Heroes just for one day

***

      Всё произошло случайно.       Никто из нас не собирался идти в гей-бар. Но рассказы про ту самую Гринвич-Виллидж не сходили с уст Беверли, и то с каким энтузиазмом она зазывала нас хотя бы краешком глаза заглянуть туда, мол, вы не пожалеете, переворошило все наши планы.       Тем самым, переворошило в дальнейшем наши жизни.       Гринвич-Виллидж была центром культурной революции и стала историческим местом спустя годы.       Это был относительно новый район, который изначально построили после Второй мировой войны для малообеспеченных семей. Но в итоге это место стало вторым, а для некоторых и первым домом для всех «нежелательных», ненужных и отвергнутых обществом геев, лесбиянок и трансгендеров. Нищим в этом мире выбираться не приходится, и общество так называемых инвертов* обосновалось здесь. Потому что другого выбора просто не было. Подобное тянется к подобному, и если не сплачиваться, не начать самостоятельно отвечать за свою жизнь, а надеяться на чудо, то долго не протянешь.       И в глазах этих людей сразу видно броское отличие. Дело даже не в одежде или поведении. В их взгляде, забитом, порой агрессивном, волевом, чётко прослеживалась борьба за существование, отстаивание права просто на то, чтобы жить.       Но даже сейчас, до всех знаменательных событий, здесь ощущался дух бунтарства. Дух свободы, который витает над головами обездоленных, брошенных и уже ни на что не надеющихся людей.       Когда нечего терять, то страх резко притупляется. Вот чем опасны эти люди. Несмотря на внешнее сейчас спокойствие. В них затаилось накопленное за многие годы желание отомстить. Всему миру, всем людям, которые делают их жизнь невыносимой. Такой, что подобно крысам, им нужно прятаться по норам и не вылезать, пока тебя не позовут.       Когда мы с Ричи свернули на переулок, где находилось многочисленное количество заведений, то сразу поняли, что к чему. Столько женоподобных мужчин и мужественных девушек я не видел никогда, и первое время мне нужно было опомниться и следить за тем, чтобы держать рот закрытым. Потому что это была совершенно новая картина происходящего.       Такого в Дерри не увидишь.       Если хоть кто-то прошёлся бы в подобном наряде в Дерри, то уже на следующий же день от такого человека пытались бы избавиться всеми законными и незаконными способами. А после о таком человеке и слышать бы забыли, словно подобного никогда у нас и не происходило – это всё массовая галлюцинация. У нас подобной швали не водится.       — Постарайся не пялиться, у тебя такое смешное выражение лица сейчас.       Ричи склоняется и смеющимися глазами обводит меня взглядом ничуть не менее восторженным. Его рука чуть бы то ни было не коснулась моей. Я заметил, как пальцы скользнули по моей ладони, но в нерешительности тут же отстранились. Может здесь и более дружественная атмосфера, но внутренняя подозрительность, взращенная годами, так быстро не испарится. Некоторые приобретённые рефлексы у нас уже как у отлично выдрессированных овчарок – никаких осечек.       — Я на одну секундочку представил себе лица родителей. Любого жителя Дерри, окажись он здесь.       — И как?       — Они бы попадали в обморок.       Мимо нас проходит группка парней, у троих из которых ярко подкрашены глаза, а на шее у четвёртого я чётко вижу белые перламутровые бусы.       Я тут же вспоминаю слова Беверли о том, что за женские замашки достаётся сильнее всего. Кросс-дрессинг считается запрещённым, и даже в гей-барах, где казалось можно выразить себя, как вздумается, были свои строгие правила. Если при облаве полицейские заметят на мужчине женскую одежду, то такие парни арестовывались в первую очередь, даже при наличии удостоверения личности. Девушки же должны носить не менее трёх элементов женской одежды, иначе их постигала та же участь.       А здесь, на публике, парни не боялись того, что за ними подстерегают полицейские, которые на вполне законном основании могли предъявить им реальный срок.       