XV
7 октября 2020 г., 03:36
***
— Стэн, ты не представляешь, в каком мы у тебя долгу. Понятия не имею, что бы мы делали, если бы не ты. — Я всё ещё в шоке с того, что произошло, и всё ещё жду подробного рассказа, какого хрена случилось. Стэн внёс кругленькую сумму за то, чтобы вытащить нас из того полицейского участка, и бог знает сколько времени потратил, чтобы на нас не заводили дело. Ума не приложу, какие связи он подключал, но когда мы, наконец, вышли из той камеры, спустя восемь часов после ареста, я едва мог стоять на ногах. Солнечный свет воспринимался как диковинка и беспощадно слепил глаза, а ведь это всего восемь часов. Ричи рядом со мной держался, как натянутая струна, и, казалось, боялся даже посмотреть на Стэна. Он отмалчивался, отмалчивался и Стэн. Если бы не я между ними, то весь путь до гостиницы они бы с удовольствием проделали в молчании. Но ничего, ещё придёт время столкнуть лбами этих двоих. Урис крепко обнял меня сразу после того, как встретил у входа в участок, как только нас освободили. На моих глазах едва не заблестели слёзы, хотя особой нежности к Стэну я никогда не питал. Но было что-то дружеское, искреннее в том, что он действительно откликнулся помочь. Увидеть знакомое лицо в этом хаосе после всего случившегося значило так много. Стэн бросает взгляд на Ричи, но, конечно же, такого же тёплого приёма у них не выходит. Они лишь кивают друг другу и позволяют мне брать бразды правления на себя за наше дальнейшее общение. Это та ещё задачка. Словно ходить между двух огней, когда ты сам облит с ног до головы бензином. — В газетах уже начинают печатать имена тех, кого вчера арестовали. Говорили про зачинщиков, будто геи сами начали первые бросаться на полицию, поэтому им пришлось оказать сопротивление. Имена. Слава богу, что у нас с Ричи были фальшивые удостоверения, иначе из этой задницы было бы не выбраться. Я уже вижу, как отец берёт в руки утреннюю газету и натыкается глазами на сводку о восстании геев. И моё имя среди них. Такой каминг-аут – худший вариант из возможных. — У нас были фальшивые документы, поэтому без разницы. Пусть печатают, — небрежно бросает Ричи. Я бросаю на него взгляд, ведь это первый раз, когда он открыл рот, чтобы что-то сказать. Что ж, первый шаг сделан. На этот факт обратил внимание и Стэн. Он, кажется, чуть расслабился, и было видно, как ему некомфортно снова говорить с кем-то, кого ты игнорировал последние несколько лет. — На этом дело не закончится. На Кристофер-Стрит по-прежнему собираются люди. Толпы людей, не только геи и лесбиянки: простые зеваки, жители того квартала. Пока я вас ждал, слышал, как копы обсуждали, что восстание может разгореться с новой силой. Это действительно правда? Кто-то из геев напал на копа. Так всё началось? Мы синхронно качаем головой с Ричи из стороны в сторону, но честно говоря, я не могу быть уверенным. Всё произошло так внезапно, как будто кто-то резко переключил режимы жизни, и за считанные минуты вся атмосфера бара поменялась. Я оборачиваюсь на Ричи и прикасаюсь к его плечу. — Это ведь коп первый начал толкать Маршу, правда же? Они силой хотели вывести её из зала, потому что она транс. И относились к ней с особой жестокостью. — Эти ублюдки ко всем относились, как к животным. Загнали нас, как стадо, и поставили в шеренгу. Какого хрена они только имели права так поступать? Мы никому не причинили никакого вреда. Когда перед нашими глазами появляется, наконец, здание небольшой гостиницы, куда нас привёл Стэн, я резко останавливаюсь. А как же Беверли? — Все наши вещи, настоящие документы и оставшиеся деньги у Беверли. Что делать с этим? — Я разговаривал уже с ней, — роняет Стэн. Когда он только всё успел продумать? — Она приедет попозже, привезёт ваши вещи. Нужно ли говорить, что она была вне себя от волнения? Вы, ребятки, здорово её напугали. Ушли в гей-бар, а попали на мятеж.***
