Невероятное преображение

Тодороки уже секунд пять просто дышал в дверь, будто от этого все волнение уйдет само собой. Нет, дорогуша, это тебе не передышка после силовых упражнений. За этой самой дверью находилось настоящее минное поле — один неверный шаг — и подорвешься в самом прямом смысле этого слова.

30 минут назад

Тодороки спокойно сидел у себя в комнате за столом и делал домашнее задание, чтобы максимально освободить себе выходные. Теплый свет от настольной лампы мягко рассеивался по тетради и учебнику, успокаивал глаза и душу. Последней явно не хватало спокойствия и сосредоточенности после того, что произошло. «Бакуго действительно согласился надеть женские туфли» — думал гетерохром с дрожащей улыбкой. Он и мечтать о таком не мог, а теперь планировал, что сказать, как убедить блондина, чтобы тот взял его с собой в бутик, ведь такое просто нельзя пропустить. «Ну вот. Отвлекся» — фыркнул Шото, зачеркивая в тетради неверно написанное слово. Заданием было сочинение по театральной культуре Японии, и вместо «театра Кабуки», он написал «театр Каблуки». Хорошо, что это был черновой вариант, и все же, на этом Шото решил оставить попытки нормально выполнить задание, и позволил, берущим верх над другими, да и над всем разумом, мыслям идти своим чередом. «Если мы пойдем вместе, могу ли я после всего пригласить его сходить поесть куда-нибудь?» — вопрошал Тодороки, как вдруг в его дверь постучали. — Да? Входи, кто там, — откликнулся он рассеяно. Нежданным гостем оказался Мидория, немного всклокоченный и пугливый. — Тодороки-кун, привет ещё раз, — улыбнулся он натянуто, — я не отвлёк тебя ни от чего важного? — Я делал домашнюю работу, но решил закончить на сегодня, так что, ты меня ни от чего не отвлекаешь. — О, это славно, наверное, — неуверенно переминался с ноги на ногу темноволосый. «Чего он хочет?» — гадал про себя Шото, ведь внешнее состояние друга ясно выдавало внутреннее волнение. — Слушай, я пришел спросить о совместной тренировке, ну, с твоим новым приемом, помнишь? — быстро протараторил Изуку. «Нет, это не то» — отмел у себя в голове разноволосый, — «а что тогда? Зачем ты на самом деле пришел? Неужели опять…» — Её лучше провести завтра ближе к вечеру, чтобы в воскресенье всё ещё успели отдохнуть и заняться своими делами, — монотонно ответил Шото, как ни в чем не бывало. — Да, я тоже так думаю, — улыбнулся Деку, неловко потерев затылок, — я передам это остальным. — Спасибо, — кивок. — Да нет, это тебе спасибо! «Ну сколько можно, Изуку, давай уже ближе к делу» — терял терпение разноволосый. «Черт, как мне начать, как спросить?» — в то же время метался веснушчатый парень. — Мидория, ты что-то ещё хотел спросить? — выдержав длинную паузу, заговорил Шото и выжидающе уставился прямо в лицо другу. «Боже, все плохо» — пискнул про себя темноволосый, — «он как за невидимой стеной, смотрит так, что мне страшно, как перед нашим боем на фестивале, а-а-а-а-а-а». — Кхм, ты угадал, — произнес друг, в очередной раз потерев затылок (тот уже наверняка был красным от частого трения), — я тут понял кое-что, у тебя проблемы с Каччаном, не так ли? Шото ожидал, что истинной целью друга и является разговор о них с Бакуго, но почему тот решил, что у них проблемы, он пока что не понимал. — Проблемы? С чего ты взял, — удивился хозяин комнаты. — Ну, видишь ли, — всё ещё уклончиво говорил Изуку, — если он сейчас тебя ещё не трогает, то это не значит, что все не идёт именно к этому. Я помню, как Каччан вел себя после отставки Всемогущего и экзамена на лицензию. Он был очень спокоен и относился ко мне довольно терпимо, как и сейчас относится к тебе. В общем, я не знаю, что между вами произошло, но мне кажется, он ещё бросит тебе настоящий