Такое ощущение, что между полицией и проживающими на этой улице людьми был негласный закон – мы ненавидим вас, а вы нас, но делайте это в строго отведённые на это часы. Как будто прохожие знали, когда им стоит остерегаться, а когда можно чуть расслабиться.       Потому что только что я сто процентов заметил, как один парень нежно обнял другого в паре метров от нас. Обнял так, как друзья явно не делают.       У меня пересыхает в горле, и слегка кружится голова. Это похоже на сон.       — Я бы чего-нибудь выпил. Ты как?       — Беверли сказала, что они не продают геям спиртное*. Хотя, судя по всему, здесь многие просто плюют на заведённые порядки, можно попытаться.       Ричи как-то странно смотрит на меня, будто убеждается, точно ли рядом хорошо знакомый ему Эдди Каспбрак, и от этого взгляда мне хочется отвернуться. К щекам приливает кровь, и это отчего-то смущает. Но это место будто само по себе чуточку раскрепощает. И я понимаю, что мне приятно, когда Ричи смотрит так. Не отводя взгляд, стоит мне пересечься с ним.       — Поддельное удостоверение при тебе?       Я киваю и чувствую, как Ричи кладёт руку мне чуть ниже спины. Он указывает головой на стоящее неподалёку от нас заведение, и выбирать особо не приходится. Пока что только семь вечера, и многие ночные клубы ещё закрыты.       «Стоунволл». Табличка этого бара так и горит перед моими глазами даже сейчас. Я по минутам помню каждое своё действие, каждую мелочь, которая происходила с этого момента.       В этом баре было так душно.       На входе не было ни охраны, ни проверяющего. Впускали только по определённому оповещающему стуку, и когда мы пропустили вперёд парочку человек, то поняли, что к чему. И после нужного «сигнала», окошко низкой двери открылось, и тяжёлые, хмурые глаза с нависшими бровями вперились в наши лица. Мы изо всех сил старались придать себе внушительности, но я понимаю, что мы всё равно не тянем выше семнадцати.       У Ричи только-только начали заостряться черты лица, а щетины ещё и в помине нет. Но он уверенно показывает фальшивые документы, и спустя пару минут перед нами быстро приоткрывают дверь.       — Держись поближе ко мне.       Ричи первый раз за день решается крепко взять меня за руку, и когда мы оказываемся внутри, нас сразу же обдаёт громкими басами танцевальной музыки.       — Что-то я не уверен, что хочу здесь пить.       В этом баре жуткая антисанитария, и когда я вижу, что здесь нет водопровода, а стаканы просто опускают в заранее подготовленный таз с мутной водой, якобы ополаскивая их, то от моего лица Ричи забавно прыскает.       — Боже, неженка. Я куплю нам по бутылке пива. Закрытой бутылке. Нормально?       Я согласно киваю, и Ричи делает весьма странную для него вещь – наклоняется ко мне, чтобы быстро, почти незаметно скользнуть губами по моей щеке. От этой невольной, спонтанной нежности, горячий узел образовывается в животе, но Ричи уже и след простыл. К этому нельзя привыкать. Как только мы снова сядем в самолёт, всё вернётся на круги своя. Нельзя так быстро к этому привыкнуть, но кажется, я уже. Я чувствую, как Нью-Йорк потихоньку, верно завоёвывает место в моём сердце.       — Этот паренёк так настойчиво пытался меня угостить, что я был уверен, что это коп. Я таких повидал уже с десяток на неделе. Эти сволочи избрали новую тактику – сами притворяются геями, а когда какой-то бедолага ведётся на них, то его тут же скручивают и увозят в участок за то, что распивают спиртное. Но оказалось, что это был никакой не переодетый коп*, а обычный неловкий, немного нагловатый парень. Он всё равно был не в моём вкусе.       Я оборачиваюсь и краем глаза стараюсь быстро оглядеть говорившего.       В паре метров от меня сидела высокая, массивная женщина. Это была Марша П. Джонсон*, с которой всё и началось. Если бы не бунтарский характер Марши, которая запустила первый стакан в барную стойку, когда ворвались полицейские, то, возможно, всё было бы иначе.       Спасибо Марше за то, что она разозлилась в тот вечер, и взяла на себя смелость за то, чтобы дать отпор полицейским, которые нагло предполагали, что мы и дальше будем сносить все унижение, через которые они хотели нас провести.       — Это ещё что. Моего приятеля замели на прошлой недели прямо в спортзале. Переодетый коп схватил его за промежность и выкрутил ситуацию так, словно это мой друг его домогался. Он был в таком шоке, что даже ничего не успел сказать, как этот ублюдок уже скручивал ему руки. Понятия не имею, кто на него настучал, но каким-то образом полиция узнала про него и выловила в самой, казалось бы, безопасной обстановке. Копы мерзавцы. Все до единого.       Я сталкиваюсь взглядом с Маршей, и её белые, крупные зубы словно светятся в полутьме, когда она улыбается. Она замечает, что я подслушиваю их разговор.       — Солнышко, хочешь что-то добавить?       Я вздрагиваю и тут же качаю головой, мол, я вообще мимо проходил.       — Эдди, ты в порядке?       Я чувствую руки Ричи на своей талии и незаметно выдыхаю. Хотя Марша и её приятель явно не были настроены враждебно, всё ещё в открытый разговор в одиночку вступать я побаивался. Даже здесь казалось нужно держать ухо востро.       — Да, спасибо.       Я забираю протянутую мне бутылку пива, а Ричи по-прежнему стоит сзади меня, приобнимает со спины.       — Знаешь, что я заметил? — спрашивает он.       — Что?       Ему нужно говорить чуть громче, но его губы и так почти касаются моего уха. И может от этого, может из-за тёплого горького пива моё тело постепенно согревается, обволакивается жаром, как тёплым пледом. Мне так будет не хватать подобного места у нас в Дерри. Чтобы не тайком, в потёмках и в закрытых комнатах, а на людях, честно выражать себя так, как приходится сдерживаться каждодневно.       — Это первый бар, в котором играют медляки. Кажется, здесь можно танцевать медленные танцы мужчине с мужчиной. Вот это я называю прогресс.       Я обвожу взглядом присутствующих и действительно – я и не заметил, как музыка сменилась на лирическую, спокойную, и парни тут же разбежались по парочкам. Я смотрю на это, чуть ли не открыв от удивления рот.       Оказывается, изначально этот бар вообще позиционировался, как танцевальный клуб, поэтому эта привилегия делала его одним из самых популярных баров в округе. Здесь можно было делать то, что запрещалось в других местах. Даже я, совершенно не танцующий, оценил это по достоинству. Приятно, когда у тебя хотя бы есть выбор.       В Дерри, точно так же как и в любом другом баре Нью-Йорка, не разрешалось мужчине танцевать так, как принято танцевать с женщиной. Чтобы у одного ладони на талии, а у другого на плечах. И расстояние между тоже должно быть на уровне приличий. А здесь я вижу, как парни прижимаются друг к другу, пока медленная, невероятно грустная мелодия подталкивает их стать ещё ближе. От этой мелочи хочется глупо улыбаться. А ведь я даже не люблю танцы.       — Хочешь? — я чувствую, как губы Ричи скользят по мочке уха, бутылка едва не выпадает из ослабевших пальцев. — Мы можем потанцевать, раз нам даётся такая возможность.       Вместо ответа я чуть поворачиваю на него голову и понимаю, как от ступора язык даже пошевелиться не может. Так душно, что дышать нечем.       Когда я уже открываю рот и пытаюсь издать хоть какие-то звуки, ужасное, пронзающее память дежавю обрушивается на нас.       Музыка резко отключается, прожекторы вырубаются, подавая посетителям своеобразный сигнал, а свет наоборот включают на максимум. Я щурю глаза от непривычки, и гул неодобрения волной проносится по бару. Присутствующие, казалось, не очень-то удивлены. Я вижу много закатывающихся от раздражения глаз, но ни грамма удивления. Это привычное для них дело.       Потом я узнал, что это обычная, ежемесячная процедура зачистки кварталов. Проверялось всё – кафе, закусочные, парки, даже пляжи. И гей-бары стояли в топе любимых мест полицейских. Здесь они доили людей, как коров. Выкачивали деньги из владельцев и штрафовали направо и налево – лицензии на алкоголь у них ведь не было. И здесь были геи. Это место кишело геями и лесбиянками. Стоунволл был как улей, а полицейские чрезвычайно хотели полакомиться этим мёдом.       