Невероятное преображение

— Думал, ты не пьешь кофе, — ни с того ни с сего сказал Бакуго, когда они, после долгих поисков, заняли свободный столик в КФС и насторожились. О комфорте здесь и речи быть не могло, все дело было опять же в большом скоплении посторонних, нельзя было терять бдительности, хотя, с другой стороны, останься они только вдвоем, неизвестно, к чему бы это привело. — Зачем ты тогда принес мне целую коробку? — Шото не скрывал своего облегчения после глотка бодрящего напитка, только от аромата кофе он стал смелее и внимательнее, хотя сидел спиной к другим посетителям. Горьковатый запах обжаренных зёрен избавлял сознание от мутной, сонливой пелены, хотя, стоило признать, кофе, который он отпил, был просто гадостью, по сравнению с тем, что принес ему Кацуки. — Ну типа, хотел привить тебе нормальный вкус, — как-то неопределенно махнув рукой, буркнул тот в ответ, — на то, как ты пьешь свои чаи смотреть противно. «А ты, значит, на меня смотришь, когда я пью чаи?» — Тодороки, словно какая-то школьница, невольно игнорировал общие смыслы высказываний, в угоду приятных и желанных лично для себя. — Значит, ты сейчас, должно быть, доволен, ведь тебе удалось, — рассуждал он, делая следующий спасительный глоток и наблюдая за тем, как блондин хищно вгрызается в бургер и торопливо слизывает соус с уголков губ. Кто вообще решил, что всякие кафе подходят для свиданий лучше, чем вот такие места? Ну да, в них же легче соблюсти аккуратность с едой и произвести впечатление принцессы, однако в извращённой фантазии Шото наилучшее впечатление как раз производил этот глупый образ блондинистого дикобраза или вомбата, он не очень разбирался. И да, говорите ему что хотите, но это было свидание. — Никак нет, — отвечал Бакуго и довольно разборчиво, несмотря на то, что за щеками прятал довольно крупные куски еды, — вообще-то мне все равно, пей, что хочешь, — добавил он с деланным равнодушием. «А сам только что говорил…» — Шото не успел додумать, как услышал ещё. — И потом, откуда мне знать, что это не демонстрация? — продолжал блондин, запивая бургер колой и вдруг останавливаясь, испепеляя взглядом соломинку, будто в стакане был яд, а затем переводя ошеломлённый взгляд на Тодороки, который сам сейчас не находил, что ответить. Двупричудный осмотрелся по сторонам, ища причину такой обеспокоенности одноклассника, ведь не догадывался, что единственной причиной беспокойства являлся он сам. — Зачем мне что-то демонстрировать? — проглотив и непонимание, и лёгкую обиду, спонтанно отвечал Шото. — Не знаю… Забей, — замялся Бакуго. — Кофе здесь говно, и на тебя опять жалко смотреть, — одним кривым изгибом тонких губ он просил дать ему по морде, потому что признавал, вопреки своим же словам, что ему, вообще-то, не все равно, и он хотел верить, что Половинчатый ублюдок действительно взял себе кофе, чтобы понравиться ему. Вот только Бакуго не знал, что сказал бы кто об этом Тодороки — и тот бы начал глотать кофе литрами на его глазах. — Это правда, он ужасен, — предпочитая пропустить образовавшуюся недосказанность, отвечал Шото, — но я не выспался, так что и такой сейчас подойдет. — Вот опять, делаешь вид, что разбираешься, — злился Кацуки, сам не понимая отчего. А Шото только успокоился от такого поведения одноклассника, ведь озадаченность и растерянность ему были не то что не к лицу, просто, такие эмоции парень не знал, как интерпретировать. — Вовсе нет, — отвечал он с вновь обретенной лёгкостью, — я говорю, что думаю. Допустим, мне не приходилось сравнивать кофе раньше, чтобы оценивать его по достоинству, но сейчас я попробовал этот, и он не такой насыщенный и ароматный, как кофе, что принес мне ты. Он мне нравится, — добавил Тодороки, пожав плечами, и на этой фразе Бакуго перестал жевать и просто… Он не знал, куда ему деться, ведь последние три слова чертов Тодороки произнес, глядя ему прямо в глаза.

