Невероятное преображение

На следующий день вопрос, заданный Изуку накануне парням из Бакускварда, стал как никогда актуальным. А вы уверены, что все будет нормально? Ответ — нет. Они не были уверены, но то, что произошло с Бакуго, оказалось хуже их самых беспокойных предположений и ожиданий. А ожидали они, что колючий кактус порычит, позубоскалит, побомбит, да и успокоится. Однако с самого утра никто из одноклассников даже близко не встретил и не ощутил агрессии в свою сторону. Бакуго просто молчал, ходил чернее тучи и как будто никого не замечал перед собой. На приветствия, вопросы, извинения он лишь на секунду мог поддержать такой тяжёлый и невыносимый для собеседников зрительный контакт, который они сами едва могли выдержать. В алых глазах слишком ясно читалось: «Отвалите, я с вами не разговариваю». Сперва такое непривычное поведения блондина никого особо не беспокоило кроме тех людей, которые его более менее знали, просто было странно видеть Бакуго таким тихим и ни на что не реагирующим. Первое время его особо не трогали, но дни шли, а ничего не менялось! И ранее безучастные одноклассники не на шутку встревожились. Им стало не хватать шумного и ворчливого Бакуго, так что за пределами досягаемости его глаз началось тайное расследование. И когда одноклассники узнали, кто «сломал» парня, на и без того несчастную троицу идиотов посыпались новые упрёки от всего класса. Впрочем, Шото не верил в то, что только Каминари с Сэро и Киришимой были виноваты. Он слишком отчётливо ощущал свою вину, ведь иначе Бакуго не было смысла писать ему вечером такие вещи. Где-то обязательно скрывалась причина, в чем-то он провинился, чем-то обидел, но, как бы ни пытался, Шото не мог понять, что сделал не так. Он наблюдал за Кацуки со стороны, потому что просто не мог подобраться ближе. Во-первых, ему прямым текстом сказали держаться подальше, во-вторых, Шото видел, чем заканчивались попытки одноклассников поговорить с Бакуго — полным игнором. И так продолжалось целую неделю, которая для всего класса и даже Айзавы-сенсея показалось вечностью. — Что случилось с Бакуго? — спрашивал учитель, впервые действительно озадаченный поведением ученика. А спустя долгую паузу, поняв по большим растерянным глазам парней и девушек, что ответа они не знают, он тяжело-тяжело вздохнул, пробурчал себе под нос что-то наподобие: «не думал, что с него это начнется…», а затем более отчётливо сказал следующее: — Если это что-то личное — я вам не помощник. Вы ближе с ним общаетесь, наверняка замечали что-то странное, и будет лучше, если именно вы вмешаетесь. — Но мы пытались, сенсей, он с нами даже не хочет разговаривать! — чуть ли не плача воскликнула Мина. — На выходных мы… — начал Сэро, мучимый угрызениями совести, и продолжил более твердо: — подшутили над ним, не подумали, что его так это заденет. Айзава внимательно посмотрел на Ханту своими раздраженными, красными глазами, подумал с секунду, прежде чем сказать: — Не думаю, что причина в этом, тем не менее, извинитесь. — А в чем тогда причина, сенсей? — глухо возразил Киришима, понурив широкие плечи. — Может он с кем-то поссорился, с кем-то, кому ранее уделял больше внимания, чем обычно? — ответил мужчина и ненароком просканировал уставшим взглядом каждую девушку из класса. Но все они имели совершенно невинный и непонимающий вид, смотрели на сенсея во все глаза, как только вылупившиеся цыплята на свою наседку. Парни были ничем не лучше, как вдруг… — Тодороки-кун, — робко позвал друга Изуку и тут же замялся под стремительно переключившимся взглядом сенсея с других одноклассников прямо на них. Сам Шото пребывал в крайне понуром и растерянном состоянии. Он был так подавлен, что толком не понял, чего от него хотят. — Вы с Каччаном вроде бы стали лучше общаться с начала года… — пояснил Изуку, не мешкая. Другие одноклассники удивлённо посмотрели на пару друзей, кто-то шепнул: «а ведь и правда…». В результате все вопросительно смотрели на Тодороки, ожидая от него ответа, в том числе и замученный учитель. — Да, — впервые не стал отрицать Шото, ведь сейчас уже было не