И нам «повезло» с Ричи попасть именно в этот день в Нью-Йорк. В день, когда была ежемесячная проверка.       Ричи крепко до боли вцепляется в мою руку, и когда я оборачиваюсь, то вижу, как быстро, лихорадочно он обводит взглядом это заведение. Но здесь настолько всё хуёво организовано, что водопровод уже кажется детским садом. Вот что здесь нет запасных выходов – это пиздец. Как они могли не продумать этого? Это первое, в чём нуждается место, которое набивается геями.       — Веселье кончилось, дамочки, стройтесь в ряд.       Высокий, толстый полицейский медленным, никуда не спешащим шагом, появляется, будто из ниоткуда, а к нему присоединяются три человека в штатском из толпы. Я понимаю, что это были копы под прикрытием, и находились они здесь явно не для того, чтобы повеселиться. Они весь вечер собирали доказательства «непристойного поведения», и от осознания этого меня едва не тошнит. Нигде не безопасно – почему эта мысль покинула меня так некстати?       — Давайте не задерживать ни нас, ни вас. Документы готовьте.       В этом разнообразии людей, одежд, макияжа, в толпе каким-то образом я натыкаюсь на того самого мужчину-трансвестита – Маршу П. Джонсон, словно в её уверенном, дерзком лице пытаюсь отхватить и себе кроху спокойствия. Марша по-прежнему сидит за барной стойкой, пьёт свой незаконченный коктейль и улыбка, нервная, пугающая искривляет её губы, когда она смотрит на копов. Выглядит так, словно мысленно она уже голыми руками как минимум душит одного из них.       — Эдди, всё будет хорошо.       От волнения я чувствую, как остро печёт в груди, и когда копы подталкивая, не стесняясь в унижающих выражениях, трясли каждого мужчину и женщину, проверяя, на самом ли деле они являются мужчинами и женщинами по паспорту, я чувствую себя максимально сюрреалистично. Я смотрю на всю эту ситуацию как со стороны и совершенно не чувствую всей серьёзности и опасности происходящего. Моё тело онемело, а мозг тупо тормозил в своих выводах. Я едва соображаю, что мне нужно делать.       Я слышу, как нарастает шум толпы, когда нескольких мужчин в полупрозрачных, женских блузках стали подпирать к выходу и надевать на них наручники. Марша по-прежнему сидела за столом и точно только и ждала того, когда же подойдут уже к ней. Она была готова броситься в лицо, как дикая бешеная кошка, которую имели глупость потревожить в своём логове.       Стакан в её руке постоянно крутился, и чёрт знает, почему я так заострял на этом внимание. Словно чувствовал, что точка отсчёта начнётся именно с этого треклятого стакана.       Когда пришла моя очередь, один из полицейских в отвращении оглядел меня, вырвал из рук фальшивое удостоверение, и я уже знал, что он там увидит. И что естественно не поверит в то, что мне двадцать.       И тут, будто по щелчку, вся накалённая атмосфера в баре меняется.       Я слышу резкий вскрик, как оказалось, полицейского, и когда коп, который проверял мои документы, обернулся, всё остальное тоже пришло в движение. Каждый будто почувствовал непонятный сигнал, призыв к действию, и все махом обернулись на звук разбивающего стекла.       — Эта тварь меня укусила!       Низенький полицейский хватается за свою кисть, и все взгляды устремляются к Марше П. Джонсон, которая уже не сидит так расслабленно и не попивает коктейль, словно её это не касается.       Она бросает стакан в зеркало за барной стойкой, тем самым будто давая гневный клич, призыв к тому, чтобы восстать. Полицейские окружают её высокое, мускулистое тело и пытаются заломить руки, чтобы увести к выходу. Там уже ждал полицейский патруль, и в первую очередь их интересовали именно такие, как Марша – мужчины, которые, по их мнению, позорят звание мужчин, недолюди, которые своим видом развращают и искажают привычные устои, которым больше лет, чем всем здесь, вместе взятым.       Бар оживает, и как кубло гремучих змей, начинает вибрировать, распространяя невыплеснутую агрессию, которая копилась столько, что этим копам и не снилось.       