вызов. — Вот как, — только и смог выпалить разноволосый, а после задумался. Никаких обид между ними в помине не было, и в этом смысле Деку был не прав и верно подметил, что «ни черта он не знает, что между ними произошло», но, с другой стороны, Кацуки и правда именно сегодня, именно после занятий стал вести себя иначе. Да, он, как и прежде, не уходил от зрительного контакта, но что-то изменилось после задания, которое Шото придумал для него во время игры. «Неужели, он рассердился из-за туфель? Конечно, похоже на то, но…» — судорожно перебирал причины в голове парень. «Нет. Раньше. Это случилось раньше, после того вопроса…» — Я думаю, он мог разозлиться из-за моего задания, — наконец, прервал молчание Шото, — но вряд ли он собирается серьезно подраться со мной из-за этого. Мидория, тебе не о чем переживать. — Думаешь? — переспросил темноволосый, всё ещё неуверенно, — ну ладно, прости за беспокойство. Я, пожалуй, пойду. Изуку ушел, оставив Шото наедине с теперь уже тревожными мыслями. «Что такого было в том вопросе?» — думал парень, а помимо этого вспоминал тот вечер в тренировочном комплексе. «Он смеялся, он не был раздражён, когда назвал меня дураком, это было абсолютно беззлобно. Настолько мило, что с таким же успехом, под «дурак», можно было подразумевать «нормальный». Он не хотел признать при всех, что считает меня нормальным?». С этими мыслями Шото невольно вспомнил первый день учебы, тогда ведь и он сам выпалил на замечания Очако о злом настроении Кацуки, что он «нормальный», но поспешил оправдаться, скрыть правду от подружки. Эту правду можно было выразить одним предложением — «я считаю, каждое проявление Бакуго не только «нормальным», но и милым, потому что он мне нравится». — А нравишься ты мне, потому что я знаю, какой ты на самом деле, — прошептал Шото уже вслух. И тут все резко сошлось в голове гетерохрома. Долгие взгляды, улыбки и редкий смех, необычайно терпимое отношение и осторожность. Никаких больше сомнений не было — Кацуки Бакуго явно к нему чувствовал то же самое. От внезапного возбуждения Шото даже подпрыгнул и больно ударился о край стола. Он весь напрягся, сжался в комок нежности и волнения. Сердце забилось в груди как пташка, как во всяческих розовых историях пишут. «Черт, что же теперь делать» — простонал в душе парень и схватился за волосы, оттягивая их у корней. Было несказанно трудно осознать все, что до него сейчас дошло. Как теперь дальше существовать, что делать, как себя вести? Шото было и радостно, и тяжело в этот момент. Он безвольно рухнул на футон, как мешок с рисом, но спокойно лежать все равно не смог, а сердце все не унималось. Ту-дум, ту-дум, ту-дум — кричало оно, но так и не стало ясно, что хочет сказать. И только мудрый рассудок через какое-то время вкрадчиво окунул все существо парня в омут ледяной воды. А что бы ты почувствовал, Шото, дорогуша, если бы тебя, на виду у всех, пытали, почему ты назвал Кацуки «нормальным»? Верно. Он бы не стал отвечать прямо, попытался бы как-то отделаться. Он не смог бы вспылить как Бакуго, никто бы не спустил ему с рук отказ от вопроса, как предпочли не обратить на такое внимания с блондином. Но и сердиться, он, наверное, не стал бы. Вот только Кацуки был другим. Шото и так догадывался, что на самом деле, он уязвимее многих, поэтому ему постоянно приходится доказывать обратное, зачастую грубой силой. А если ещё вопрос задаёт тот самый человек, к которому и обращены все чувства… Наверняка, со стороны, да и с позиции самого блондина, это выглядело как удар в спину или как насмешка. Но ведь тогда Шото ещё ничего не понял. И все же, это не отменяло того факта, что сейчас, когда ему необходимо поговорить с Кацуки, тот безусловно будет мрачен.