до конспирации, каждая деталь была важна, чтобы разобраться с причиной такого мрачного настроения Бакуго. — Но я не знаю, что я сделал не так? — добавил гетерохром, потупив усталый и огорченный взгляд в пол. За эту долгую и мучительную неделю он перебрал в голове все, каждый взгляд, каждый жест и слова, которые ронял Кацуки, слова, которые произносил сам. Но, черт возьми, все было прекрасно. Бакуго запомнился ему милым, разговорчивым, улыбающимся, но все изменилось с тех пор, как тот вылетел из душевой в одном полотенце. Именно с того момента что-то пошло не так… — Если ты чего-то не знаешь, то не значит, что этого нет, — вдруг нарушил поток мысленных терзаний парня Сотриголова и добавил, — если ты уверен, что ни в чем не виноват, тогда причина в самом Бакуго. Делайте, что хотите, чтобы эта причина сама себя исключила, — дал указания сенсей будто бы всем собравшимся вокруг него, но продолжал как-то удивлённо и задумчиво смотреть только на Тодороки, — и потом, — добавил он, — Бакуго не говорит, но он слышит, что говорите вы, так что продолжайте пытаться. Слова сенсея придали мужества и уверенности всем ученикам. Им хотелось буквально аплодировать стоя, но к моменту, когда они отмерли и зашевелились, мужчина уже скрылся в своем спальном мешке, и оттуда даже доносилось приглушенное похрапывание. А Шото, наконец, понял, что ему надоело гадать и сидеть, сложа руки, смотреть, как человек, заставляющий сердце трепетать, проходит мимо и даже не смотрит в его сторону. Это было больно, и именно в этот момент Тодороки понял, что раньше, когда Бакуго отзывался и шел навстречу, взаимность действительно казалась возможной, но сейчас…

***

Кацуки сидел в своей комнате и зубрил уроки. Чуть в стороне от раскрытого учебника и конспектов стояла чашка с наполовину выпитым кофе и тарелка с покусанным сандвичем. На этой неделе он перестал готовить для себя что-то более сложное, сытное и полезное, потому что не хотел лишний раз пересекаться с кем-то из одноклассников на кухне. Вообще никого не хотел видеть. Он понимал, что ведёт себя как идиот или слабак, строит из себя обиженного, заставляет волноваться и чувствовать себя плохо друзей и одноклассников. Он сам чувствовал себя хуже, чем когда-либо, ощетинился снаружи и так противно и вяло размяк изнутри, но ничего не мог с этим поделать. А самое ужасное, что он оказался неправ. За проведенную в молчании и дистанцированности от всех неделю он убедился в том, что одноклассники даже если и видели тот твит, то не придали этому большого значения, а то, что на размытой фотографии виднелось плечо Тодороки, им, наверное, и в голову не пришло. С чего он вообще взял, что кто-то из близких будет настолько пристально следить за ним и анализировать? Разве что задрот-Деку, но тот с поступления в UA перестал быть таким зацикленным на его личности. Короче, Бакуго сам себя накрутил, но счел всю ситуацию уроком для себя. Он больше не пойдет на поводу у своих глупых и несовместимых с реальностью желаний. И не будет сомневаться в друзьях, которые так искренне пытались извиниться перед ним всю неделю, а он все убегал, потому что знал — как только он примет эти жесты, друзья начнут интересоваться причинами его молчания. Но не мог же он признаться перед ними в том, в чем сам себе не признавался? Однако помириться с идиотами все же пришлось, когда в вечер выходного дня они выстроились дугой перед дверью в его комнату и буквально на коленях просили простить. — Да встаньте, идиоты! Вы тут ни при чем! — не выдержал Кацуки, настолько его разжалобил в душе этот дурацкий вид Бакускварда. — Баку-бро-о-о, — отчаянно протянул Киришима и по-медвежьи обнял того за шею, чуть ли не хныча в плечо. — Кацуки-и-и, — вслед за Эйджиро заныла Ашидо. Сэро с Каминари мялись рядом и по-прежнему чувствовали себя виноватыми. — Ребят, ну чего вы? — улыбнулась Мина, — идите сюда, он же нас простил, да? — вопросительно глянула она на колючего молчуна. Тот недовольно цыкнул и просто кивнул, не сказав ни слова, и тогда двое, оставшихся в сторонке, тоже на него накинулись с сотыми по счету извинениями