Меня кто-то хватает за плечо, и когда в этой неразберихе, всеобщем шуме, полицейские, уже не ведающие, кого они арестовывают и за что, едва не надевают на меня наручники, Ричи одним метким, чётким ударом размашисто бьёт по лицу копа, едва не вышибая из него дух.       — Нужно сваливать, побежали!       По всему бару развязались рукопашные бои, и полицейские начали пускать в ход дубинки, совершенно с ошарашенными лицами, непонимающими, что конкретно в этот вечер пошло не так. Всё же как всегда, обычная процедура. Это в порядке вещей.       Но всё всегда было не в порядке.       В лицах каждого я видел приблизительно одно и то же.       В лицах всех возрастов, всех степеней отчаяния, всех степеней душевного и физического здоровья. Здесь было около двухсот человек, и ещё никогда я не был в такой ситуации, чтобы чувствовать родство с совершенно незнакомыми мне людьми.       Но каждый, подобно мне, подобно Ричи, подобно Беверли, бессчётному количеству напуганных, загнанных людей, проживал свою историю, наполненную болью, зверством и сокрушением. Сожалением, что всё это происходит с ними, что все эти вещи, такие бесчеловечные и такие незаслуженные, выпали на их долю.       Словно каждым из нас в этот момент повелевал один единственный кукольник, вселяя одну и ту же мысль – довольно. Боже, с нас довольно.       Около одного единственного выхода толпилась уйма народу, и от давки, замкнутого пространства нещадно давило на виски. Мне казалось, что я задыхаюсь, и только рука Ричи, крепкая, дрожащая заставляла меня не упасть под ноги взбешённым, разъярённым мужчинам, которые в этот момент потеряли человеческий облик. Это были животные, и даже сражались они по-животному.       Я видел, как коп замахивается своей тяжёлой дубинкой для того, чтобы сбить с ног набросившуюся на него девушку, как с визгом, воплем совсем не похожим на людской, она цепляется в его лицо, вся боль, вся агрессия, казалось, выливается из неё бурным потоком.       Это была заразная атмосфера, и потеряться в ней было слишком соблазнительно.       На улице, около бара, начало собираться бесчисленное количество людей. Каждый в квартале выскочил со своих домов, как только услышал о заворушке поблизости Стоунволла.       В каждом будто зажегся один и тот же огонёк, который со временем превратился в разрушительное пламя, лишь раздуваемое агрессивным отпором полиции. Они уже не скупились на удары. Их дубинки летали по помещению, рассекая воздух, и было уже всё равно, в кого попадать. Главное отбиваться не на жизнь, а на смерть. Но разница была лишь в том, что геи, лесбиянки и трансексуалы боролись как раз-таки за жизнь. Они отстраивали своё право на свободное существование, чтобы ни один человек, будь то мужчина или женщина, коп или воспитатель детского сада не посмел заявиться перед их лицом и выбить из рук тот бокал с напитком, который они спокойно себе распивали и не мешали ни единой душе.       На улице творился хаос.       Люди во всё горло кричали, материли полицейских, кидали в них монеты, сумки, камни – всё, что было под рукой.       Они делали всё, чтобы заставить почувствовать копов себя неловко хоть один раз в жизни, потому что до этого они всегда унижали геев и делали их жизнь неловкой и некомфортной. В ту ночь ненависть и гнев были такими большими, несдерживаемыми больше, что некоторым действительно хотелось убить этих копов. Ты отчётливо мог видеть это в их лицах. И копы это чувствовали. Им повезло, что участники бунта не имели при себе настоящего оружия. Им очень повезло. В тот момент все как будто слетели с катушек. Люди обнаружили силу, которую раньше, они не думали, что имели. Пути назад уже не могло быть. Как только выпускаешь джина из бутылки, обратно его уже не зазовёшь.       Это было больше восстание, чем мятеж. Борьба за права, а не за власть. И это было захватывающе.       Мы с Ричи пробирались сквозь толпу бунтующих, и каждый раз, когда какой-то полицейский за шкирку пытался схватить то меня, то Ричи, рука, уже окровавленная, со сбитыми костяшками отвешивала всё новые тумаки, но этим ударам, казалось, не было конца.       