Вспоминая события тех трёх дней в Нью-Йорке, мне даже сейчас трудно поверить, что всё это было правдой. Во всё происходящее верится с трудом, особенно, когда адреналин поутих, и ты оказываешься в безопасном месте. Где-то, где ничего тебе не напоминает о недавних погромах и криках, от которых закладывает уши. Я не чувствовал своих ног, и когда Ричи, я и Стэн заходим в номер, то первое желание – просто упасть на кровать. Заснуть часов на тридцать. Чтобы проснуться в лучшем месте, в лучшее время, и понять, что всё произошедшее – просто дурной сон. В тот момент до меня всё ещё не доходило в полной мере вся важность прошедших событий. Мы оказались с Ричи в эпицентре пиздеца, и я рад, что нам удалось выбраться. Это всё, что я чувствовал. Я не догадывался о том, какое историческое значение приобретут бунты в Стоунволле. — Что ж... Полагаю, нам нужно снять ещё одну комнату. Я так понимаю, вы же не против остаться здесь вдвоём? Стэн стреляет глазами то на Ричи, то на меня, и Тозиер едва сдерживается. Я вижу, как вертится у него на языке колкость, его губы так и чешутся съязвить, но он смотрит на меня, чуть приподняв брови, и молча идёт в ванную, мол, здесь и без него разберутся. Естественно, не против. — Всё путём, Стэн. Конечно, мы как-нибудь разберёмся вдвоём. Ричи исчезает в ванной комнате, и, несмотря на вселенскую усталость, есть ещё кое-что, что я хотел бы сделать, перед тем, как отрубиться на сутки. Но пока что в комнате Стэн, и при нём будет неудобно выставлять свои чувства напоказ. — Ричи явно не в восторге от всего этого. Мне кажется, он не рад, что я приехал. Стэн чуть потупляет взор, и плечи его немного опускаются. — Он рад. Поверь мне. Просто дайте себе немного больше времени. Вам обоим снова нужно привыкнуть друг к другу. Когда вы в последний раз говорили? Брови Уриса сходятся на переносице, словно сложные математические расчёты проносятся в голове. — Чтобы по-нормальному? Года полтора назад. Ричи выходит из ванной комнаты, молча проходит мимо Стэна, и, надеюсь, не замечает того, как ошарашенно я смотрел на Уриса. Полтора года молчания, когда даже слепой заметит, насколько оба дорожили своей дружбой. Когда я задумываюсь об этом, то злость берёт на то, по какой дебильной причине они разошлись. Сейчас я мог понять Стэна. Чем он рисковал, если бы продолжил общение с Ричи. Но я понимал и Тозиера. В какой-то момент тебе становится слишком больно быть маленьким, стыдливым секретом, про который ты никому не можешь рассказать, будто тебе страшно, что люди узнают о твоей связи. Естественно, я понимал это как никто другой. Ричи вытирает мокрые кудряшки полотенцем, и Стэн прочищает горло. Но уже через секунду я вижу, как его запал пропал, и он сконфуженно выдыхает: — Я пойду узнаю, есть ли ещё один свободный номер. Когда дверь закрывается, буквально через мгновение я чувствую, как меня чуть не сносит с ног тело Ричи. Он отбрасывает полотенце, дождавшись ухода Стэна, и припечатывает меня к стене. — Боже мой, как это было тяжело. Не знаю, что конкретно он имеет в виду, но когда его губы прикасаются к моей щеке, дарят мокрые поцелуи, облегчённый выдох вырывает из груди. У обоих. Ричи выцеловывает всё моё лицо, как какой-то благодарный щенок, и руками пытается облапать всё, до чего может дотянуться. Его губы скользят по моим скулам, щекам, подбородку, и когда, наконец, добираются до губ, я едва стою на ногах. Сильнее всего на свете мне хочется закрыться в этой комнате и не выходить отсюда минимум сутки. Но Стэн может вернуться в любой момент, и мне едва хныкать не хочется от того, как мало Ричи. Мне всегда его мало. — Я знаю, что ты просил меня потерпеть, — голос Ричи хриплый, надломленный. Его тело крепко прижимается к моему, и я чувствую каждой клеточкой его желание. — Но у меня уже просто нет никаких сил, Эдди. Ричи прикусывает кожу около уха, и меня словно током бьёт. Его руки спускаются ниже, гладят мои ягодицы, и то, как откровенно, почти напрямую Ричи решается выражать свои