Он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится…

Бесконечное «он мне нравится» так и звучало в голове низким, ровным, почти бесцветным голосом, но так уверенно и честно. А потом Бакуго услышал, как собственный внутренний голос шепчет те же слова, но относятся они уже далеко не к кофе. Тем временем Шото опять был удручен и считал нужным прервать, повисшее уже на несколько долгих секунд, молчание. Слова нашлись сами собой, но сил на то, чтобы говорить уверенно оставалось все меньше. — Мне кажется, ты зря считаешь, что чаи хуже. Есть китайский чай, который очень похож на кофе. Он называется Шу Пуэр. — Сдался мне твой Шу Хуэр… — приглушенно буркнул блондин и скривился в душе. Это день был, пожалуй, самым неспокойным в его жизни. — Понял. Обязательно дам тебе попробовать, — невозмутимо отрезал Шото, но в душе улыбался, представляя себе лицо парня, когда тот выпьет чай или хотя бы понюхает. — На… нахуя? — вскинулся Бакуго, даже не подозревая, что его агрессия совершенно не перекрывает смущения и непрошеной застенчивости. — Чтобы ты точно убедился в том, что я ненормальный, а не считал так без оснований, — шутливо ответил гетерохром, пожав плечами. Он и не ожидал, какое глубокое и приятное впечатление постигнет его в тот же миг, в миг, когда Бакуго, ежась и пакостливо выливая колу в его стаканчик с кофе, прошипит сквозь обнаженные до розовых десен зубы: — Блять, я не считаю тебя ненормальным! И, если хочешь знать, я иногда пью чай! Сказав это, он замер, все ещё злобно пожирая взглядом изумлённого Половинчатого, и то, насколько пристально это было, наверняка уничтожило их сердца в ту же минуту, если бы они и так не были уничтожены, после всех слов, после всех взглядов и неловких касаний. Они были безнадежны. — Правда? — глупо переспрашивал Шото, сглатывая вкус мерзкого кофе. Однако каким бы тот не был мерзким, парень сделал ещё глоток, потому что во рту пересохло, и тут же поморщился. — Ха-ха-ха, — безудержно захохотал Бакуго, ему это было нужно, чтобы отойти от непривычного, дикого волнения, в то время как Шото пытался найти в себе силы, чтобы усидеть на месте и не выпалить вслух все пришедшие на ум слова.

