Дневник Лорана

Все прошло так, как и я рассчитывал. Никез на меня обиделся, а Дамианос, наверно, до сих пор переваривает ту информацию, которую я ему выдал. Порою мне казалось, что я слышу скрип его мозгов. Да, политикой заниматься — это вам не кулаками на арене махать. Я устроил торжественный выход себя с Дамианосом на поводке и произвел фурор среди придворных. Говорят, императрица Васка держит у своего трона на привязи двух леопардов. Я чувствовал себя васкской императрицей. Перед выходом я проинструктировал его так подробно, что понял бы даже акилосский варвар. Я сказал ему, что торговаться со всякими акилоссцами — ниже моего достоинства. А что рабов я отдаю Торвельду — это лично мои торговые дела с Патрасом и он тут не при чем. Он мой питомец, и, значит, может кусаться сколько хочет, только к дяде пусть не подлизывается и ничего лишнего ему не сообщает. А лучше вообще с ним дела не иметь. Ни с ним, ни с Никезом. Я не сказал прямо, кто хозяин Никеза, но сделал такой жирный намек, что его понял бы даже тупой питомец. А вот Дамианос не понял. Как он вообще собирался государством править? С такими-то мозгами? Хотя я не уверен, что у его братца дела обстоят лучше. У их общей любовницы, судя по тому, что я о ней слышал, и то мозгов больше. Всегда говорил, что блондины, может, и выглядят хрупкими и беспомощными, но соображают хорошо. Дамианос свою роль укрощенного хищника исполнил великолепно. Злобно посматривал на придворных, шлепал по руке осмелившихся подойти слишком близко и только что не рычал. Да, законный король Акилоса на поводке — это вам не какой-нибудь там леопард! Жаль, никто, кроме дяди, не в курсе, кто такой Дамианос. Но это не мешает мне гордиться собой. Торвельда я еще днем спросил, как будто невзначай, не встречал ли он принца Дамианоса. Не встречал. И хорошо, потому что он ни дядиных, ни моих интриг не поймет. Он и так очень удивленно посмотрел на меня, когда я подошел к нему с Дамианосом на поводке. Я уже упоминал, что Кастор подарил мне подарочек в виде некоего акилоссца. Я не сказал — раба, потому что на дворцового раба Дамианос не похож. На нашего питомца тоже, но вкусы бывают разные. Может, мне нравятся мужчины покрепче. Вон, леди Ванн держит при себе васкскую девицу ростом почти с Дамианоса. Мы вышли на балкон подышать свежим воздухом. Торвельд смотрел на меня восторженно, Дамианос — злобно, а я принялся расспрашивать о положении дел в Акилосе. Кое-что Дамианос уже знает, но пусть услышит из первых уст, от того, кто только что из его распрекрасного Иоса. Торвельд, разумеется, не почуял никакого подвоха и стал все честно рассказывать. Верит ли он в слухи, что смерть Дамианоса не случайна? Да как это может быть, ведь Кастор так искренне скорбит по погибшему брату! Вот зачем мне нужен такой честный и доверчивый Торвельд? Нет, от кого-нибудь честного я бы не отказался, но пусть он будет не на двадцать лет меня старше. А с другой стороны — хорошо, что Торвельд слушает меня, а не дядю. Дядя бы ему мозги запудрил в два счета. Когда дядя вызвал меня на разговор, я было подумал, что дядя обратил внимание на то, как Торвельд за мной ухаживает, и хочет это дело пресечь. Я пошел к нему с Торвельдом рядом и Дамианосом на поводке. И после всех приветствий Торвельд отошел, а вот Дамианоса я не отпустил. Вот зачем я его не отпустил? Дядю он не напугает, дядя-то знает, кто он такой и чего он на самом деле стоит. Ой, боюсь, в глазах дяди, как заложник, он ничего не стоит. Есть у меня подозрения. Но с ручным леопардом на поводке сподручнее с врагами разговаривать. Даже если этот враг твой родственник и притворяется твоим другом. Доверять Дамианосу я все равно не стал. И не стану. Но пока Торвельд не забрал рабов, Дамианосу лучше вести себя спокойно. И он это прекрасно понимает. В предложенную им покорность я не верю. Принц Дамианос и