и клятвами, что больше так не будут. — Да делайте, что хотите, — буркнул Кацуки, чувствуя, наконец, как пружина в груди разжимается, — мне вообще на то было насрать… — Тогда на что ты так… — пытался подобрать правильные слова Сэро, — обозлился? Бакуго заведомо был растерян и не знал, что ответить на подобный вопрос, поэтому просто поджал губы, но отстраниться от друзей в кои-то веки не пытался. — Хей, ты совсем говорить разучился за неделю-то? — с облегчением и робким смехом спрашивал Эйджиро, тиская друга за плечи и легонько тормоша. Бакуго что-то смущённо и неразборчиво проворчал в ответ. И под обеспокоенные и пытливые взгляды друзей, зашёл обратно в комнату, не закрывая дверь. Парни и девушка воспользовались «приглашением» и также прошли внутрь. Кто-то устроился на стуле, кто-то на ковре, Мина же позволила себе сесть на краешек постели, рядом с хозяином и безмолвно пожать плечами на вопросительные взгляды друзей, так и отвечая им: «Что вы у меня спрашиваете, я знаю столько же, сколько и вы». В это время Бакуго изо всех сил старался собраться с мыслями, пытался придумать историю, которая более-менее могла бы сойти за оправдание, но при этом не была бы лживой. Он покусывал губы и сутулил спину под гнётом переполнявших его переживаний, которые в то же время делали его абсолютно опустошенным. — Я проебался, — наконец, выдавил из себя он и тяжко вздохнул. — В чем это? — выпрямился от неожиданности Эйджиро, пока остальные на его фоне также бессознательно напряглись и даже заерзали от неудобства. Бакуго впервые был так откровенен с ними, впервые открыто признавал, что в чем-то сомневался, был не прав или что-то типа того. — Да во всем, блять… — стиснул зубы Кацуки, — Я… — запнулся он, настолько было тяжело сказать, о чем он думал всю чёртову неделю, — не такой как вы думаете, — наконец, пояснил он и мрачно хохотнул, отмечая недоверчивые выражения на лицах друзей. Он сам себе не верил, ведь так привык отрицать и просто не замечать в себе эту глупую, лишнюю сторону. — Что ты имеешь в виду? — чуть ли не одновременно встрепенулись Киришима с Миной, а оставшиеся, вероятно, лишились дара речи, ведь такой Бакуго слишком не соотносился с их прежними знаниями и представлениями о нем. Последний только закатил глаза, а после, чуть помедлив, встал с постели и стащил телефон с рабочего стола. Тот твит давно перебили другие новинки, и очень быстро о нем забыли, но Бакуго зачем-то сохранил его и теперь просто небрежно открыл в галерее, чтобы показать. — Что-о-о? — у Каминари полезли глаза на лоб. — Бро, я думал это какой-то фейк! — у Киришимы перехватило дыхание, когда он проговаривал это. — Ох, я помню, я помню, там все писали, что это не ты. Я бы тоже расстроилась, если бы никто не поверил, что я могу быть милой, — понимающе затараторила Ашидо. — Пинки, ты же Королева чужих, если все и верят, что ты милая, мы-то знаем, что на самом деле это не так, — отшутился Сэро, но тут же притих, встретившись со злобным прищуром девушки. Один Бакуго не понимал, что произошло, ведь он имел в виду не это, он переживал не из-за этого, но именно в тот момент ранее заявленное им «проебался» возымело совершенно другой смысл. В детстве Кацуки был окружен мальчишками, которые отчасти сформировали его мировоззрение. Ими поддерживалась и поощрялась только сила и агрессия, а Кацуки даже не заметил, как стал олицетворением этих убеждений, потому что только так им восхищались, только так за ним следовали и превозносили. Не заметил он и того, как ранее не вызывавший никакого отторжения, маленький и плаксивый Деку начал бесить и напрашиваться на издевательства и унижения, потому что единственный остался искренен в своей уязвимости. Кацуки понял, что проебался крупнее, чем подумал изначально, ведь та тупая и лишняя сторона в нем, оказалось не такой уж и лишней, не такой уж и тупой. Но от этого легче не стало, потому что теперь он чувствовал, что прежний образ, который он выпячивал перед всеми, оказался худшим в сравнении с милым и сладким мальчиком на фото из твита. Кацуки окончательно запутался. — Хотите