чувства, захватывает. Что-то изменилось в нём после вчерашней ночи. Он и раньше не был скромнягой, но сейчас совершенно другой уровень доверия. Это больше, чем «я хочу тебя». Между нами уже давно накаляется напряжение, но сердце у меня ёкает от другого. Это что-то сродни «я хочу тебя на постоянной основе. Ты нужен мне в моей жизни». И это страшно до чёртиков. — Сегодня ночью. Обещаю тебе. Даже если долбанный метеорит ударит в нашу гостиницу, сегодняшняя ночь наша. Ричи выстанывает и крепче прижимает меня за бёдра. Я накрываю его губы в жарком, испепеляющем поцелуе, но ощущаю такую неудовлетворённость, будто неважно, сколько раз я его поцелую – этого уже мало. Так мало, будто дают пить по капле, лишь раззадоривая жажду. Стэн вежливо постучался перед тем, как зайти к нам, за что ему мало памятник поставить.***
— Почему ты мне не позвонил, я не понимаю? Беверли зла по множеству причин. Во-первых, мы ушли и пропали на десять часов. А когда новости о Стоунволле начали распространяться по всему городу, можно представить, в какую панику впала бедная Бев. Это ведь она своей лёгкой рукой послала нас на Кристофер-Стрит, мол, там безопасно и вам точно стоит посетить это место. Быть геем и не побывать в Нью-Йорке на Кристофер-Стрит – значит зря потратить уикенд. — У меня был всего один звонок. Прости, но ты всё равно не смогла бы нас вытащить оттуда. Нужно было заплатить дохуища денег, которых у тебя нет. — Бев, это же практично. Не обижайся, — Стэн вступается за меня, за что ему отдельная благодарность. Ещё одна. Он сидит рядом с Ричи за столом, пока я рассматриваю газеты, которые принесла Беверли. Все заголовки только и пестрят тем, что ЛГБТ-меньшинства вышли из тени. Из этого уже тогда раздули шумиху, несмотря на то, что тем же вечером Кристофер-Стрит всё ещё пылала. На второй день подключилось ещё больше людей, включая даже такие организации, как Чёрные пантеры*, которые не имели ничего общего с гомосексуалами. Но имели очень многое с борьбой за человеческие права и равное отношение ко всем. Произошёл эффект домино, и сейчас все, кто долгие годы жил в тени, кому не давали права голоса, активизировались и сгруппировались с теми, кого точно так же не слышали на протяжении слишком долгого времени. Подобное тянется к подобному. Все бунтующие разделяли примерно одну и ту же цель, что казалось им не нужно даже переговариваться между собой. У всех похожая история. — Как вас вообще арестовали? Я перевожу взгляд на Ричи и киваю ему, мол, твоя очередь. Я и так за прошедший вечер рассказал слишком много. С каждым словом ты словно снова возвращаешься в тот бар. А сейчас там наверняка остались от него одни руины. Со временем его отстроят, восстановят, и он станет местной достопримечательностью, но в данный момент он представлял из себя плачевное и жалкое местечко. Место разрушенных надежд, пепелище прошлого, которого все стыдятся и от которого все тщетно пытаются избавиться. Сожги хоть сотню раз – мы построим другой гей-бар. С корнем не вырвешь из земли каждого гомосексуала, природа работает не так. — В той неразберихе очень просто было попасть в лапы к полицейским. Арестовывали всех, кто попадался под руку. В первую очередь тех, кто давал физический отпор. А на тот момент это были практически все. Я видел, как один коп едва не занёс дубинку над головой Эдди, поэтому среагировал быстрее, чем тот ублюдок. Ну, и когда начали скручивать меня, естественно, Эдди не остался в сторонке. За что и его определили в ту же камеру, что и меня. — Нападение на полицейского – это серьёзное обвинение, — подаёт голос Стэн. — Вы могли вообще оттуда не выйти. — Но благодаря твоему чуткому покровительству всё же обошлось, Стэнни. Ричи паясничает, но в его голосе всё равно естественно прослеживаются нотки благодарности. Чуть позже Ричи в удивительно короткие сроки соберёт нужную сумму денег, чтобы вернуть долг Стэну. Урис будет противиться, рогом стоять на