покорность — это понятия из разных языков. Но принц Дамианос и ответственность — это уже сочетаемые понятия. Он считает себя ответственным за своих людей. Он знает, в чьих руках их судьба. Значит, будет делать то, чего я от него хочу. Например, изображать ручного леопарда. Дядя как будто не заметил, что Дамианос со мной. Сделал мне выговор, как обычно. Дескать, зачем я приперся, когда меня никогда государственные дела не интересовали. Ну, дядя, если ты меня всерьез не воспринимаешь, не воспринимай дальше. Может, я развлекаться пришел? — Не дразнил бы ты дядю, — заметил Дамианос, когда мы отошли. — Заткнись, — парировал я. Надо же, он еще и советы мне будет давать! С дядей я пререкался, пререкаюсь и пререкаться буду, мне это помогает не чувствовать свою зависимость от него! На пиру я устроился между Торвельдом и Дамианосом, а рядом с Дамианосом устроил Никеза. Наблюдая вполглаза их препирательства, я все больше убеждался в том, что Никез действительно ревнует. Иначе с чего ему цепляться к Дамианосу? Начал с того, что ткнул его вилкой в ногу, а потом, поймав мой злобный взгляд, стал проходиться сначала на его счет, а потом на мой. В дополнение еще и поспорил со мной, что у меня ничего не получится. На серьгу. Зачем мне его серьга, не знаю. Разве что продать, когда я окончательно обеднею. Когда я окончательно обеднею, надо будет взять Дамианоса, отвезти его в Васк и брать с женщин почасовую оплату за право им пользоваться. Они любят сильных мужчин, которые могут дать им сильных детей. Никез сам толком не понимал моих планов, и я, чтобы его подразнить, заговорил с Торвельдом об акилосских рабах. Дамианос тут же очень смешно рассердился — ну как же, я просил держать этот вопрос втайне от дяди, а сам выбалтываю чьему-то питомцу! Да, выбалтываю. Никез потом перескажет все дяде, а я посмотрю на его реакцию. Дядя все равно не сможет не отдать Торвельду рабов, ведь это значит спровоцировать международный скандал. Я ничего не стал объяснять Дамианосу. Попререкался с ним в том же тоне, что и с Никезом, а затем погладил его пальцами по лицу и протянул конфетку. Придворные опешили. Еще бы! За мной раньше ничего подобного не наблюдалось, тем более — с акилоссцем. Видели бы они выражение его лица, когда он брал у меня конфетку! Ну как пить дать — хищник! И загрыз бы, но цепь не дает. В данном случае цепь была словесная, но держала крепче железной. Торвельд про цепь не знал, и был весьма удивлен. Даже спросил, не опасен ли Дамианос. Еще как опасен! Но я уже умею с ним обращаться. Когда пир закончился, а увеселения еще не начались, все разбрелись кто куда. Дамианос пошел искать Никеза, чтобы не дать ему настучать дяде (ну-ну, остановить Никеза, если он что-то задумал, не под силу даже мне, к тому же он не к дяде побежит в первую очередь, а к Анселю), а мы с Торвельдом снова отправились на балкон. Торвельд стал расспрашивать меня о Дамианосе. Неужели ревнует? Да кто же к питомцам-то ревнует! Или беспокоится за меня? Все знают — принц Лоран акилосцев не любит, а тут вдруг завел себе здоровенного акилосца, водит на поводке, пугая окружающих, и кормит сладостями с руки. — Я бы не сказал, что он мне сильно нужен, — признался я, глядя в сторону сада, — но если король Акилоса сделал мне подарок, невежливо отказываться. Регент заключил с ним союз, я не могу ему возражать. Слово «пока» произнесено не было, но чувствовалось. И относилось оно не только к союзу с Акилосом. Я свою политику по отношению к Акилосу еще не придумал. Мне бы дожить до двадцати одного года целым, невредимым и в здравом рассудке. За последнее я опасаюсь больше всего. И Дамианос как раз тот фактор, что может свести меня с ума... но не объяснять же Торвельду всю историю и предысторию! Раскрывать ему личность Дамианоса точно не стоит. Во-первых, Патрас давний союзник Акилоса. Во-вторых, Торвельд слишком