Сейчас

Тодороки кое-как переборол себя и постучал в дверь, только после этого заметив, что, плюс ко всему, в комнате подрывателя не горел свет! «Ну теперь мне точно не жить… Если он конечно не проснулся. Я ещё могу уйти, не тревожа его» — успело пронестись в голове разноволосого до того, как тот расслышал приглушённые маты, неспешную возню, и ленивые шаги за дверью. — Черт, — шепнул себе под нос парень, а дверь уже открывалась и за ней простиралось в буквальном смысле темное неизвестное, ведь Бакуго не позаботился о том, чтобы включить свет. Секунда на осознание, за которую с алых глаз спала сонная пелена, растерянность и, наконец, праведный гнев — и бедного Шото, подобно безвольной кукле, втащили в комнату и яростно прижали к хлопнувшей двери. — Женские туфли? Серьезно? — прошипел Бакуго где-то рядом с лицом. Шото не видел его, ведь в комнате по прежнему царила непроглядная темнота, но чувствовал парня, который ему до жути нравился, в непозволительной близости, чувствовал его руки, которые яростно вцепились в футболку и вжимали тело в дверь. — Сам не лучше, ты знал что укусы тарантула могут привести к летальному исходу? — что он несёт? Он же хотел извиниться за все и признаться в своих чувствах. Видимо, за столько совместных поединков просто образовалась привычка — Бакуго атакует — Шото отвечает по инерции. — Идиот, — прошептал блондин и, на удивление, расслабил хватку, отстраняясь, — никто тебе не даст их трогать голыми руками, там есть специальные перчатки. — Прости, — выдержав неловкую паузу, произнес Шото, сам не зная, за что конкретно извиняется, — я подумал, что моя странная просьба вынудит тебя выбрать правду. Повисла ещё одна пауза, за которую Тодороки успел проклясть само существование темноты, ведь он сейчас не мог увидеть и оценить, какие эмоции пробегают на лице Кацуки. Только темный силуэт и различали его привыкшие к черноте глаза. А по молчанию хозяина комнаты нельзя было сказать ничего определенного. И вот, он его нарушил: — На фига тебе вообще понадобилось знать, что я там имел в виду? Это просто чушь! — Если это чушь, как ты говоришь, почему бы тебе не ответить, если все так незначительно? — Ха, да пожалуйста, — ухмыльнулся подрыватель, — в тот раз ты потерял свою идиотскую маску холодного айсберга. Ты смеялся. Значит, все это время ты просто притворялся таким отмороженным. Забавно, хах. Поэтому я назвал тебя дураком! Доволен? Шото слушал, и что-то внутри него падало и разбивалось. Его будто затягивало в капкан из разрушенных надежд и чувств, которые он приобрел и на которые не получил даже намека на взаимность. И как же хорошо, что в комнате было темно. Как же хорошо, что Кацуки не мог видеть его лица, с которого в момент спала маска, как он назвал, ледяного айсберга, маска, которая не так давно разбилась и обнажила его искренние чувства. Он никогда не притворялся. Просто он не чувствовал того же счастья с друзьями, которое испытывал с Бакуго. — Тогда… почему ты? Почему ты не ответил на вопрос? Какой смысл было скрывать подобное от других? — проглотив ледяной ком, размером с крупную градину, нарушил очередную секунду молчания Шото. — Потому что тогда бы эти идиоты продолжили допрос. Больно надо, чтобы они узнали, что я застал тебя таким. — А что в этом такого? — не понимал разноволосый. — То! — скривился Бакуго, хотя этого не было заметно во мраке ночи, — говори уже, зачем пришел?! Тодороки ничего не понимал, кроме одного — он ошибся. Кацуки вовсе не испытывал к нему того же, что испытывал он. Кацуки по какой-то причине стеснялся, или даже боялся, его компании и подобных «дружеских» реакций с обеих сторон. И в целом, он это понимал, ведь сам не хотел, чтобы друзья прознали о его тайной влюбленности, тем более сейчас, когда все мечты и чаяния раскололись как хрустальные колокольчики, как тонкий лёд или хрупкая керамика. — Я пришел, потому что не знаю, где находится этот контактный зоопарк, — объяснился Тодороки, теряя контроль над эмоциями. Боль и холод невольно просочились в его голос и интонацию, а темнота теперь казалась такой уютной ещё и потому, что он хотел остаться невидимым для Бакуго, и чтобы тот был так же незрим для него. Достаточно было и его дыхания, голоса, напряжённого силуэта, к которому одновременно и хотелось прикоснуться, и в то же время защититься от него, спрятаться, убежать. На что он надеялся? То, чего он хотел, сейчас казалось такой бессмыслицей. Признаться, пригласить пойти вместе рассчитываться со своими «долгами», почти как на свидание? Нет, он и правда хотел сходить с Кацуки на свидание. А сейчас, ему ничего не оставалось, кроме как узнать адрес и уйти восвояси, разочарованным и обиженным на все на свете, но, в первую очередь, на себя. Он сам все испортил. Он так обрадовался своему счастью, что даже влюбился в него. — Эм, а ты не хочешь, ну… пойти вместе? — вдруг, ни с того ни с сего, выпалил одноклассник. «Что?» — предложение ударило по несчастному Тодороки железобетонным блоком, упавшим как минимум с тридцатого этажа. Только что он весь погрузился в укор и жалость к самому себе, только что он расстался с мечтами о «свидании», и тут Бакуго сам предлагает то, чего он так жаждал, так трепетно носил в себе и лелеял. Шото почувствовал, каково быть фениксом, возрождающимся из пепла. Пока в голове складывались вариации ответных фраз, что-то типа: «ты серьезно?», «что ты имеешь в виду?», «почему ты предлагаешь это?» и т.