам на глубокое кресло, которое вполне выглядит так, что может уместить двух людей. Но мне отчего-то не по себе так в открытую делать то, что обычно позволяют себе парочки. Ричи же падает на кресло, и подобная мысль если и забрела в его голову, то ненадолго.       — Не знаю, что отец сказал ей, но она сторонится меня, будто боится, что я её укушу. Отношение как к прокажённой расстраивает, но она не читает нотаций. Мы просто живём в ожидании. Она ждёт, пока мне исполнится восемнадцать, а я, когда свалю из этого места. Я хочу пробоваться в театральный. Кто знает, выгорит или нет.       Плевать, как это выглядит – я сажусь на ручку кресла, рядом с плечом Ричи, и Тозиер напрягается, но ни слова не говорит. Мы ведь хотели приехать сюда, чтобы попробовать чего-то другого? Даже такие мелочи, как сидеть рядом, соприкасаясь конечностями, уже вызывают во мне восторг. И то, что Беверли ещё никак не указала на это. Она и так знает. Просто в открытую ещё никогда не видела такого нашего взаимодействия. И если её это удивляет, то она старается этого не показывать.       Но я вижу, как её глаза бегают с лица Ричи на моё. Будто проверяет, так ли она всё понимает.       — Вот она обрадуется, когда узнает, что помимо лесбиянки с ней пару дней ещё будут жить два гея.       — Ричи.       — Это же правда, — усмехается Тозиер. — Казалось бы – Нью-Йорк, а моральные устои, будто мы с собой забрали из Дерри.       — Здесь действительно всё по-другому, — говорит Беверли. — Вам обязательно нужно сходить на Кристофер-Стрит. Такого в Дерри вы явно не увидите ещё много лет. Парни и девушки оттуда даже ходят по-другому. Их походка какая-то дерзкая, уверенная. Несмотря на то, что им тоже частенько достаётся от местной полиции.       — Их тоже арестовывают? — спрашивает Ричи. Он чуть пододвигается, и теперь его плечо плотно прижимается к моему боку. Я молчу, но пытаюсь укусить щеку изнутри, чтобы не улыбнуться от этого почти детского жеста. Мне дико хочется хотя бы на минуту оказаться с ним наедине. Последний раз нам удалось побыть вместе прямо перед вылетом, в уборной аэропорта, но те несчастные пару секунд пролетели как одно мгновение. А потом долгие десять часов полёта, за которые я не могу даже коснуться его по-нормальному, чтобы не привлекать всеобщее внимание. И мне до зуда под кожей хочется его поцеловать.       — Преследование геев распространяется же на всю страну. И Нью-Йорк не исключение. Особенно достаётся тем, у кого находят женские атрибуты – чулки, парики, украшения. Таких копы особенно терпеть не могут. С ними они обращаются хуже всех.       Я сглатываю, и новая волна сожаления накатывает с новой силой. От этой несправедливости щиплет в глазах, от того, что другие люди решают, как кому жить, и как выражать себя. Мне просто повезло, что меня не тянет на женскую одежду. Внешне я и правда смог бы спокойно сойти за натурала, что и оберегает меня много лет. Но какое же дикое раздражение вызывает во мне тот факт, что даже если бы я захотел нарядиться, как душе угодно – то автоматически такого права на законном основании у меня нет. Мне придётся отвечать за долбанное желание напялить чулок перед полицией. Отвечать жизнью. Бредовее не придумаешь.       — Звучит... знакомо, — вздыхает Ричи. С тех пор, как мы прилетели в Нью-Йорк его голос всё время слишком безжизненный, и мне не терпится узнать, в чём дело? Это же его идея была отправиться сюда? Он передумал?       — Я пойду посмотрю, не пришла ли тётя. Нужно будет помочь ей с ужином. Вы пока чувствуйте себя, как дома, — она забавно обводит руками крохотную комнатку, и это мило. Что она пытается создать для нас дружескую атмосферу, даже если она сама совершенно не воспринимает это убежище, как свой дом.       Когда дверь закрывается, я плавненько соскальзываю с ручки и падаю в глубокое кресло, прямо на ноги к Ричи.       Его руки без лишнего напоминания оборачиваются вокруг меня, и носом, как брошенный щенок, я утыкаюсь в шею Ричи. Я выдыхаю с облегчением, и, наконец, могу сделать то, о чём бредил последние десять часов.       Я накрываю губы Ричи в уставшем, ленивом поцелуе, и каждая клеточка моего тела оживает, набирается сил, будто от каждого нашего движения губ я напиваюсь живительной воды. Ричи ёрзает в кресле и пытается обхватить меня удобнее, чтобы я практически лёг на него, но кресло не позволит этого – я лишь сжимаю его бёдра своими коленями и умираю от желания опустить руки вниз. Но к нам в любой момент могут зайти, поэтому времени для подобных манёвров нет. Я с сожалением целую его ещё разок, скольжу губами по его щеке и отклоняюсь, чтобы сделать вдох.       Ричи смотрит на меня так, будто я ему открыл какой-то секрет Вселенной.       — В чём дело? — шёпотом произношу, но Ричи лишь качает головой. Снова смотрит на мои губы, и руки опускаются ниже. Он сжимает мои ягодицы, впервые так откровенно, нахально, что я не сдерживаю ошарашенного вздоха.       — Рич, она же может зайти. Потерпи.       Тозиер сильнее впивается пальцами, но через секунду со вздохом разочарования отклоняется, и я вижу, как расширены его зрачки. Как мучительно прекрасно приоткрыт его рот, так и зазывая прислониться губами.       — Я очень надеюсь, что я не совершил ошибку.       — Ты о чём?       Глаза Ричи опускаются, а внутри у меня внутренности как сжались между собой. Кажется, даже вся кровь от лица отошла, меня обдало холодом с головы до ног.       — Я позвал тебя сюда не для того, чтобы ты хлебнул ещё больше унижений и оскорблений. Я очень надеюсь, что мы не променяли шило на мыло, потому что подобного дерьма нам и в Дерри хватает.       Я шумно выдыхаю и слышу, как от испуга сердце пытается оклематься. Я подумал другое.       — Мы отлично проведём время. Как бы там ни было. Пошли все к чёрту. Я хочу запомнить эту поездку на всю жизнь. И сделать это с тобой.