своём, но когда дело доходит до упрямства, здесь Ричи может составить ему приличную конкуренцию. Деньги он всё же взял, потому что иначе Ричи обещал смертельно обидеться и вновь разругаться. А так рисковать Стэн больше не хотел. — Вам очень повезло, что есть Стэн, — говорит Беверли. Она устало трёт свои глаза, потому что последние два часа мы потратили на то, чтобы прочитать каждую новостную колонку. — Кстати, Стэн, — говорит Ричи. Его глаза подозрительно лукаво блестят в мою сторону. — Знаешь, что Эдди мне как-то поведал о тебе? Он думал, что единственная причина, по которой ты адекватно относишься к геям, потому что сам гей. И вроде бы логично, но... Ты гей. Такое даже представить забавно. Я с наигранной злостью швыряю взгляд в Ричи, но видеть, что он говорит, что они разговаривают, заставляет что-то прыгать внутри от радости. Ричи даже ведёт себя по-другому. Не так, каким я его знаю. Всё же Стэн был тем кусочком паззла, которого не хватало в жизни Ричи. — А ты разве не рассказывал ему про моего двоюродного брата? Улыбка Ричи как-то гаснет, а я непонимающе хмурю брови. Стэн оборачивается ко мне и видит, что я искренне в душе не ебу, о чём идёт речь. — Это ведь твой брат, с чего бы я трепался об этом. Урис даже не скрывает удивления. А Ричи из-за этого пристального взгляда чувствует себя неловко, словно он поступил как-то странно. Когда на деле это было очень преданно, несмотря на всю свою обиду, держать в секрете этот факт из жизни Стэна ото всех. Даже от меня. Ты можешь хоть тысячу раз обижаться друг на друга, но не выдавать те моменты, когда вы на самом деле были близки. Если вы по-настоящему были близки. — Мой двоюродный брат – гей. Семья, конечно же, упорно делает вид, что это не так и что это пройдёт, но ясное дело, здесь остаётся только смириться с этим. Так что у меня буквально перед глазами есть пример того, как жизнь человека может рушиться из-за такого маленького фактика, как сексуальная ориентация. Ему уже девятнадцать, он живёт отдельно, но любые семейные встречи, празднования, даже его собственный День рождения проходят раздельно. Он отличный парень, но благодаря родителям вычеркнут из семьи, будто он совершил что-то позорное. Это отстой. В комнате повисает тягостное молчание. Но это такое молчание не из-за того, что сказать нечего. Просто все понимают, что здесь все слова уже потеряли всякий смысл. Каждый из нас, так или иначе, сталкивался с предубеждением, жестоким, несправедливым отношением к себе, насмешками, угрозами и косыми взглядами, словно мы не заслужили здесь находиться. Что наши жизни по сути ничего не значат, и было бы лучше, если бы таких, как мы, вообще не было. Каждый из присутствующих понимает весь ужас происходящего – это бессилие, что порой кажется выхода нет. — Адам классный, — разрушает молчание Ричи. — Я встречал его парочку раз. Но с другой стороны, может это и к лучшему, что он свалил подальше от твоей семейки, Стэн. Без обид. Урис усмехается и качает головой, мол, здесь трудно не согласиться. Я перевожу взгляд на Ричи и болючая, острая мысль снова прокрадывается в голову – что дальше? Что будет со мной, с Ричи, со всеми теми людьми, личности которых раскрыли или раскроют в ближайшее время? Это нам повезло – мы отделались малой кровью, но остальным участникам протеста не удастся выйти сухими из воды. А всё из-за чего? И к чему это приведёт? Ричи чувствует на себе мой пристальный взгляд и поворачивает голову, сталкивается с моими следящими за ним глазами. На секундочку всё замирает, и происходящее в комнате будто останавливается. Звуки пропадают, картинки размазываются, кроме его лица. Его лицо я вижу чётко. Только его и вижу. — Стэн, хочешь, я покажу тебе парочку мест, куда можно пойти перекусить? — Беверли слегка кашляет, привлекая к себе внимание. Меня и Ричи она тактично не зовёт с собой. И я просто не могу быть более благодарным своим друзьям за это понимание. За эти двенадцать