Crazy Neverland

— Ты снова не придёшь к ужину, да? — Хонджун поудобнее вталкивает наушник в ухо, нащупывая микрофон. Сонхва улыбается ему по видеосвязи, обнадёживающе обещая приехать, но чуть позже. У Сонхва на том конце экрана сильно уставший вид: сероватые мешки под глазами, опухших от ставшего хроническим недосыпа, синяки на скулах и переносице от тяжёлой и тугой маски-респиратора, клейкие следы от пластыря на лбу, к которому липли влажные от пота волосы. И взгляд безумно грустный и уставший, но настолько пробирающе-ласковый, что даже через бездушный экран мобильного на душе становилось легко. И больно. — Сегодня народу мало, так что постараюсь отпроситься хотя бы к девяти. — Хва-хён, — зовёт Ким, рассматривая явно уставшее лицо любимого. — М? — Пак улыбается — действительно устало, — но виду не подаёт. Не хочет расстраивать, потому что знает, что и сам Хонджун устаёт не меньше него. Тяжело жить с любимым человеком, когда этот любимый человек — медик-анестезиолог и временный фельдшер Скорой помощи, работающий в ночную смену и домой приезжающий только под утро. Его бригада всегда дежурила в соседнем районе — так, казалось бы, близко, но зачастую вызовов было столько, что Сонхва не успевал отправить беспокоящемуся Хонджуну простую улыбчивую скобочку. — Я скучаю. — Я тоже. Мне пора идти. — Хорошо, до встречи, хён. Оба отключаются без прощаний — не любят да и не умеют прощаться ни по видео, ни по простым СМС. Сегодняшний день волнует Кима гораздо сильнее, чем обычно, потому что с улицы Пака перенаправили в ближайшее травматологическое отделение, помогать местным медсёстрам с пациентами. Работа не пыльная, как говорил сам Хва: отвезти пациента на перевязку или на операцию, поставить катетер, взять кровь или поставить капельницу, времени много не занимало, а иногда было даже приятно. Хореографу-Хонджуну этого было не понять: диапазон его понимания сферы медицины ограничивался умением правильно ставить уколы тому же заболевшему однажды Сонхва, но не дальше. Да и сам Сонхва культпросветов ему не устраивал — было некогда да и сил особо не было на что-то кроме очень позднего завтрака или раннего обеда, колыхающегося в районе половины первого и двух часов дня. Остальное время до вечера Пак отсыпался и отдыхал, засыпая порой прямиком на коленях у Хонджуна. Было мило, но до сжимающегося сердца и стиснутых крепко зубов тяжело, особенно от рассказов Хва о самом обычном для медиков дне. — Когда я ещё учился, на последнем курсе у нас проходила практика в травматологии, — рассказывал Сонхва, когда они с Хонджуном только-только начинали жить самостоятельно, но вместе. — Не пыльно: отвезти, перевязать, вынести утку и помочь подмыть на крайний случай. Тяжелее было тогда, когда однажды я вёз на перевязку женщину с ампутированной правой ногой. Она только отходила от наркоза, лежала на каталке, ногу, точнее, её остатки по середину бедра, не видела. И спрашивала у меня: «Почему я не чувствую свою ногу? Почему не могу пошевелить пальцами?». И я не знал, что ответить. Хонджун крепче сжимал холодную и влажноватую ладонь, хоть так показывая, что слушает, слышит и никуда не уходит. Потому что прекрасно знал и чувствовал: Сонхва страшно и плохо до глубокой, разъедающей безысходности в глазах от того, что он ничего, ничего не может сделать, от того, что медицина далеко не всесильна. Страшнее на Сонхва смотреть было только тогда, когда его поставили на первую в его жизни магнитно-резонансную томографию: привезли мальчишку лет шестнадцати, вытолкнутого случайно другом на проезжую часть. Не было на чёрно-белом снимке красивых лабиринтов извилин и ровных борозд, видимых порой даже за очень заметной гематомой. Сонхва часто рассказывал, что идеальное расположение полушарий не нарушалось обычно даже при очень сильном столкновении. У мальчишки всё ещё в ушах были наушники, играла песня какой-то новомодной поп-группы, а на снимке была каша — тот случай, когда они с диагностом и нейрохирургом поняли, что всё, без шансов, что нужно готовиться к худшему. И для Сонхва самым ужасным стало поручение врача: выйти к родителям мальчика, рассказать всё, поскорбеть (возможно) с ними, посочувствовать. — Я тогда почти не смог этого сделать, — сквозь тяжёлый ком в горле признался Пак, вцепившись ледяными пальцами в руку Хонджуна. Ким не видел его лица, чему был невообразимо рад: сложно было представить, насколько оно было страшным, уставшим и сумасшедшим одновременно. — Нас не учили тому, как вести себя в такие моменты, приходилось выкручиваться самим. Привыкать и делать. Готовиться. Но я не был готов к этому. Никто не был. Вечером Хонджун танцевал до упаду, почти буквально. Мысленный поток удавалось прервать только постоянной физической нагрузкой у станка. С гладкой зеркальной поверхности на Кима смотрело нечто с сумасшедшими, но пустыми глазами, Джун испугался сам себя, поспешив включить любимую песню, утонув в выученном недавно танце.

***

Сонхва, как и ожидалось, возвращается домой уже далеко за полночь, когда стрелка часов почти подползает в без пяти минут часу, рассматривает уснувшего с телефоном в руках прямо на полу Хонджуна, и устало улыбается. Затем долго, по профессиональной привычке моет руки по самый локоть, смывая с себя в канализацию запах больницы и лекарств, потную липкость с шеи и грязь с уголков глаз, наскоро выпивает на кухне (ужасно грязной в последнее время) ровно один стакан чуть подогретого молока, и переносит спящего Джуна на незаправленную с утра кровать. Мышцы неприятно ломит от дневного перенапряжения, но Пак улыбается, укладываясь рядом со своим любимым танцором. Ким неловко разворачивается в тёплых объятиях, утыкаясь носом в чужую шею, пропахшую невымываемым запахом больницы и лекарств. И сегодня ночью ему снится длинный белый коридор стационара.