Полиции становилось всё больше, позже было вызвано подкрепление, и улица Гринвич-Виллидж окрасилась в ярко-жёлтый. Запылал полицейский фургон, который с таким усилием пытались опрокинуть группа людей, с диким яростным взглядом, будто всё человеческое на секунду в них выключилось.       Полиция привыкла к вызывающему и хамскому поведению насильников, убийц и грабителей. Они не были готовы к тому, чтобы толпа разъярённых драг-квинс, в дамских шляпках, перьях и корсетах, наступала на них, яростно горланя самые отборные и крепкие маты, показывая им средний палец, ни капли не боясь последствий за их действия.       Копы были в ужасе. И многие геи были этому только рады. Несмотря на все действия в ту ночь, эти события всё равно не уравняют тот террор, который совершали полицейские в отношении этих мужчин и женщин на протяжении долгих-долгих лет. Но на короткое мгновение это ощущалось так хорошо. Вам страшно? Вы ощущаете себя в ловушке, боитесь за свою жизнь? Что ж, добро пожаловать в нашу жизнь, мудилы.       Мы не думали о будущем, о родственниках, о том, что скажут о нас на следующий день. Мы думали о выживании.       Помимо страха быть избитым, арестованным, даже убитым, был ещё и другой страх. Он буквально горел внутри каждого, кто бросал коктейль Молотова, отбивался от полицейских дубинок и уворачивался от летящих камней непонятно с какой стороны.       Страх того, что всё это закончится. Что сейчас все разойдутся по своим домам зализывать раны и приходить в себя. Удивляться тому, на что ты способен и возможно корить себя за то, во что вляпался. Потому что от этого так просто не отмахнёшься. Об этом напишут в газетах. Расскажут на радио. Покажут по новостям.       В лицах каждого участника я видел то, что я знал отражалось и у меня на сетчатке глаз – страх того, что всё это понапрасну и ничего на самом деле никогда не изменится. Но это было не совсем правдой. Та ночь, безумная, дикая, охваченная массовой болью и вырвавшимся отчаянием, послужила толчком к изменениям.       Оглядываясь назад, я понимаю, что если бы люди проглотили и этот удар, снесли очередное унижение, а не постояли за себя, возможно до сих пор какие-то полицейские заходили каждый месяц в Стоунволл, чтобы забрать свою привычную оплату и арестовать нежелательных, внушаемых отвращение людей. Которые просто пришли, чтобы иметь возможность потанцевать медленный танец с тем, кто не стал бы шарахаться от них, как от чумных.       Мы все вдруг одновременно поняли, что с нас хватит. Никто ни с кем не договаривался. Просто после стольких лет унижений это одновременно пришло в голову всем, кто оказался в ту ночь в том самом месте, и это не было организованным протестом... Все в толпе чувствовали, что обратного пути не будет. Это было последней каплей. Там были разные люди, но всех объединяло одно — нежелание мириться с полицейским беспределом. Мы попытались вернуть себе свободу. Мы стали требовать свободу. И мы больше не собирались прятаться в ночи. Как будто что-то витало в воздухе. Это был дух свободы. И мы поняли, что мы будем бороться за неё. И мы не собирались отступать.*

***

      — Всё, что я сейчас скажу, прозвучит дико. Но я не вру. И это не прикол. Я просто не знал, кому ещё позвонить в такой ситуации.       — Я ничего не понимаю, ты можешь нормально объяснить?       — Это ещё не показали по новостям? Включи любой канал или загляни в газету, уверен, там уже большими буквами небось написано то, как геи посмели устроили восстание на Гринвич-Виллидж. Хотя, возможно, оно до сих пор длится, я не знаю.       На той стороне провода голос Стэна звучит так, будто я совсем потерял голову и несу самый настоящий бред. Но, к сожалению, всё это правда. Хоть мне и самому верится в это с трудом.       — Эдди, ты обкурился?       — Одна минута, — полицейский напоминает о том, что у моего звонка заканчивается положенный срок, и я сильнее сжимаю трубку в руках.       — Стэн, больше обратиться не к кому. Ричи добьёт меня, если узнает. У тебя есть, чем записать адрес?       