часов мне ничего не хотелось бы больше, чем остаться, наконец, с Ричи наедине. — Только на этот раз пообещай, что место будет безопасное. Беверли сгребает все газеты в одну кучу и бросает на него слегка обиженный взгляд. Я даже не обратил особого внимания на то, насколько быстро они со Стэном собрались, якобы им резко приспичило перекусить. И никто из них даже ради приличия не стал звать ни меня, ни Ричи. Когда в скором времени все выходят из комнаты, закрывают за собой дверь, внутри горячее волнение разливается в груди. Ричи смотрит на меня молча, спокойно, с улыбкой Чеширского кота, мол, ты первый. Я лишь буду сидеть на своей прекрасной заднице и провоцировать тебя на то, чтобы ты сделал этот шаг. У меня во рту пересыхает от осознания, что это правда происходит. — Иди уже ко мне. Ричи не выдерживает, приподнимается и тянет рукой за мою кофту, заставляя упасть на его колени. Ощущение спокойствия, расслабленности обволакивает меня, хотя я думал, что это последнее, что я буду чувствовать в такой момент. Моё сердце бьётся загнанно, учащённо, но это приятное волнение. Хочется улыбаться от осознания реальности происходящего. — Поверить не могу, что мы это делаем. — Так уж сложно это представить? — губы Ричи так близко, но меня как обычно в самый неподходящий момент пробивает на попиздеть. Казалось бы – вот оно, прямо перед тобой, то, чего ты так долго ждал. Хватит уже разговоров – просто возьми, что хотел. Но я чувствую, что мне нужно что-то ещё. Чуточку больше. — Не конкретно с тобой. Просто что это вообще доступно мне. Я никогда не думал, что будет кто-то, кто на самом деле захочет меня. Ну, во всех смыслах. Когда кругом только и казалось, что все трахаются и заводят отношения, я вообще не был в этом заинтересован. Будто со мной было что-то не так, и от этого ощущения было так тошно. Казалось, что все это видят, замечают во мне. И это их тем более отпугивает. Будто было что-то сломано во мне, что не давало жить спокойно, на полную катушку. А потом выяснилось, что мне просто не нравилось то, что мне предлагали. Мне нужно было что-то ещё. Ричи прижимает мои бёдра к себе поплотнее, и тёплыми, нежными поглаживаниями словно одобряет каждое моё слово. Хотя сейчас возможно не самый лучший момент для разговоров. Но с другой стороны – когда, как не сейчас? — Окей, можно и я тоже признаюсь тебе кое в чём? — Ричи видит мой кивок и продолжает: — Не знаю, что конкретно ты думаешь обо мне, но у меня никого раньше не было. Чтобы прямо доводить до этого, — он кивает головой на нас. — Только парочка поцелуев и дрочки с левыми парнями. Но ни имён, ни другой личной информации ради своей же безопасности. И то, что мы делаем с тобой... Это в новинку для меня. Я очень боюсь, что привыкну к этому. Что мне нравится это настолько, что я уже не смогу по-другому. Я очень боюсь подняться слишком высоко и шмякнуться вниз, понимаешь? Мне так не хочется ему сейчас врать. Что всё будет хорошо, что мы справимся, что ситуация не такая тяжёлая. Но всё из этого было бы неправдой. Я не могу отвечать за свои слова, как бы мне этого ни хотелось. К сожалению, не я придумываю правила. Но прямо сейчас это сплошной прыжок веры. В бездну, когда ты не видишь даже дна, но завороженно смотришь с обрыва, и тебя будто что-то тянет вниз, утаскивает, заволакивает, что сил противостоять этому просто нет. У меня тоже уже не осталось сил бороться, Ричи. Я хочу спрыгнуть. Я хочу тебя. — Ты мне нравился ещё с самого начала. Я соврал тебе тогда в баре. Конечно, ты мне нравился задолго до того, как мы начали тайком встречаться. — Сегодня просто ночь откровений, — Ричи со смешком выдыхает, но его глаза начинают светиться как-то по-особенному, когда он слышит моё непрошеное признание. — Ты просто заставляешь себя поверить, что это не совсем то, что ты думаешь. Что это просто тело, что тебе всего лишь нужно человеческое тепло, нежность, и не связываешь это в голове с конкретным