честный и благородный, чтобы безболезненно проглотить эту новость. Он закатит международный скандал прямо на пиру, и прощай моя репутация. Торвельда-то дядя не тронет, а вот обвинить во всем меня — первое дело! Мы поговорили об Акилосе, о нашем с ним союзе (точнее, о дядином союзе), потом Торвельд стал рассказывать о своем посещении Иоса, о том, как там красиво, и что я бы эту красоту оценил. Ну, красоту, может, и оценил бы, а вот акилосских правителей — вряд ли. Если Кастор пошел на поводу у моего дяди, считая, что тот поможет ему завоевать и удержать трон, не преследуя при этом никаких своих интересов, то мозгов у него не больше, чем у Дамианоса. Говорить с Торвельдом было легко и приятно, если бы только он не смотрел на меня с таким вожделением. Но, как воспитанный принц, он старался вести себя в рамках приличия. Я думал о том, что скоро пристрою к нему симпатичного блондина, и пусть Торвельд с вожделением смотрит на него. А с ним я готов к отношениям дружеским, политическим, военным... в общем, любым, кроме любовных. Но Торвельд так не думал. Сочтя обстановку достаточно романтической, он сделал попытку объясниться. Хорошо, хоть приставать сразу не начал. Я старался держаться невозмутимо и думал об Эразмусе и почему-то о Дамианосе. Вот так подумаешь о Дамианосе — и он тут же появится! Не знаю, как я его почувствовал, еще до того, как он вышел на балкон. По краешку тени? Или он не умеет двигаться тихо? Но я его почувствовал, а Торвельд — нет. Он продолжал осторожно ко мне подкатывать, спрашивая, легко ли меня отвлечь. Это смотря на что. Или на кого. Я мог сослаться на то, что услышал посторонний звук, и отойти к Дамианосу, но подождал, пока он сам не объявил о себе. Пусть послушает. Пусть поревнует, ему полезно. Дамианос все-таки не выдержал, громко зашаркал ногами, вошел на балкон и заявил, что меня зовет дядя. Дядя тоже ревнует, интересно? — А ты не торопился, — шепнул я Дамианосу, проходя мимо него. Он так и остался стоять с ошарашенным видом, а я пошел к дяде, недоумевая, что ему от меня надо. Разумеется, дядя недоволен моим общением с Торвельдом. Больно много я с ним разговариваю. И прошлой ночью на пиру, и вчера днем, и сегодня... Не хочу ли я сорвать торговые договоры и не хочу ли я настроить Патрас против Акилоса? Вариант, что Торвельд пытался за мной ухаживать, дяде и в голову не пришел. Когда дядя закончил меня ругать и посмотрел на меня, ожидая оправданий, я спросил: — Дядя, о чем вы говорили с моим рабом? Спросил я наугад. То, что Дамианос передал мне слова дяди, совсем не означало, что тот лично с ним говорил. Мог и слугу попросить, а слуга побоялся обратиться ко мне напрямую, а попросил Дамианоса. Но дядя не стал отрицать, только посмотрел на меня укоризненно: — Почему тебя так это волнует? Я состроил обиженное выражение лица (то, что так хорошо получается у Никеза, но научил его именно я) и протянул: — Это мой раб, вы пытаетесь его у меня переманить? — Ты не выказывал к нему такой привязанности, — заметил дядя. — Я с ним помирился, как вы сами мне велели. — Но, тем не менее, вы с ним не спите. То есть дядя интересовался у Дамианоса, спим мы с ним или нет? Замечательно. — Мы с ним обсуждаем военные вопросы, — ляпнул я. — Битву при Марласе, например. Рассматриваем альтернативные варианты... Вот зачем я это сказал? Дамианоса, что ли, предупредить, если дядя будет его расспрашивать об альтернативных вариантах... Дамианос, наивный акилосский юноша, до сих пор не в курсе, узнал его тут хоть кто-нибудь или нет. Ну уж то, что регент его узнал, более того — регент все сам и спланировал, мог бы догадаться? Нет, он совсем недогадливый. Чей питомец Никез — и то не догадался. — Совершеннолетие скоро, а до сих пор глупостями занимаешься, — проворчал дядя, повернулся и отправился на свое место. Я тоже вернулся на свое место между Торвельдом