д., с уст сорвалось совсем другое, и парень был даже рад тому, что получилось — не хотелось косить под дурачка. — Только в зоопарк или?.. — ответил он, невольно нарушая, данное несколько секунд назад, обещание больше ни на что не надеяться. — Нет, в бутик тоже, — отчеканил блондин, — мне будет стрёмно одному, тебе будет стрёмно в зоопарке — все в выигрыше. Шото вот-вот был готов воспламениться, а Кацуки… имей его кожа свойства свечения в темноте, тот превратился бы в красную неоновую лампу. — Я не против, во сколько выйдем? — абсолютно ровно, абсолютно невозмутимо, как он это умел, ответил гетерохром, благо он посвятил всю жизнь тренировкам самообладания. Но как ни старался, сердце в груди ухало так, что вот-вот должно было вырваться и сочно, влажно шмякнуться прямо в ничего не подозревающего Кацуки. А лучше бы он лично изъял его как-нибудь, чтобы освободить всего изведенного Шото от этого бредово конвульсирующего куска плоти и хоть оставил себе, хоть выбросил в окно, хоть беспощадно взорвал, не важно, только ему Шото и желал отдать его. — Никуда мы вместе не выйдем! Встретимся за воротами академии в 11! — озлобленно бросил блондин, — а теперь проваливай, я хочу спать. Тодороки буквально вытолкнули из комнаты и, то ли в свете люминесцентных ламп коридора, то ли в свете обуревающих его чувств, он чуть не ослеп, и даже если бы хотел, не увидел бы дамасского оттенка на мимолётно освещенном лице блондина. — Вау, — только и успел беззвучно выдохнуть разноволосый и поспешил к своей комнате, на деле же он плелся со скоростью старой черепахи, но мысли… мысли сверкали пятками по хрупким стенкам сознания, готовые вот-вот разбить их в хлам и вырваться наружу, преображенными в плюс-ультразвуковой писк. Этой ночью ни Тодороки, ни Бакуго не смогли нормально поспать.

***

Утро субботы встретило Шото отвратительным скрежетом будильника, ужасной сонливостью и кошмарным отражением в зеркале. Волосы помялись от беспокойного сна и теперь представляли собой разворошенное гнездо аиста, под правым глазом виднелся лиловый синяк, не такой шикарный как у Айзавы, конечно, но… Ужас состоял ещё и в том, что теперь все лицо как будто было в непонятных пятнах, а самое ужасное, что в левом глазу именно сегодня, то ли от скуки, то ли из-за гадкого характера, решили полопаться сосуды, и это сделало из несчастного гетерохрома вовсе подобие токийского гуля. «Прекрасно» — думал Шото, разглядывая себя в зеркале, — «теперь я не только двумордый и гетерохромный, но ещё и в пятнышко с пугающе кровавым глазом. Хей! Улыбнись, Шото, с добрым утром!» С этими мыслями парень поглядел на часы и ужаснулся ещё больше — он ничего толком не сделал, а уже прошло пятнадцать минут после его пробуждения. И все же, он пока что не мог избавится от темпа сонной мухи и так и поплелся в душевую, чтобы встретить там то, что пробудило его как горячий кофе, пролитый на коленки. Кацуки стоял, немного нависнув над умывальником и, спокойный как удав, чистил зубы, когда непонятное растрепанное существо, смутно напоминающее Тодороки, вползло в общую душевую. Оно казалось совершенно потерянным, опухшим и невменяемым. — Добое утуо, Дуоудый, — прозвучало, как гром среди ясного неба, для Кацуки, потому что он никому и никогда такого не желал, но то было совершенно бессвязно для Шото. — Мгм, — промычал тот в ответ, продолжая ползти к первой кабинке, в которой, к слову, мылся сам блондин. — Что мгм? — вышел из себя, но слишком лениво и как-то обессиленно, Кацуки. Однако в душе так и хотелось встряхнуть это подобие на человека хорошим пинком или лещом — он ему, видите ли, «доброе утро», а что взамен? Как будто Шото не знал, сколько стоило это самое «доброе утро»? Последний в это время прилагал все усилия, чтобы понять, что от него хотят и кто? «Погодите-ка, Двумордый»? Таким прозвищем его никто не называл, кроме… Шото невзначай обернулся и увидел, как мутное пятно преображается в самого невероятного и эффектного человека в его жизни и жёстко, по-мужски сплевывает пасту в раковину. Должно быть, он конкретно и безнадежно запал на Бакуго, если даже такие жесты интерпретировались его вялым мозгом, как проявления чего-то восхитительно чудесного. — Доброе утро, Бакуго, — пробубнил он, но услышал ли его одноклассник, полоща в это время рот? Тодороки уже собирался заговорить громче, но не успел. — Только попробуй опоздать, — услышал он гулкое и колючее — взрывной кактус все ещё был недоволен реакцией, точнее отсутствием всякой реакции у Шото. До того, и правда, только в кабинке дошло, что произошло несколькими секундами ранее. Но выбегать уже абсолютно голым из нее и по-дурацки открывать рот, не в силах выдавить и звука, было стыдно, хотя, Кацуки, наверняка, это бы повеселило. В кабинке был мокрый пол и стойко пахло бергамотом, но вскоре к этому запаху примешалась освежающая и бодрящая мята. «Я полный идиот» — думал Шото, умываясь. Что-то подсказывало ему, что сегодня для него весь день будет полон невезения.