человеком. Но когда я думаю об отношениях, о том, чтобы на самом деле пойти до конца, то не могу представить себе кого-то другого, кроме тебя. Это слишком? То, что я сейчас говорю? Ричи молчит, и эта пару секундная заминка заставляет все мои внутренности сжаться от страха. Поэтому, блять, люди так редко проявляют искренность. Это же, оказывается, пиздец, как страшно. За эти пару секунд в ожидании ответа кажется, что ты сгораешь заживо, когда видишь, как на тебя смотрят эти глаза. И молчат. Кажется, целую вечность. — Нет. Это не слишком. На самом деле, это забавно, — и тут же пытается исправиться: — не то, что ты говоришь. А то, что это вообще происходит. Я-то идиот думал, что самый умный. Я зарёкся себе, что больше не буду и надеяться на всякие глупости. Мол, что я могу иметь всё то, что имеют обычные люди. Ну, знаешь... Натуралы. Человеческие отношения, открытые, взаимные. Что меня не будут скрывать, стыдиться, прятать, как преступника, по закоулкам. Мне казалось, что я возвёл свои стены достаточно прочно, чтобы никто через них не пробрался. Быстрая дрочка по заправкам и гей-барам? Так тому и быть. Это лучше, чем вообще ничего. И где мы сейчас? — усмехается Ричи, и чуть толкается в меня бёдрами. — В долбанном Нью-Йорке, после самой безумной ночи в моей жизни, ебаных бунтов, в каком-то случайном номере отеля. И с Эдди Каспбраком на моих коленях. — Последний пункт тебя, видимо, особенно удивляет, — я зарываюсь пальцами в его волосы и массирую кожу головы, пока Ричи медленно, неспешно приоткрывает ещё одну грань своей души. Его руки скользят под мою футболку, и я чуть вздрагиваю – они такие холодные, что мурашки идут по спине. — Последний пункт меня особенно радует. Разве не прекрасно, что тогда в комнате Беверли я сжульничал? И подсмотрел, с кем в тайне целуюсь? — Боже, это было так тупо. Кто вообще придумал эту игру? Она же дико странная. И опасная. Смешок Ричи приходится на мою шею, и я наклоняюсь ближе. Мне хочется больше этого контакта. Чтобы его губы коснулись, наконец, кожи, укусили, сжали крепкими зубами, как Ричи любит. — Ты тогда так дрожал, когда я тебя целовал. Это было так непривычно. Я потом всю ночь не мог заснуть, думал об этом долбанном поцелуе. — Это был мой первый раз, не суди строго. Ты хотя бы знал, кто перед тобой, в отличие от меня. Я вспоминаю, как те несколько недель незнания мучили меня, буквально не давали спокойно отпустить эту ситуацию. А всё это время это был Ричи. Ходил где-то поблизости, разгуливал по тем же коридорам, кабинетам, и точно знал, что в той комнатке был я. Что это мои губы он сцеловывал, пожирал так, словно вся наша жизнь зависит от этого. — Ты нервничаешь? Ричи зарывается лицом мне в шею, так как сидит ниже, и щекотно водит носом, заставляя ёрзать на его коленях. — Немного. Просто волнительно из-за того, как всё это будет. — Я обещаю тебе быть осторожным. Ты же не против, что я... — Ричи замирает, и забавно – обычно за ним такой робости не замечалось. — Что ты будешь внутри меня? — договариваю за него, и надо же – его щёки в ответ на это чуть краснеют, что волна нежности накрывает меня от этого редкого зрелища. Ричи явно из тех людей, которые могут делать какие угодно пошлости, но словесно им будет неловко выражать свои чувства. И это так трогательно. Мы просто два типичных подростка, которым выпадают удивительно взрослые, не под стать им ситуации. А теперь ещё и эта близость. Попробуй тут не тронуться крышей. — Да. Это я и имел в виду. Я усмехаюсь и вместо ответа наклоняюсь к его губам, накрываю его в медленном, неторопливом поцелуе и чувствую, как тело само начинает отзываться на каждое движение. Как теплота разливается внизу живота, согревая, распространяя внутри это трепетное чувство. Я пока боюсь давать ему точное определение, но в голове уже формируются вполне себе очевидные догадки. Ричи приоткрывает рот и целует глубже, сразу скользит языком, в нетерпении сжимая мои