Следующее утро встретило нас в полицейском участке.       В полном хаосе из тел, криков, от которых голова гудела адски, и неразберихи трудно было сложить даже два плюс два.       Я чувствовал себя избитым, и морально, и физически. Это словно было самое тяжёлое, безобразное похмелье, которое можно придумать, помноженное на пять. На десять.       В камере, помимо нас с Ричи, было ещё шесть человек.       И всех их доставили прямиком из Кристофер-Стрит, там, где до сих пор копы пытаются утихомирить разбушевавшуюся толпу.       Про Стоунволл уже начинали говорить.       Полицейские, которые следили за нами, переговаривались между собой, и их голоса сквозили страхом. Ещё никогда ничего подобного не происходило на их веку, и они не знали, как себя вести.       Наверняка, многие их товарищи, коллеги, может быть друзья, сражаются в этой бессмысленной борьбе, которую они же сами и начали.       В борьбе, которой изначально не должно было быть.       Мы выпустили пар, нагнали шуму, но сейчас, как после взрыва атомной бомбы, повсюду зловещая тишина, столпы пыли, от которых дерёт в глотке, и руины, на месте которых когда-то была жизнь.       Мы не хотели, чтобы это заканчивалось. Не хотели терять ту крошечную надежду на то, что, наконец, на нас обратили внимание. И сейчас загнать нас обратно в шкаф будет гораздо-гораздо сложнее. Теперь нам этот шкаф маловат, все мы там не уместимся.       Как вернуться домой после всего, чему ты был свидетелем? После того, в чём ты участвовал? Продолжать смотреть в глаза родителям и врать о том, что ты тот, кем никогда не являлся. Что тебе нравится то, что никогда не нравилось. И что тебе плевать на вещи, которые на самом деле для тебя важнее всего на свете?       Я был вымотан. Однако, как ни странно, полон энергии – адреналин ещё не до конца исчерпался в моём теле, я чувствовал, как его остатки бурлят внутри, растекаются по венам, обжигая своей силой, подталкивая сделать что-то. Что-то не меньшее, чем этой ночью.       Я не мог допустить, чтобы для меня всё закончилось только этой ночью. Нельзя, чтобы мы стали лишь страничкой в газете и репортажем на две минуты. Однажды ввязавшись в это, уже трудно смотреть на вещи по-старому.       — Я откроюсь родителям, когда мы приедем. К чёрту всё это.       Ричи поднимает на меня голову, и лицо его, испуганное, неверящее лишь подтверждает мою мысль. Хватит бояться. Этот страх по крупицам выедает свою душу, и чем больше времени проходит, тем сложнее становится. Я по-прежнему не привык к тому, что нужно обманывать каждого, с кем приходится общаться. Я устал от лжи.       Рядом с нами на лавке спят два парня, избитые, вымотанные, и я понимаю, что во время восстания и им досталось будь здоров. Их рубашки порванные, по телу тут и там проявляются, темнеют синяки от дубинок, и всё это воздействует на расшатанные нервы ещё больше.       — Ты должен быть готов к тому, что они могут отреагировать бурно. Собери заранее свои вещи, на всякий случай. К сожалению, вполне возможно, что тут же они не воспримут это радостно.       Моя голова гудит, прошедшие события ещё мелькают перед глазами, но мысленно я уже в Дерри. В будущем, где мне придётся пройти ещё через одно испытание. Может даже похлеще, чем Стоунволл.       Но я готов. Я чувствую, что если не сейчас, то уже никогда.       — Если я струшу сейчас, то, боюсь, не смогу признаться им ещё долгое время. Буду оттягивать это в надежде, что что-то поменяется. Но ничего не поменяется. Я другим уже не стану. И не хочу. Если они не примут, то хотя бы этот груз сброшу с себя.       Ричи смотрит на меня так внимательно, сосредоточенно, и внезапно мягкая, нежная улыбка растягивает губы.       — Я очень горжусь тобой. Может, кто-то назовёт это безумием, что стоит молчать, скрывать это до последнего, но я так не считаю. И я рад, что ты дошёл до этого. Мне кажется, это тебе нужно.       Мне безумно хочется обнять его сейчас.       