сказать, я… — начал было он, перебивая болтовню друзей на тему неожиданного открытия, — типа… я не должен быть таким? — собравшись с духом, закончил он, поставив акцент на последнем слове. — Почему? — пораженно оглянулась на него Мина, — наоборот, ты можешь быть разным, верно же? — оглянулась она на остальных, безмолвно требуя поддержки. — Конечно, — поддержал девушку Эйджиро. — Ох, а я уже подумал, ты будешь стесняться этой штуки, — усмехнулся Каминари, но тут же осекся, когда понял, что сморозил. — Э-э, я имею виду, что ты тут выглядишь… как бы это сказать?.. — Как педик я там выгляжу, блять! Как ебаный гей! — выпалил Кацуки, вскипев буквально за секунду, и звонко шлепнул себя по лицу, пряча стыд и раздражение в ладонях. — Да нет же! — возразил Каминари с самым обескураженным видом, — Я хотел сказать, ну, красиво выглядишь и все. Не то чтобы я разбирался, но девчонкам такое нравится, — добавил он с ноткой зависти. — Точно. Лук, как для свидания с девчонкой, — присоединился Ханта, — стоп… стоп-стоп-стоп, — медленно и неуверенно продолжил он, — ты же не… ты что? — запинался на каждом слове парень, пока остальные, поняв к чему он клонит, также находились в нетерпеливом ожидании. — Бакуго-о-о, — хитро протянула Ашидо, замучившись ждать, пока Ханта скажет, то, о чем все успели подумать, — колись, у тебя было свидание? — закончила она, расплываясь в ехидной улыбочке. — НЕТ! — воскликнул Кацуки, отлепив руки от лица, впрочем, зря, потому что по нему ясно читалось обратное. — Да ладно? — шокировано мотал головой Киришима. Он не верил, что из всех одноклассников первым предаст мужскую дружбу именно Бакуго. — Кто она? — пресекая все возражения, выпалил Каминари, — Хей! Она из нашего класса? Из параллели? В ответ Кацуки, конечно же, промолчал, ведь не был готов открыть друзьям всю правду.

***

На следующий день класс А дружно выдохнул — прежний Бакуго вернулся, хотя все еще был неразговорчив, а заодно с ним помалкивал и Бакусквард. Так что, как бы Шото ни пытался выяснить, каким образом друзьям блондина удалось помириться с ним и что посчастливилось узнать — все было напрасно. К тому же не в пользу гетерохрома было то, что остальные одноклассники тоже не стали настаивать на раскрытии этой тайны, потому что с тех пор как Кацуки показал настоящую силу своей обиды и гнева, его приближенные держались крайне верно по отношению к нему. «Хоть бы подсказку…» — молился Тодороки, буравя взглядом немного сутулую спину и ванильные колючки милого сердцу одноклассника на уроке по основам безопасности, ведь самому никаких идей, как подступиться к Бакуго, в голову так и не пришло. Шото мечтал, чтобы Кацуки обернулся и хотя бы на долю секунды задержал алый взгляд на нем. Он так скучал… И вдруг, как если бы на небесах услышали его молитвы, Бакуго медленно расправил плечи и совсем немного повернул голову в его сторону. Вероятно, он хотел посмотреть на Тодороки украдкой, пока тот не видит, но тот весь урок смотрел только в одну сторону, и стоило Кацуки столкнуться с полными надежды разномастными глазами, как он тут же попятился назад. «Трусишка» — подумал Шото, не сдерживая счастливой улыбки у самых кончиков губ. — Тодороки, хватит отвлекаться, — вернул его в реальность усталый голос Айзавы-сенсея, и тот подчинился, но только на первый взгляд. На деле же, сердце Шото замерло. Неделя бесконечной тоски и самобичеваний показалась на редкость скоротечной и сущим пустяком перед той тревогой, что поднялась в душе сейчас. Мимолетный взгляд Бакуго вернул ему веру в то, что еще не все потеряно и он может попытаться… Ведь он так безумно хотел все исправить, внести ясность, признаться, и не боялся этим все испортить. К счастью Тодороки последний урок подошел к концу, и одноклассники начали собираться, как только получили домашнее задание от сенсея. Шото собирался медленнее всех, заметив, что объект его постоянных наблюдений также не спешит. — Бакуго, останься на минутку, — вдруг позвал того Сотриголова, и парень недовольно поморщился. «Еще лучше», — обрадовался в душе Шото, намереваясь подождать Кацуки у выхода