Останься со мной

      Пробуждение демона всерьёз всколыхнуло школу Цанцюн. Но долго удерживать его у себя на пике, несмотря ни на что, у врачевателя не получилось. Мобэй-цзюнь выглядел и чувствовал себя лучше с каждым днём.       По результатам осмотра же ледяной демон был признан практически здоровым, хотя и прежде был, лишь отчего-то не просыпался. Так же стало ясно, что демон всё действительно слышал и осознавал, просто будто не мог ничего сделать при этом.       «Кома? Но какого чёрта?» — подумали тогда сразу двое заклинателей, тут же переглядываясь. И стало понятно, что это ничуть не было задумкой автора, и преданный читатель точно так же не помнил ничего подобного в романе. Но ни одному из них не дали времени в этом разобраться. Обоим личные демоны.       И счастливых двое суток об этих парах можно было судить только по краснеющим адептам с их пиков.       — Цветы живы.       По выражению лица и тону было непонятно, утверждение это, заверение или вопрос. Но Шан Цинхуа привычно понял всё по-своему и принялся отвечать на самый, по его мнению, подходящему варианту:       — Да, это просто чудо, знаешь, я писал… Читал, что это растение очень живучее, но даже не представлял, что после всего оно не только оклемается, но и продержится без пищи всё то время, что меня не будет.       О том, что сомневался, что таковое может и вовсе не настать, заклинатель благоразумно умолчал.       — Я их кормил.       — А, понятно… Что?       «Погодите-ка, он же терпеть не мог Шиянджи, о чём это он? Или он скормил им кого-то, пока меня не было?!»       — Нет, — улыбнулся демон.       — Что «нет»? — опешил заклинатель. — Я что, опять вслух сказал?       — Нет, — так же просто улыбался тот. — Я и по твоим глазам вижу.       — Оу. И как, ты теперь всегда можешь знать мои мысли? — немного смутился, но тут же сориентировался Шан Цинхуа, не зная, то ли радоваться, то ли всё же смущаться ещё больше. Заранее, так сказать. Ибо в присутствии демона мысли слишком часто уходили совсем в неприличном направлении.       — Нет, — с явным сожалением ответил Мобэй-цзюнь.       — Так чем ты их тогда кормил? — решил не углубляться в эту тему Шан Цинхуа, возвращаясь в более безопасную. Наверное.       — Своей энергией и кровью.       — Зачем?       — Им нравится.       — Эм… — на это было трудно найти ответ. Шан Цинхуа и сам так делал, но зачем это было нужно демону? Неужели… — Так ты сделал это из-за меня?       Это был детский вопрос, и детская наивная догадка. Но, как оказалось, ответ был им под стать.       — Ты бы расстроился, если бы они погибли.       Трудно было представить, что чувствовал Шан Цинхуа в этот момент. За всю жизнь (даже за обе) редко кто-то интересовался им самим, и уж точно никому не было дела до вещей, что были ему важны и дороги. Вне зависимости от того, был ли это диплом, на который нечаянно пролили кофе, новая рубашка, которую не сложили, а скомкали, материнская плата, которую взяли просто на проверку, а в итоге наступили и сломали, или любимый удобный стул, который забрали «собрать персики с дерева» и уничтожили напрочь неведомым образом. Все эти и другие мелочи сопровождали его всю жизнь, и он даже привык, что никто не ценит ни его самого, ни его имущество, хоть и было всё равно обидно и даже порой больно.       Шиянджи же были живыми, что отличало их от прочего, чем Шан Цинхуа владел, но даже так его поразила забота о том, чем он дорожил. Ведь Мобэй-цзюнь сам говорил, что это всего лишь цветы. Хищные демонические цветы. Но он знал, что они важны для его возлюбленного. Знал и берёг их. Потому что «ты бы расстроился, если бы они погибли». Сердце сжималось от того, какую заботу и тепло Шан Цинхуа чувствовал сейчас от своего ледяного демона. Он никогда и не смел надеяться, что ему повезёт встретить человека, которому будут небезразличны важные ему мелочи и не только. Опыт его родителей показал, что и супругам нечасто может быть дело друг до друга. И тем более Шан Цинхуа было невозможно представить, что мужчина его мечты будет думать о нём и оберегать даже его цветы, которые сам же не переносил.       — Цинхуа, — широко раскрыв глаза, Мобэй-цзюнь смотрел на льющего слёзы человека. Недолго колеблясь, он крепко прижал его к себе и принялся гладить по спине. Почему-то от этого Шан Цинхуа плакать хотелось только больше. — Прости.       — З-за что?       — Я не знаю. Просто не хочу, чтобы ты плакал.       — Но ты ни в чём не в-виноват.       — Тогда почему ты плачешь?       — Ты… Ты меня любишь.       — Да. Это тебя расстраивает? — вопросительно наклонил голову мужчина, одновременно пытаясь заглянуть в глаза возлюбленному.       — Нет. Я рад. Я так рад… Я никогда раньше так…       Мобэй-цзюнь уже знал быстрый и лёгкий способ успокаивать своего маленького и вечно занятого человека. К сожалению, занятого порой совершенно дурацкими мыслями.       Он ведь его любит? Его это радует? Мобэй чувствовал, что это так, но услышать хотелось тоже. А теперь нужно было дать понять своему человеку, что всё хорошо. В который уже раз.       — Цинхуа…       — Мм? — стоило заклинателю поднять глаза, как его губы тут же накрыли поцелуем. Мобэй-цзюнь никогда не уставал целовать и любить своего любимого. После пробуждения от долгого сна и отсутствия возможности прикоснуться к Шан Цинхуа, он контролировал себя ещё хуже, чем прежде, словно навёрстывая упущенное. Каждый раз, когда он слышал родной голос, чувствовал тепло чужих пальцев и поцелуев на коже, но не мог ни обнять, ни поцеловать в ответ.       Но, кроме прочих радостей, поцелуев и занятий любовью, был ещё один неоспоримый плюс — Шан Цинхуа уже не мог думать о чём-либо другом. Полностью отдаваясь процессу и Мобэй-цзюню, к полному удовлетворению последнего.       — М-Мобэй, — попытался было-таки что-то сказать Шан Цинхуа, когда почувствовал, как его поднимают за бёдра и спокойно и уверенно относят к столу.       — Мгм, — исчерпывающе ответили ему, аккуратно сгружая свою ношу и поцелуями-укусами спускаясь к шее Шан Цинхуа. Тот же даже освободившимся ртом издавал отнюдь не звуки возмущения.       После всего, что они пережили, и после того, как остались вместе, они успели достаточно хорошо изучить друг друга. И достаточно соскучиться, чтобы уже третьи сутки каждый был не в состоянии покинуть другого. Желание постоянно касаться возлюбленного полностью захватывало их. И когда они наконец снова остались наедине, не было смысла сдерживаться.       Целовать гладкую кожу Шан Цинхуа, гладить его спину, плечи и бедра, кусать, сжимать и ловить ртом стоны удовольствия — уже одно это возбуждало Мобэй-цзюня до крайности. Но он старался не спешить, медленно развязывая пояс и снимая внешнее ханьфу заклинателя, лишь ослабляя своё. Познав искусство прелюдии, он понял, что можно часами изводить своего человека, доводя до предоргазменного состояния, самому в это время изнывая от жажды, но взамен ощущения будут только красочнее. Но так долго сегодня он точно не выдержит.       Штаны лорда Аньдин уже покоились на полу, а раскрытое, но так и не снятое нижнее ханьфу зазывно распахнулось, не говоря уже о провокационном затуманенном взгляде. Подавив первое желание ворваться в Шан Цинхуа прямо так, Мобэй-цзюнь сглотнул и вновь прильнул к шее, плавно спускаясь ниже, оставляя за собой синяки и укусы, где слабее, а где сильнее. Стоны Шан Цинхуа делали положение в штанах ледяного демона всё тяжелее и отчаяннее. Так что, прикусив зубами сосок того, Мобэй-цзюнь с удовольствием выслушал стон и следом тихое шипение. Он наконец вытащил флакон с маслом из одежды.       Шан Цинхуа вздрогнул, когда нечто вязкое и прохладное потекло по его промежности, и ещё раз, когда Мобэй-цзюнь хриплым голосом выдал:       — Подготовь себя для меня.       Не говоря ни слова, и без того заведённый Фэйцзи тут же его послушался, заводя руку между ног, сдвинул пальцы и покружил кончиками вдоль краёв входа. Но Мобэй-цзюнь не дал этого сделать.       — Я хочу видеть.       — Н-но…       — Дай мне увидеть, Цинхуа.       