Он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится, он мне нравится…

— Какой чай тебе нравится? — Черный с бергамотом норм. — От тебя сегодня пахнет бергамотом… мне нравится. Бакуго начал давиться едой. Он выплюнул то, что не мог проглотить, в салфетку, которую едва нащупал, трясущейся то ли от кашля, то ли от жуткого стыда и смущения, рукой. От самого рта до салфетки тянулась слюна, а его лицо отчаянно краснело и даже увлажнились глаза — это был определенно самый неспокойный день в его жизни. Тодороки был очарован. — Ты больной? Следи за тем, что несёшь! — сквозь кашель, выдавил Бакуго. — А ещё, — невозмутимо продолжал Тодороки, мысленно поставив на себе жирный крест, — я не думал, что ты любишь фастфуд. — Почему? — всё ещё морщился и покашливал блондин, шумно затягиваясь колой. — Ну, ты всегда готовишь что-то правильное и полезное, даже если устал. — Я никогда не устаю! И вообще-то это вкусно. Но ты прав, я перестал бывать в таких местах, как только научился готовить. И то, что я делаю на кухне, в сто раз вкуснее. Просто сегодня тянет на что-то такое. За такими глупейшими разговорами о чаях, кофе и еде прошел остаток их спонтанного перекуса. И за все это время и с Бакуго, и с Тодороки произошло столько удивительных метаморфоз, что у обоих кружились головы, когда они вышли из-за столика и направились к выходу. Шото чувствовал себя окрылённым, и причина была явно не в одном кофеине. Пушистый кактус с большими алыми глазами и недовольным лицом шагал рядом с ним, глядя только вперёд или на свои маленькие ботинки. О чем он думал сейчас, Шото мог только гадать, но, вдруг ему пришла в голову сумасшедшая мысль — «почему бы его не спросить?» — Бакуго, о чем ты думаешь? А у того глаза в миг стали дикими, в душе такой переполох случился, что в третий раз он признался себе — это самый неспокойный день в его жизни. Чертов Тодороки будто подловил его. Он же не читает мысли, нет? Потому что Кацуки думал о том, что ему нравится Шото, что он хочет быть к нему ещё ближе. — Ни о чем я не думаю! И правильно Бакуго, ты и так слишком сильно и слишком часто за последнее время пялишься и палишься. Не позволяй себе думать об этом, ведь, в лучшем случае, ни к чему это не приведет, а в худшем, парень даже представлять не хотел, но нежелательная перспектива так и мелькала на горизонте. Его не поймут, его оттолкнут. — Ты как будто переживаешь о чем-то, — склонил голову гетерохром, чтобы заглянуть свободным глазом в самое нутро, ненавязчиво, но очень серьезно. — Тебе кажется! — прорычал на это кактус сквозь зубы, так что вновь показались розоватые десны. Шото хотелось их вылизать. Спонтанные фантазии о том, как он мог бы зажать блондина в каком-нибудь безлюдном углу и трогать, трогать, трогать его идеальное тело, целовать все лицо и обязательно уши, ерошить волосы, обрывались одни единственным «но» — только если Кацуки тоже хочет этого. И Шото страдал от понимания — Кацуки никак не может этого хотеть. — Мы на месте, — недовольное и даже какое-то обиженное бурчание прервало и развратные, и горестные мысли гетерохрома. Он грустно уставился туда, куда был направлен взгляд несравненно красивых, алых глаз. Они действительно подошли к контактному зоопарку. — Я могу сходить один, — помедлив, предложил Шото, в очередной раз отметив мрачное настроение своего спутника, он и сам понимал, что хватит. Просто хватит. «Скорей всего он от меня устал» — был уверен парень. И точно такого же мнения придерживался Бакуго о себе, но вопреки этому качнул головой. — Мы же договорились, — выпалил он, яростно сверкнув глазами, — шагай давай! Шото охотно подчинился, трепетно радуясь в душе, что блондин не согласился и не оставил его одного-одинешенька. Последний же до того был возмущен и обижен, что не хотел идти впереди и в центре внимания, как это обычно бывало, а понуро следовал за гетерохромом и отводил от него глаза, если тот оборачивался. В небольшом зале контактного зоопарка, собирающем в себе столько тепла, счастья и умиления, они выглядели очень неуместными: Тодороки, со своим невыразительным лицом, и Бакуго — с недовольным и агрессивным. В зоопарке было не мало секций с разной живностью. Тут были кролики, морские свинки, еноты, и даже козочки с альпаками. Казалось бы, все животные милые и трогательные во всех смыслах, но каким-то образом, здесь же обнаружились не очень приятные, большие, мохнатые пауки. Тодороки тут же направился к ним, чтобы поскорее сделать фото и… а что будет дальше он и думать не хотел. Дальше только неловкость, мрак и самобичевание. Бакуго следовал за ним, и, несмотря на серое и вялое настроение, в нем пробудилось любопытство. Тоска отступила на задний план, когда Шото приблизился к открытому террариуму и взял предложенную перчатку. Кацуки открыто начал угорать с того, как Шото медлит и смотрит то на одного, то на другого мохнатика, будто выбирая, кто из них безобиднее. — Давай живее, Двумордый, у меня телефон скоро сядет, — бессердечно торопил Кацуки, включив камеру и растянув губы в бессовестной улыбке. — Что бы ты себе ни думал, — произнес Шото серьезно, — я не боюсь. — Ну так докажи, — хохотнул блондин, уже представляя, как опасливо Половинчатый будет тискать тарантула. Однако тот всего-навсего был очень осторожен с темным созданием, слишком сильно напоминающим своими оранжевыми пятнами на лапках геройский костюм одного взрывоопасного парня. — Ясно, — раздраженно протянул Бакуго, наблюдая нерушимое спокойствие в лице и движениях Половинчатого, — отпусти его уже, — добавил он, с досадой выключая камеру. — Я же сказал, что не боюсь, — оправдывался Шото, снимая перчатку. Почему-то невыносимо сильно хотелось обнять пушистый кактус в этот момент, если бы это могло унять или притупить его огорчение… Последний, ничего не сказав, развернулся и пошел в сторону выхода, а Шото ничего не оставалось, кроме как виновато последовать за ним, в душе мечтая сделать что-то такое, чтобы одноклассник больше никогда не уходил от него вот так… Однако он даже не мог выдавить из себя хотя бы слова, и все то время, пока они забирали вещи из гардероба и снимали возмутительные, розовые бахилы с обуви, прошло в каком-то скорбном молчании. Бакуго даже не озирался на него, когда шел впереди, вероятно одного безнадёжного взгляда Шото ему в спину хватало, чтобы блондин мог убедиться в его преследовании. Но у самого выхода из зоопарка случилось неожиданное — Бакуго резко обернулся, и Шото, который шел за ним, застыл на расстоянии не более пятидесяти сантиметров от него. — В чем дело? — обескуражено произнес он, не замечая ничего и никого вокруг, кроме лица Кацуки, на котором отразились раздражение и невроз. — Посмотри мне за спину и поймёшь, только осторожно, — проворчал Бакуго в ответ, спешно натягивая на голову капюшон куртки. Шото чуть отклонился в сторону и тут же понял, что заставило одноклассника стать как вкопанного. — О, — только и сорвалось с губ, когда он увидел компанию одноклассниц. Урарака, Асуи и Ашидо настолько хорошо сдружились, что начали проводить вместе время и вне академии. — Постоим так, пока они не пройдут, — глухо проговорил Кацуки, краснея от близости Шото, которая ещё больше сократилась. — Но они идут сюда, — произнес последний, сглотнув то ли от тревоги, то ли от этой горячей близости. Откровенное лицо Бакуго было прямо перед ним и чуть ли не дымилось от острой гаммы сложных эмоций и чувств. — Твою мать! — выпалил он и, схватив одноклассника за руку, со всех ног рванул с места. Они пробежали целый коридор торгового центра, не обращая внимания на странные взгляды, которые посылали посторонние им вслед, и остановились, только вбежав в лифт, из которого так вовремя вышли все люди. Бакуго тяжело дышал от нервов и продолжал настороженно оглядываться, несмотря на то, что они уже были в безопасности, но когда до него, наконец, дошло это, он обратил внимание на Тодороки и вдруг залился краской, потому что они всё ещё держались за руки. Шото казалось, что он буквально видит искры перед глазами, точнее только перед одним, но даже в прикрытом глазу при этом происходили микровзрывы. Этот растерянный и бледно-красный парень перед ним мог бы заставить взорваться все что угодно. В то же время Шото мог бы заставить все что угодно сгореть дотла. И не известно, что бы произошло, сойдись эти две огнеопасные силы в поцелуе, которого так непреодолимо хотелось в этот момент. Однако внезапно створки лифта так жестоко и бестактно отворились и не дали произойти взрывной реакции, которая, пожалуй, могла бы поднять в воздух все крупное здание, в котором они находились. Красный как рак, Кацуки отбросил руку Тодороки и поспешно вышел из лифта, на ходу выпаливая: — Разделяемся. Последнее, что видел Шото, прежде чем двери лифта, в котором он остался, съехались — были сутулая спина одноклассника и капюшон, который он так и не снял.