из класса, — «спасибо, сенсей!». Он быстро вышел вслед за друзьями и сказал им, чтобы шли дальше без него, а тем временем остальные одноклассники, в том числе и Бакусквард, постепенно терялись из виду. И с этого момента каждая секунда казалась невыносимо долгой, а с другой стороны, Шото вовсе не торопил время, ведь именно сейчас на него обрушилось осознание полного безумия собственной затеи. Он должен был признаться, но понятия не имел как! Волнение возросло до критической отметки, из-за чего Шото не сразу заметил, как последний ученик вышел из класса и замер, увидев кто его ожидал, а шум закрывшейся двери привлек внимание последнего. — Бакуго, — хриплым шепотом сорвалось с губ гетерохрома вместо привычного низкого бархата. — Ты что здесь делаешь? Я же сказал тебе, не приближаться, — выпалил блондин, но вышло не так уверенно. Более того, Бакуго Кацуки стал взволнованным. Эти чувства легко читались в напряжённых плечах и спине, а его руки, как ни странно, не были сжаты, но на внутренней стороне ладоней активно собиралась влага. Шото не было до этого дела, он смотрел только на хмурую маску, за которой скрывалась робкая уязвимость. — Мне нужно сказать тебе кое-что, для этого не обязательно приближаться, я могу говорить на расстоянии, — твердо возразил Шото. Кацуки повозмущался, но логику сказанного не смог оспорить, и потому ему пришлось последовать за Тодороки к одному из опустевших классов. Последний пропустил одноклассника вперед и следом сделал два робких шага вглубь просторного и светлого кабинета. Сам Бакуго ступал очень неуверенно, будто вместо пола под ногами ожидал наткнуться на зыбучий песок или край пропасти, но в итоге он проделал путь до ближайшего окна и остановился у него. — Ну, и что ты хотел сказать? — начал он с требовательного тона. Шото должен был говорить сейчас, а другой — слушать, но все никак не получалось начать, а чужое терпение вот-вот норовило иссякнуть. «Ну же, скажи это», — приказывал себе парень и пристально, с затаенным дыханием следил за каждым изменением в лице блондина, а тот отводил алый взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть в ответ. Дверь за ними вдруг шумно и с бестактным металлическим щелчком захлопнулась из-за сквозняка, что заставило обоих парней вздрогнуть. Они остались в тишине, настолько глухой тишине, что уже нельзя было пропустить мимо ушей дыхание другого и отвратительно тяжелого биения собственных сердец. — Бакуго, — ещё раз окликнул парня Тодороки, и после этого отступать было некуда, шаг назад обеспечивал лишь падение в пропасть. — Ты мне нравишься, — на одном дыхании произнес Шото и как будто не своим голосом. Бакуго в ту же секунд потерял дар речи и то поджимал губы, то приоткрывал, чтобы явно что-то ответить, но единственное, что он сумел произнести, было слабое и поверхностное «что…». — Ты мне нравишься, — уже легче повторил Тодороки и улыбнулся, не скрывая своего освобождения, а затем продолжил более уверенно: — поэтому мне необходимо знать, что я сделал не так? Почему ты не хочешь, чтобы я приближался? Если я чем-то тебя обидел, я должен это исправить или хотя бы понять, почему ты меня ненавидишь? Закончив говорить, Шото подошел ближе и теперь находился на достаточном расстоянии от Кацуки, чтобы заметить лёгкие сокращения мышц под кожей одноклассника, прежде чем тот, наконец, остановил судорожные перебежки алых глаз прямо на нем. И Шото, к своему страху и горечи, увидел, наконец, как раз то, что и предполагал — ярость, разочарование… но в них не было холода, нет, Шото не верил, что его Бакуго вообще способен быть холодным, не было и отчуждённости, зато в блике от света из окна таилось что-то нежное и светлое. За это малое разноволосый был готов смириться и простить все, что бы ни сделал, что бы ни сказал блондин в ответ. — Помнишь, когда мы обсуждали чаи, я сказал, что ты должен сперва попробовать, прежде чем говорить, что они тебе не нравятся… — Я сказал, что пью чаи иногда, черт тебя дери! — на высоких тонах прошипел Кацуки, будто игнорируя все, что было сказано ранее. — Да, точно, — согласился