и Дамианосом. Было очень сложно сидеть между ними и хранить серьезный вид. Торвельд стал откровенно за мной ухаживать, осыпая комплиментами и угощая сладостями, а Дамианос изображал блюстителя нравственности, косо на нас с ним поглядывая. Меня это устраивало. На Анселя, вошедшего в зал с двумя шестами, Дамианос посмотрел очень подозрительным взглядом, видимо, ожидая, что эти шесты Ансель кому-нибудь куда-нибудь засунет. Но вместо этого Ансель начал своей знаменитый огненный танец, и даже Дамианос не смог сдержать восхищения. А потом в зал выволокли Эразмуса. Как я и ожидал. Чего я не ожидал — это того, что Торвельд, увидев Эразмуса в панической атаке, сразу начнет от рабов отказываться. Дескать, какой же это дворцовый раб, если он даже ровно стоять не умеет! Но Дамианос тут же вступился за Эразмуса и, несмотря на подколки Никеза, Торвельд велел потушить огонь и подозвал Эразмуса поближе. В моем присутствии тот успокоился и смог вполне вразумительно поговорить с Торвельдом на патрасском. Я смотрел на этих двоих и чувствовал, как с плеч сваливается не то, что гора — целый горный хребет. Все, как я и предсказывал. Эразмус хотел доброго хозяина, который оценит его по достоинству, а Торвельд хотел красивого блондина, о котором можно заботиться и который будет доставлять ему удовольствие. Они нашли друг друга. А я хотел союзника и, похоже, в этом отношении мы с Торвельдом тоже нашли друг друга. Недоволен был один Никез. — Вы все подстроили! Вы меня обманули! Я только пожал плечами. — Я тебе не обманывал. Ты сам нарвался. — В следующий раз не нарвусь! Он скорчил обиженную гримаску и удалился. Ну, хоть уверен в том, что будет следующий раз, то есть прекращать наше общение не намерен. Переговоры прошли успешно, за исключением того, что дядя неожиданно проявил интерес к Анселю. Попросил его налить вина, посадил рядом с собой и даже погладил по щеке. Для тех, кто не в курсе дядиных вкусов, явление обычное, но не для меня. У меня внутри все похолодело. Неужели Ансель все-таки шпионит на дядю? Нет, если бы он шпионил, дядя бы не стал проявлять к нему внимание публично. Это спектакль для патрасцев. Но дядя с ним о чем-то говорит, наверняка пытается выведать какие-то секреты — Беренжера и мои. Что скажет ему Ансель? Знает ли Ансель, что стать дядиным любимцем ему не светит? Для Дамианоса внимание дяди к Анселю тоже было обычным делом. Раз от раза убеждаюсь в том, что с наблюдательностью у Дамианоса плохо. Да с чем у него вообще хорошо? Разве что с умением драться. Возможно, в постели он тоже хорош, но я не проверял и не собираюсь. Я решил, что нельзя так долго держать Дамианоса в неведении. — Ты все не можешь догадаться, чей питомец Никез? Дамианос растерянно захлопал глазами. На этот раз его ненаблюдательность пошла мне на пользу — боюсь, по моему лицу можно было читать, как в открытой книге. Хорошо, Торвельд уже ушел вместе с Эразмусом. — Ансель уже не в том возрасте, чтобы заинтересовать моего дядю. Вот тут Дамианос отступил на шаг и посмотрел на меня сумасшедшими глазами. — Челюсть подбери, — посоветовал я. — А то наступит какой-нибудь стражник кованым сапогом. Он все еще стоял, беззвучно разевая рот, как рыба. Потом все-таки опомнился, но слов все еще не находил. — Пойдем отсюда, — я подобрал валяющийся на полу поводок и легонько его потянул. — У тебя утром встреча с Торвельдом по поводу обращения с акилосскими рабами. Ты ведь знаешь, как с ними правильно обращаться? Он молча кивнул. Так и не произнес ни слова, пока я не сдал его с рук на руки Йорду. Мне очень хотелось смеяться, но не хотелось уронить своего достоинства. — Спокойной ночи, — мягко произнес я и удалился. С завтрашнего дня я продолжу его ненавидеть. Точнее, уже сегодняшнего. А сейчас я тоже пошел спать, потому что предстоит большая охота и надо не упасть в грязь лицом перед Торвельдом.