***

Возможно, это было неправильно — создавать в голове установку на эпичное невезение, но ничего уже нельзя было с этим поделать. Чем больше Шото приходил в себя, тем больше волновался и суетился. Невезение началось с того, что он не успел позавтракать, потому что около часа времени у него ушло на приведение внешнего вида в порядок. Следующее разочарование заключалось в том, что на запрос «как вылечить кровоизлияние в глаз БЫСТРО», интернет выдал что-то типа: «а никак, само пройдет». Дальше все было только хуже, потому что он не знал, что надеть. По идее, нужно было застраховать себя от папарацци и просто обычных людей, которые могут заснять двух знаменитых парней, и выложенные в сеть фото тут же станут вирусными. Исходя из этого, следовало максимально неброско и плотно укутаться, особенно спрятать волосы и стать похожим на серую мумию. Но с другой стороны, Шото впервые в жизни хотелось выглядеть красиво. Несмотря на то, что половина академии считала его красавчиком в любом виде (они просто не видели его сегодня утром), его волновало и тяготило мнение только одного человека. «Что такого надеть, чтобы понравиться ему?» — мучился парень, — «может, что-то новое? То, что я раньше не носил?». Но эти «новые» вещи совсем не походили на обмотки мумии, и Шото решил пойти на компромисс. Он надел любимый черный свитер с высоким горлом, а поверх лёгкое пальто того же цвета, на ноги он натянул тёмно-серые брюки, а уже перед выходом с энтузиазмом перфекциониста спрятал все волосы под бесформенной шапкой. К счастью, он достиг того самого эффекта, к которому стремился, — он был меньше всего похож на сына Старателя, и только шрам на лице и гетерохромия могли выдать в нем Тодороки Шото, однако было уже поздно что-то придумывать и парень просто понадеялся на свою бдительность, а также на исключительный инстинкт избегания всяческих фотосессий Кацуки. Ровно к 11 часам Тодороки сквозь туман переживаний и сомнений подошёл к воротам в академию и, сделав глубокий вдох, пересёк их. Там его ждало нечто неожиданное и удивительное. Он и так считал Кацуки красивым, но сейчас тот был совсем на себя не похож, такой непривычно опрятный и… злой. — Прости, долго ждал? — несмотря на то, что Шото пришел вовремя, он не мог не извиниться за то, что парню пришлось его ждать, хоть и не в холодную, но ветреную погоду. У двупричудного просто не было слов, настолько необычным был его одноклассник. Вечно растрёпанный, в мятой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, грубый и просто пугающий, сейчас же, Бакуго, несмотря на хмурое лицо, выглядел настолько мило и пушисто, что хотелось обнять его прямо здесь и сейчас. Волосы Кацуки будто стали мягче и уже не напоминали жёсткие пучки, о которые, казалось, можно уколоться, если коснуться. Наверное, следовало сказать спасибо бальзаму для мягких и сияющих волос, который блондин решил-таки использовать первый раз в жизни, и, благодаря которому, теперь на его голове, немного сбоку, даже виднелся пробор. — Пять минут, Двумордый. Целых пять минут, — прошипел Бакуго, маскируя под маской недовольства свою ошарашенность внешним видом Шото. Гетерохром выглядел классно. Столько шарма было в его расстегнутом темном пальто, хлопающем по идеальным бедрам на ветру и столько секса в складке на свитере в том месте, где шел изгиб от грудных мышц к торсу. — Идём, — буркнул Кацуки, уворачиваясь от опасного очарования, как от удара — и в том, и в другом этот двумордый идиот был слишком хорош, вот только колючий парень так и не понял, когда Тодороки стал «подходить» ему больше как… кхм, чем как соперник или боевой товарищ? Некоторое время они шли в молчании, ни у одного из них не было решимости