Может, если бы тон его голоса был больше похож на приказ, а взгляд выражал меньше желания, тот бы испугался или стушевался, но под таким взглядом спорить или смущаться казалось даже кощунством. Но и просто раскрыться полностью и растягивать себя было слишком бесстыдно для Шан Цинхуа. Он закусил губу, а пальцы так и застыли, слегка подрагивая у самого отверстия. Демон же подвинулся ближе, фиксируя ноги в разведенном состоянии, и слишком жарко для ледяного демона прошептал на ухо:       — Продолжай. Я долго не выдержу.       «…ять! Ещё сексуальнее не мог сказать?! Я чуть не кончил от одного голоса!» — судорожно подумал человек.       Кое-как совладав с головокружением и дрожью возбуждения, Шан Цинхуа отвернулся и, стараясь не смотреть, как пристально за его действиями наблюдают (но слишком хорошо ощущая этот взгляд), принялся проталкивать пальцы в себя. Привыкнув к одному, он сразу же добавлял второй, стараясь делать это как можно осторожнее, чтобы не задевать простату слишком часто и не кончить быстрее, чем того хотелось. А хотелось не пальцев внутри. Далеко не пальцев.       — Ааах!       Человек ещё сдерживал стоны, позволяя себе только тихо и часто дышать, но когда Мобэй-цзюнь потерся своим достоинством о его, а затем взял оба члена в руки и принялся водить рукой вверх-вниз, то сдерживать себя стало невозможно. Шан Цинхуа уже и не помнил, сколько в нём там пальцев, удовольствие накатывало волнами, всё ближе и ярче и…       — Мобэй! — выпалил он, выплескиваясь себе на живот. Зарычав, демон так же кончил на влажный и плоский живот Шан Цинхуа, но, едва тот расслабился и чуть не отключился, вытаскивая пальцы из всё ещё конвульсивно сжимающегося входа, как Мобэй-цзюнь тут же загнал туда свой нефритовый стержень, вновь выбивая крик из человека. Он почти сразу начинал двигаться.       Шан Цинхуа удерживался руками за его сильную шею и плечи, стонал и извивался, то пытаясь сам насаживаться, то наоборот. Мобэй-цзюнь же, не уменьшая амплитуду и темп движений, продолжал рычать и кусать Шан Цинхуа, выпуская свою суть наружу и освобождая свои животные желания пометить и присвоить себе то, что ему так нужно.       Полностью эрегированный член Мобэй-цзюня то полностью заполнял собой всё нутро Шан Цинхуа, то полностью его покидал, быстро, мощно, и всё чаще издавая этот смущающий звук шлепков плоти о плоть. Легкая боль (после вчерашней ночи, которую они наконец смогли провести на пике Аньдин, покинув пик врачевателей, и, соответственно так и не уснули) только оттеняла удовольствие.       Демон, подтверждая выносливость своей расы, ни разу не замедлился и не сбился, интенсивно и яростно вбиваясь в тело под собой. По связи чувствовались волны наслаждения, что ещё больше разжигало удовольствие. Мобэй-цзюнь сменил третью позу, когда Цинхуа уже был готов снова выплеснуться в оргазме, только громко крича и тихо повторяя: «Да, да, ещё, ещё немного».       Когда наконец и Мобэй-цзюнь излился в жаркую и пульсирующую глубину, Цинхуа уже отходил от второго оргазма.       Демон молча поцеловал Шан Цинхуа, так же молча взял его расслабленное тело и унёс на постель.       — Продолжим? — с готовностью заглянул он ему в глаза.       — М-Мобэй? — почти с испугом пискнул тот.       — Или ты против?       — Н-нет, но…       И они продолжили. Адептам пика Аньдин в ту ночь опять не удалось выспаться. Ну, разве что тем, что знали заклинание крепкого сна или предусмотрительно одолжили нужные травы для чая у лорда Му.       Перед самым сном ледяной демон смотрел на своего уставшего человека, своё сердце, свой свет и не мог поверить, что Шан Цинхуа снова с ним, снова его. Его любимый, единственный для него, единственный нужный и желанный. Мобэй-цзюнь аккуратно укрыл их и, нежно поцеловав своё счастье в висок, крепко обнял Шан Цинхуа во сне.       Заклинатель ещё почувствовал этот поцелуй и устало улыбнулся в объятьях любимого, чувствуя самое большое счастье в мире — быть любимым тем, кого любишь.