Шото, — Значит, ты уверен, что они тебе не нравятся? — Абсолютно! — И так же ты уверен, что хочешь, чтобы я не приближался к тебе? — … — Ты не можешь ответить, — почти полушепотом произнес Шото, встав еще ближе и заглянув в испуганные глаза парня напротив, — потому что не пробовал. — Что не пробовал, мать твою? — загнанно пробормотал Кацуки. «Боже, как ты мне нравишься» — подумал Шото, прежде чем соскользнуть по алым от смущения щекам, прямому носу и впиться взглядом, а затем и ртом в тонкие, неяркие губы. — Это, — только и сказал Тодороки, с усилием отстранившись. Все его тело стало ватным и непослушным, а губы просто жгло от хоть и столь непродолжительного, но такого желанного прикосновения. В первую долю секунды Бакуго постиг шок и удар как от приступа лихорадки, но вопреки этому он остался в сознании. И оно вырисовывало перед ним образ такого непривычного Тодороки — румяного, напряжённого и немного трусливого. Кацуки мог бы над ним поиздеваться, однако сам был не лучше. — Я нихуя не понял, — проскрипел он одними связками, потому что губы как будто больше не принадлежали ему. — Значит надо повторить, — решительно ответил Шото и шумно выдохнул прямо в полураскрытые от изумления губы Кацуки, прежде чем провести по ним кончиком языка. Его тело напряглось до предела, но он не остановился и робко втягивал, сминал тонкие губы своими, не задаваясь вопросами, почему его до сих пор не отстранили, почему не накричали и не взорвали классную комнату в гневе. Губы Бакуго были такими… такими странными, боже, но такими желанными. Шото поругал бы сам себя за неловкость, не будь он так взволнован и приятно удивлен. Ещё бы, он никогда не целовался, но хотел сейчас безумно, мокро, страстно и глубоко. Шото задевал губы Бакуго своими, отчаянно тёрся и горячо облизывал, пока вдруг его не впустили внутрь. «Он… не против?» — подумал Тодороки с пораженным, рваным и шумным придыханием. Лёгкие не справлялись, сердце уже давно металось и рвалось, грозилось сломать ребра и задавить легкие. А руки нежно обхватывали лицо и шею блондина, и, не замечая сопротивления, притягивали его ближе к себе, чтобы вторгнуться, наконец, в горячую, влажную полость такого желанного рта. От соприкосновения с удивительно мягким, плюшевым язычком Шото не сдержался и разорвал поцелуй, чтобы вздохнуть, а стоило ему вновь прильнуть к губам блондина, как с них сорвался короткий высокий стон. В классе уже не было так тихо, казалось, что и самого класса давно нет, потому что весь мир сейчас сгустился между телом Шото и телом Кацуки, наполнился горячими, восторженными вздохами и трепетом сердец. Кацуки ответил ему. Так нежно ответил, что Шото чуть не потерял сознание, но вскоре стал целовать стремительно, уверенно, так что в душе проснулась надежда, а в теле настоящий огонь желания. «Может я отключился, и это всего лишь сон?» — думал Шото, не веря своему счастью. Однако теплая щека Бакуго, его жестковатые волосы и пульсирующая артерия на податливой шее были слишком натуральными, слишком живыми и кошмарно близкими, доступными, как будто созданными для его рук, чтобы всё это трогать. Или же его руки были созданы так, что получали кипящее удовольствие от прикосновений только к Кацуки. Не важно, как там было на самом деле, но, пользуясь случаем, парень стал судорожно касаться полюбившегося тела, а поцелуй тем временем становился все откровеннее, все глубже и слаще. И никто из них не хотел его разрывать. Шото весь отдал себя исключительно восприятию Бакуго, теплоты, исходящей от всего его существа, поэтому не сразу заметил, как чужие руки потянулись вдоль его поясницы и робко сжались на ней. Сквозь закрытые глаза Шото видел тепло, которое отдавали ему волосы, кожа и дыхание Кацуки, плотным, вязким и будто персиковым светом, осевшим на кончиках пальцев. Он чувствовал вкус Кацуки на губах и языке, снимал его с неба и кромки зубов, улавливал трепет чужой телесности с крылышек носа и мягких ресниц. Он отстранился только затем, чтобы в который раз смущенно шепнуть: — Ты нравишься мне… — и вдруг, услышать в ответ тихое «Ты мне тоже».