***

Светловолосый консультант все так же сидел на рабочем месте и откровенно скучал, как вдруг темный силуэт в дверях заставил его живенько вскочить. Но стоило разглядеть нового посетителя, как весь пыл в душе мужчины моментально угас, потому что перед ним стоял тот самый парень с повязкой на глазу, который уже был здесь сегодня, но в компании крайне сексуального и даже немного развратного блондина. — Ещё раз здравствуйте, — доброжелательно улыбнулся мужчина, — вы вернулись… Шото потерянно и даже как-то мрачно стоял среди полок с шикарной обувью и всем своим видом внушал консультанту мысль, что не стоит его сейчас трогать, поэтому он так и оборвал себя. Однако, к его изумлению, парень перевел отрешенный взгляд с блестящих полок прямо на него и очень серьезно произнес: — Чтобы купить те туфли. Мужчина был поражен до глубины души, но не показал этого. Тем не менее, он целенаправленно медлил, пока искал нужную пару, пока упаковывал, пробивал чек, вкладывал в коробку гарантию и т.д. пока не смог, наконец, сообразить, что все это, в конце концов, значит. — Он ведь… нравится вам? — тихо поинтересовался он, шурша картоном. — Это не ваше дело, — резко и холодно ответил Шото, потому что злился. Но ещё больше он боялся, нервничал и расстраивался, и, возможно, по этой причине, спустя короткую паузу, тяжело и хмуро кивнул: — Да. — Думаю, вы ему тоже, — задумчиво хмыкнул мужчина и добавил, протягивая пакет с коробкой, — почему бы вам не признаться? — С чего вы взяли, что я… Что я могу нравиться ему? — иронично изогнув бровь, поинтересовался Тодороки, даже не подозревая, что ответ окажется настолько непротиворечивым и убедительным, что действительно заставит его задуматься о признании. — Во-первых, ни одного парня не заставишь надеть женские туфли в таком месте, если ему самому подобное не нравится, — с беззаботным видом загибал палец мужчина, — во-вторых, даже если ему это не нравится, но он делает это ради кого-то, следовательно, этот кто-то настолько важен для него, что он готов на такое пойти ради него, то есть ради вас, — с улыбкой загнул второй палец мужчина, — и в-третьих, вы может плохо видите из-за вашей повязки, но я на зрение точно не жалуюсь и отчетливо видел, как тот парень краснел, но все равно позволял вам касаться себя, даже когда мог стоять на каблуках уверенно. Закончив свою аргументацию, мужчина мягко улыбнулся растерянности Тодороки и добавил, пренебрежительно махнув рукой: — Так что, это точно взаимно!