***

      Утро.       Утро всегда даётся нам тяжело. Особенно рабочее. Особенно когда тебя будит громкий и настойчивый стук в дверь, к которому добавляются чужие крики и, венец, чёткое и такое же громкое:       — Учитель Шан! Учитель Шан, пожалуйста, выходите скорее!       — Да что у вас там вообще стряслось?! — сонно и раздражённо бурчал лорд Аньдин.       Мобэй-цзюнь уже не спал, но крики едва не в самое ухо по утрам уже не казались ему чем-то ужасным. Главное, чтобы тем, кто кричит и стонет рядом, был именно Шан Цинхуа. Но сейчас ледяной демон тоже был отчего-то взволнован. Что, впрочем, не помешало ему открыто наблюдать и любоваться результатом деятельности своих рук и губ на всех открытых участках тела Шан Цинхуа. И каждый его вздох, и бурчание мёдом разливались в душе. По связи Мобэй-цзюнь чувствовал довольство своего сердца, а значит, приятно и хорошо было действительно обоим. Если же Шан Цинхуа будет действительно больно, он возьмёт трав и мазей у их лекаря и проведёт ещё одну ночь, с удовольствием помогая избавиться человеку от следов и боли в теле. Старательно потом нарабатывая новую.       Жалуясь на (приятную, но он не признается) усталость в теле, Шан Цинхуа кое-как встал с кровати вместе с Мобэй-цзюнем. И стоило им только открыть дверь, как тут же сразу несколько адептов налетели на них, пытаясь перекричать друг друга.       — Так, пусть кто-то один скажет, что произошло? — Шан Цинхуа не сомневался, что очередная «катастрофа» просто-напросто какая-то драка или накладка с документами. Но всё оказалось хуже. Гораздо хуже.       — На нас напали! Пики Байчжань, Цинцзин и Сяньшу уже сражаются вместе со своими лордами, но всё плохо. Школа рушится, пик врачевателей уже переполнен, адепты не справляются, а лорды ещё не до конца оправились… — продолжала панически перечислять бедствия Чун Ли. Шан Лин её периодически дополнял, но у Шан Цинхуа всё равно складывалось впечатление, что он просто не до конца проснулся и плохо осознаёт себя и всё происходящее.       — И кто это сделал? — ошарашено спросил лорд Аньдин, всё ещё туго соображая после тяжелой, сладкой и практически бессонной ночи.       — Ледяной демон, Лингуан-цзюнь!       Шан Цинхуа тут же похолодел, окончательно избавляясь от остатков сонливости. Потому что он точно знал, что это не мог быть Лингуан-цзюнь. Он бы не справился с половиной школы играючи. Незаметно пробраться — возможно. А вот в открытую напасть и учинить такой переполох — нет. Не в его характере и не в его силах. А значит, Демон Замка жив. И он явился сюда. Но зачем? Что ему нужно? Или кто?..       Впрочем, ни придумать ответ, ни спросить вслух он не успел.       — Ну-ну, мальчишка-демон и его человек? Давно не виделись.