Что-то про гены и любовь к мертвецам

Оторвавшись от разгоряченных губ Андрея Обломова, Ольга, тихо вскрикнув, опустилась на пол, дрожа то ли от волнений, то ли от горячки. Она осела на землю, спиной приткнувшись к кровати, лицом развернувшись в сторону глухой темной стены. Руки Ольги охватила дрожь, а губы почти её не слушались, но, сделав над собой усилие, женщина прошептала: «Илья, прошу, - тут Ольга запнулась. – то есть Андрей… прости! Оставь меня, пожалуйста!» Всё ещё удивлённый происходящим Андрей в немом изумлении медленно вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ужасным позором видел он то, что произошло в те минуты в спальне Ольги, поэтому решил хранить это в тайне, а коли Ольга проболтается сама – сказать, верно, стоит, что та была в болезни, вызвавшей помутнение рассудка, а потому она якобы спутала своего прекрасного мужа Штольца с внезапно явившимся Андреем. Успокоив себя, но не свою совесть, такими рациональными мыслями, Андрей покинул родное гнездо и направился к стеклянному озеру рядом с домом, чтобы успокоиться и вконец уверить себя в том, что опасного ничего не произошло. Ольга же в этот момент безудержно рыдала, роняя слёзы на скрипящие половицы. «Какой позор! Какой грех! Неужто случилось у меня помутнение рассудка, иначе же как объяснить, почему в образе моего наивного, доброго мальчика, в образе Андрюши Обломова увидела я его отца? Ах, как сладки были его губы, сладкие, молодые… живые… Боже мой! Какой кошмар, какой же грех! Теперь я неверная жена, изменщица, жалкая и легкомысленная. С другой же стороны, вступая в брак со Штольцем, я уже успела изменить своей душе, что отдана была одному милому мне Илье Обломову. Не есть ли измена душе самая страшная из всех измен? Первая она начинает грызть изнутри, от неё идут все измены внешние, коих можно избежать, вовремя встав на колени перед истиной и смирившись с ней. Нет, нельзя мне такой лживой и грешной ходить по этой земле! Сколько ей приходится носить грязных грешников, больно от чернильных пятен земному позвоночнику, так надо же освободить её от такой поганой участи хотя бы в размере одной большой жалкой изменщицы. Да разве можно жить дальше, обманываясь самой и обманывая милого, ни в чём не повинного мужа? Можно ли разве мне теперь смотреть в глаза совращенному мною же Андрюше Обломову? А коли увижу я там снова родимого Ильюшу? Нет, проще и правильнее теперь будет отойти от грешной земли, покаяться перед богом и, может быть, свидеться наконец с милым моим. И гореть мне в аду тысячи, миллионы лет! И готова я мучиться долго, зная, что в конце душа моя станет достойна встретиться с душой моего Ильи… Ильюшу моего погубила обломовщина, лень и бесстрастность, он увяз в этом, утонул, словно в вязком и тёмном болоте. Мне же судьбой уготована иная смерть: горю я в пожарище своих чувств, в их огне, по-видимому, и сгорю, и погибну. Что одна крайность, что другая – всё в могилу сводит, хотя топя, хотя и сжигая. Прости меня, муж мой! Прости, Андрюша, воспитанник! Прости меня, Боже! Прости грешную и прими, пусть и бегу я стоять пред тобой на коленях самым греховным образом!» С этой мыслью Ольга холодной и бледной рукой отворила окно, вышла на небольшой белокаменный балкон с железными крашеными в белый прутьями по краям, взобралась прямо в лёгкой своей накидке повыше и кинулась камнем вниз с третьего этажа на острые камни, уложенные в саду для запланированной позже отделки ограды. Тихий вскрик услышал Андрей Обломов, гуляя по саду, а затем увидел вдали изувеченное и мертвое женское тело. А у распахнутого окна в холодном свете луны лежала завядшая сирень.