завязать хоть тупую, хоть бессмысленную беседу, обсудить погоду или ещё что… Шото рассматривал одноклассника здоровым глазом, другой, в принципе, тоже видел, но его гетерохром решил закрыть медицинской повязкой с марлевой подушечкой, похожей на сырный крекер. Кацуки был просто ангелом, сошедшим с небес. На капюшоне его черной куртки был светлый мех в тон пушистым волосам — ну точно котик. Так и хотелось его погладить, а потом немножко помучить и заработать злобное шипение, а может, и пару ожогов, но оно того бы точно стоило. — Чего зыришь? — буркнул блондин, заглушая речь плотным шарфом, в который он застенчиво уткнулся. — Да так… — ответил Шото, переводя взгляд на дорогу, — ты красивый… «Что?» — взорвалось в голове у Кацуки, тогда как коктейль из шока, смущения, стыда и ярости с нотками обожания так и разлился по телу и коже, от шеи до самых корней волос. Тот же вопрос нехотя бухнулся с шумным всплеском в ещё не до конца пробудившиеся воды сознания Тодороки. «Я сказал это? Я правда сказал?» — Э-э, а ты… — бурчал, ещё глубже уткнувшись в шарф, Бакуго, — что у тебя с глазом? — Это… Он просто залился кровью, — честно признался двупричудный. — Дай посмотреть. Тодороки не нашел ничего странного в этой просьбе, потому вынул пригретые руки из карманов и потянул марлевую «печеньку» на лоб. Глаз сразу же заслезился на ветру, когда веко поднялось, но это совершенно не помешало ему распахнуться еще шире, когда лицо Бакуго оказалось рядом. Шото даже успел уловить аромат бергамота и выстроить логическую цепочку между этой находкой и утренним умыванием в кабинке с тем же запахом. Одна фантазия о полностью обнажённом блондине в облаке пара и бергамота, с порозовевшей кожей, в белой пене, и невыносимая явь в лице того же блондина, которое пересекло уже все мыслимые и немыслимые границы, его алые глаза, исследующие тонкую, кровавую сеть, его голос, источающий то ли шероховатую усмешку, то ли подлинный восторг… — Охренеть, — говорил Бакуго, а Шото был не в силах понять смысл сказанного. Вся мозговая деятельность свелась к тому, чтобы давать себе отчёт, насколько быстро в теле поднимается волна возбуждения и, как следствие, лютого смущения. И он не справляется с этой нагрузкой, к которой, в довершение всего, прибавляется мохнатый клубок мыслей-предателей своего владельца о том, как было бы здорово, оправдываясь жуткой сонливостью, попасть в душевую кабинку, когда Бакуго ещё не успел уйти из нее, и притереться к нему той самой пробудившейся частью тела. Шото возвращает повязку на место, благодаря необъяснимую «случайность», которая ещё утром омрачала дух, за повод укрыть рукой непрошеный румянец, сбежать, хотя бы на миг, от пристального взгляда алых глаз, от крупных, просто вытаскивающих всю душу, зрачков. Шото сам не свой и не способен заметить, как напряжён Кацуки и то, как он оттягивает плотный шарф от шеи, в надежде на осеннюю прохладу, которая должна его отрезвить. Он снова бросает сухое «идём» — и как только догадался, что его спутник сейчас может воспринимать только простые команды? Тодороки думал, что это будет день неудач, на деле же, это был день испытания его выдержки, потому что далее они спустились в метро, чтобы доехать до нужного места, а там, хоть и в выходной, была куча народу и, чтобы не потеряться, парням пришлось держаться вместе, едва не прилипая друг к другу. Бакуго был красный и переполошенный, старался замаскировать смущение и подавить неистовствующие гормоны приглушенными ругательствами и ненавистью к метрополитену, Шото же старался не думать о том, чем занимаются всякие извращенцы в метро, и как они это делают. Притереться к Бакуго хотелось до дрожи, и это было ещё только началом испытаний…