бёдра. Каждая наша связь проходила, как на пороховой бочке, в ожидании того, что часики тикают, что нужно побыстрее заканчивать, ведь в любой момент может что-то случиться. А сейчас мы в тысяче километров от Дерри, от родителей, от всех людей, которые первыми готовы показывать пальцем хоть на что-то, отличающее от них самих. И можно передохнуть. Не торопиться, а с наслаждением растягивать этот момент, который я хочу разделить только с ним. — Боже, ты так вкусно пахнешь, — я целую его в мочку уха и вдыхаю уже привычный, знакомый запах. Ричи бросил курить, поэтому аромат клубники исключился сам собой. Осталась лишь сладость, приятная, обволакивающая. Я мог бы вдыхать его всю жизнь, и мне это не приелось бы. — Это мужской одеколон? Ричи чуть напрягается и говорит неуверенно: — Не совсем, — и через секунду: — Тебе же нравится? — Да. Очень. Прижмись ко мне ближе, чтобы аромат остался на мне. Руки Ричи обхватывают меня сильнее, и когда он ласково, медленно трётся щекой о мою шею, я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать от этого простого движения. Мне становится тесно в брюках, и от напряжения в них член болезненно пульсирует, требует к себе внимания, поэтому я слегка толкаюсь, трусь о бёдра Ричи. — Давай перейдём на кровать. Когда моя спина касается мягкой простыни, до меня всё ещё в полной мере не доходит, что сейчас будет происходить. Кажется, что мозг плавится от этих поглаживаний, поцелуев, которые нарастают с каждой секундой, становятся нетерпеливее, и тело действует как бы само собой. Я стягиваю футболку с Ричи и дыхание на секунду замирает от того факта, что мы окажемся абсолютно нагими друг перед другом. Это не первый раз, когда мы будем голыми, но сегодняшняя ночь непохожая ни на что на свете. Кажется, что каждый поцелуй в новинку, что каждая родинка, каждая клеточка кожи будто узнаётся заново. Все мои чувства обострены до предела, что даже подобные мелочи играют самое важное значение. — Я могу не отворачиваться? Чтобы быть к тебе лицом? Ричи застывает, словно не до конца слышит меня. Но когда его взгляд фокусируется на моём лице, он кажется понимает, что так, возможно, будет сложнее. Но мне бы очень хотелось смотреть ему в глаза на протяжении всего процесса. Иметь возможность впитывать каждую его эмоцию, считывать всё – будь то проблеск восторга, боли или дискомфорта. Мне будет легче, если я буду понимать, что получаю всё. — Да, если тебе так будет проще. Ричи касался меня сотню раз. Мне кажется, что он уже вдоль и поперёк изучил все местечки, которым нужно уделять особенное внимание. Но никогда ещё он не прикасался ко мне так. Его пальцы обхватывают мой член, заставляя меня задержать дыхание, и когда рука постепенно начинает ускоряться, я немного теряюсь – он ведь понимает, что надолго меня не хватит? А я не хочу остановиться на полпути. Но стоит лишь мне задуматься об этом, как давящая, резкая боль пронзает поясницу. Отвлекающим манёвром Ричи проскальзывает влажным пальцем и даёт какое-то время привыкнуть. Вторая его рука продолжает неспешно надрачивать, но это перекрывает мысли лишь наполовину. Я крепко зажмуриваю глаза и понимаю, как это сложно – несмотря на то, что я хотел поддерживать зрительный контакт, боль разливается ниже живота, и мне просто хочется куда-то спрятать своё лицо. Ричины губы не прекращают целовать мои щёки, глаза, лоб, всё, к чему я открываю ему доступ, но мои губы крепко сжаты, а тело слишком напряжено, чтобы сказать хоть слово. Чтобы хотя бы выдохнуть. Когда подключается второй палец, то давление становится сильнее, но вместе с тем, жар расползается снизу наверх, по всему телу, и стоит Ричи провести по чувствительному члену ещё раз, как я непроизвольно выгибаюсь дугой под ним. И губы, сухие, горячие, сами находят его губы. — Ричи, ты сам как? Мне так жарко, хотя на нас уже давно нет никакой одежды, но от дыхания частого, рваного, начинает кружиться голова. И тело Ричи надо