Но в камере сидит ещё парочка парней, которые, хоть и не обращают на нас внимание, смотрят затуманенным, полупьяным взглядом в одну точку, остальные спят прямо на лавке, однако сейчас не лучшее решение бросаться в объятия Ричи, учитывая, что копы напротив бодры, как никогда. И они помнят, за что и где они нас арестовали.       Большой, жирный знак вопроса насчёт того, что теперь с нами будет.       — Что ж, ты приложил к этому руку, как никто другой. Не думаю, что я решился бы хоть на что-то, если бы не ты. Вчерашняя ночь... Не знаю, Ричи, это было безумие, — почему-то улыбка сама появляется на моём лице, хотя причин этому нет. Кроме одной. — Но у тебя нет чувства, что рано или поздно всё равно всё к этому шло? Что все эти люди в Стоунволле, будто связанные друг с другом одной нитью, ощущали одно и то же? Казалось, в сердцах всех людей поступил один и тот же сигнал. Я ощущал это так явно, и что-то во мне будто оборвалось. У меня как башню снесло, я понял, насколько зажатым, закрытым был на протяжении всей жизни. На один момент было приятно почувствовать себя свободным. И бороться за то, во что ты веришь.       — Ты правда думаешь, что это что-то изменит? — голос Ричи тихий, неуверенный, но глаза светятся ярко, с проблеском надежды. После того, как эйфория чуть поубавилась, в голову начали закрадываться старые привычные мысли. Что-то когда-то поменяется? Есть ли у нас надежда на будущее? Лучшее будущее, где нам не придётся отстраивать своё право, уворачиваясь от полицейских дубинок.       — Если не верить в это, то всё становится бессмысленным. Лично для меня. Вся оставшееся жизнь в обмане, тайнах, подставных отношениях и выдуманных причинах, почему я так себя веду. Все эти люди в баре... Они были такие разные, с разной судьбой, внешностью, повадками. Но в каждом я мог разглядеть что-то знакомое. Я видел в их лицах отчаяние, доведённое до точки невозврата. Я вижу такое же выражение в глазах и у себя. Вижу это и в тебе. И мне оно не нравится.       Ричи приоткрывает рот, якобы стараясь возразить. Но спустя секунду понимает, что бесполезно. Я прав, и он это знает.       — Я должен тебе кое-что сказать. И тебе это не понравится.       Возможно, к этому нужно было подвести по-другому. Но, чёрт возьми, просто нет времени. Я не знаю, насколько быстро Стэн умудрится примчаться в Нью-Йорк, и какие конкретно обвинения нам предъявят.       Ричи напрягается, но когда я произношу следующую фразу, эмоции на его лице меняются со скоростью света. Нежности во взгляде уже точно не разглядишь.       — Я звонил Стэну Урису и попросил его о помощи. Я знаю всё, что ты захочешь мне сказать сейчас, но мы в жопе. Ты должен это признать. Если кто-то нам может помочь, то это Стэн. У него хоть какие-то связи есть, и может это выгорит.       — Эдди, ты должно быть шутишь, — Ричи устало трёт свою переносицу, и плечи его опускаются ещё ниже. — Из всех людей ты выбрал Стэна.       — У тебя есть ещё какие-то идеи? У меня нет больше знакомых, которые могли бы внести за нас залог или договориться с копами, — я понижаю голос и склоняюсь чуть ниже: — Родителям звонить тоже не вариант. Это сразу заказать себе место на кладбище. У меня не было выбора, извини.       Я вижу, как недоволен Ричи этой информацией, этим тупиком, в котором мы оказались по воле случая. Ему явно не нравится идея быть обязанным Стэну. Что Стэн вообще как-то фигурирует в этой истории, и что ему придётся его увидеть и, наконец, поговорить.       И я, конечно же, делаю самый невинный вид, будто тоже совсем этому не рад. Что не считаю это идеальным выходом из их запутавшихся отношений.       Если не сейчас, то тогда? Им давно пора расставить все точки над «i», а не бегать друг от друга в коридоре и отводить глаза каждый раз, когда они случайно оказываются в одном помещении.       Ричи это было нужно. Каким-то внутренним чутьём я точно это знал.       — Маленький хитрый жук... Это всё, что ты хотел мне сказать?       Колено Ричи на секунду подталкивает мою ногу, и от этого крохотного прикосновения мурашки идут по телу. Как только мы выберемся отсюда...       — Пока что да. Перевари пока эту информацию.