мной, влажное, разгорячённое, лишь накаляет мои нервы до предела. — Почему мы раньше этого не делали, Эдди? — У него ещё хватает сил на смешок. — Что ж, в следующий раз ты узнаешь это на собственном примере. Это пиздец дискомфортно, и в то же самое время до одурения восхитительно. Ричи приподнимает мою ногу, и накрывает мои губы в новом, жарком поцелуе, который как бы даёт сигнал – больше терпеть ни он, ни я не в силах. Мой стон теряется во рту Ричи, когда плавно, осторожно его член проникает наполовину, и всё тело Тозиера замирает, с пониманием того, что сейчас лучше резко не двигаться. Из моих крепко зажмуренных глаз скатываются крохотные слезинки, хоть я этого и не замечаю. Меня словно разрывает пополам, и весь мозг концентрируется на этом ощущении. Оно блокирует все остальные чувства, что на секунду я даже перестаю видеть перед собой Ричи. Он что-то успокоительно пытается мне шептать, но мне трудно разобрать хоть слово. Я просто лежу, боясь пошевелиться, боясь причинить себе ещё больше боли. И когда спустя время, спустя десятки нежных, почти неощутимых прикосновений, член Ричи выскальзывает из меня, ощущения ещё более непривычные – кажется, что ты только привык к этому давлению изнутри, как уже этого лишился. Следующий толчок – и рваный выдох против воли вырывается изо рта. Ричи прихватывает мои ноги крепче и толкается внутрь, плавно, осторожно, но от боли я едва дышу. Мои пальцы побелели от того, с какой силой я держусь за его плечи, и он чувствует, что нужно притормозить. Его член внутри такой горячий, заполняющий меня, выбивающий всё дыхание, что перед глазами темнеет. Но когда Ричи меняет угол проникновения всего на пару сантиметров, что-то меняется, и по моей хватке можно судить о том, каким правильным было это движение. — Погоди, замри, — я шепчу ему на ухо, сам не различая толком своего голоса. В ушах звенит, а сердце клокочет, кажется, даже в горле. Мои ноги обхватывают его талию поудобнее, и когда Ричи спустя время делает первый толчок, более уверенный, более несдержанный, я слышу, как с шумом он выдыхает мне в шею. Ричи молча сильно закусывает свою губу, и от напряжения я вижу, как венка вздувается на его лбу. Его бёдра непроизвольно дёргаются, слишком быстро толкаясь внутрь. — Прости. Прости. Он тут же с трудом снова замирает, но я закидываю свои руки ему на плечи и притягиваю ближе. Мне кажется, что я сгорю живьём, если мы хоть что-то не начнём делать. — Нет, не останавливайся. Только... не так быстро. Ричи утыкается носом в основание моей шеи, и когда понимает, что ему дают зелёный свет, его дыхание учащается, всё его тело подрагивает надо мной, и он двигается внутри чуть быстрее. Руки скользят по моим бёдрам, никак не могут крепко вцепиться, но Тозиер не останавливается, выгибает поясницу и находит внутри самую важную, нужную точку, из-за которой я забываю на секунду о боли. Моё тело пронзает разрядом, от наслаждения внезапного, волнообразного я едва не вырубаюсь, и сам не замечаю, как подмахиваю Ричи, пытаюсь двигаться в унисон с ним. Ричи не забывает поглаживать, ласкать мой член, зажатый между нашими телами, и от этого трения, горячей, чуть шероховатой руки я ощущаю, что приближаюсь к пику слишком быстро. Моё тело выгибается, прижимается ближе к Ричи, а губы, словно живущие своей жизнью, жаждут больше прикосновений. Больше поцелуев, от которых дыхание перехватывает, а сердце на секунду приостанавливается в груди. Ричи что-то шепчет мне на ухо, но из-за тока крови, бешеного сердцебиения и оргазма, накрывающего меня после бог знает какого толчка, у меня не получается разобрать, что он говорит. Но я обязательно переспрошу у него позже.
Примечания:
16. Партия чёрных пантер — американская леворадикальная организация темнокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав темнокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы. Также принимала участие на второй день бунтов около Стоунволла.
