Обещана Адом

Земли некогда священного Эльдора были покорены и разорены. Четыре короля были скинуты, когда-то процветающие царства пылали в огне. Разрушались замки, сгорали деревенские дома. Пылали поминальные костры для сотни воинов, а с ними сжигались мужья и жены, юноши и дети. Трупов было не счесть. Горечь зловонного дыма несколько дней отравляла воздух, распространялась в душе язвенным ядом. Такова цена победы. Победы ли? Казалось, вот оно, то чего желал больше всего. То, чего желал твой отец, дед, прадед. Весь Эльдор в руках семьи Аббадор. Но не было в победе радости, счастья, не было ощущения триумфа. То тут, то там бунты, восстания, покушения, когда-то мирная земля забурлила от гнева. А он устал. Ушел азарт войны, ушло ощущение победы, стоило только надеть корону Властелина, как тут же накатила непреодолимая усталость. Близилась старость, и, когда он оглянулся, чтобы увидеть свои труды, печаль взвалилась на чело девятым валом, придавила и обездвижила. Тяжкие мысли заволокли когда-то ясный взгляд Митроса. Перед кем тут хвалиться победой, если деда и отца уж давно нет в живых. Кому нужна эта власть, если ее некому передать. Труд всей его жизни, кровь, пот и скупые слезы. Впустую. Решения не было. В голове, словно навьюченная под самую завязку телега, угодила колесом в глубокую канаву, и упрямый ишак не мог сдвинуться ни туда, ни сюда. Великий род царей, семья Аббадор вырождалась. Никто уже не мог помочь. Несгибаемый принцип брать в жены только родственников, и не всегда дальних, сыграл злую шутку. Ни одному принцу, воссевшему на трон, не позволялось взять в спутницы незнакомку, чужую кровь. Никто не осмелился разбавлять грязной примесью их великий род. Это повело за собой последствия. С каждым поколением дети рождались все реже, а если и рождались, то немощными калеками. Сам Митрос родился уродом: искривленный позвоночник, семь пальцев на правой руке, хромой, врожденные болезни, досаждающие с каждым годом все больше. Только зверские тренировки, изнуряющие испытания и война заматерела его тело, закалила битвой не на жизнь, а на смерть. А его годовалый сын, которого он так ждал и которого его жена с таким трудом родила, уже не сможет исправить свое тело. У рода больше нет будущего. Лучшие целители Майденхарда, города великих изобретателей и ученых, кроме существующих болезней, передающихся из поколения в поколение, выставили диагноз — врожденное бесплодие. Маленькое искалеченное тельце его Симуса не сможет подарить жизнь, продлить род. Даже если в жены взять девицу из другой семьи, это уже ничего не исправит. Тревожные мысли изо дня в день преследовали нахмурившегося Владыку. Солнечный день был отвратительно прекрасным. Величественный король, наконец, мог забыть о тяжелой боевой одежде, но как же было непривычно. Вместо тяжести шлема с кистями, его косматую темноволосую голову украшала златая корона. Мощную грудь покрывала не кольчуга, а шелковая камиза, поверх которой златилась вышитая у ворота огнями-языками котта. Грубый ремень, туго затянутый на кривом, но сильном стане, украшенный металлическими бряшками. Кроваво-красный корзло, застегнутый на плече золотой брошкой, отныне прикрывал спину, а не тяжелый походный плащ. Мягкие шелковые штаны-шальвары, широкие, удобные, не сковывающие движение, почти прикрывались коттой. Невероятно удобные чеботы, вычиненные из шкуры ягненка. Митрос не мог отказаться от всех благ, которые дарил вырванный зубами мир. Даже простейшее удобство для ярого воина казалось неким чудом. Король вглядывался вдаль сквозь стрельчатые витражи, построенные от самого пола, взвивающиеся радугами к самому потолку, пускающие в тронную залу разноцветные солнечные зайчики. Воренхард гудел, в нем творилась жизнь. На отдаленных от замка чистых улицах, подобно муравьям, сновали яркие пятна женщин, скучные черные точки мужчин. Центральная площадь была заполненная торгашами на всякую потребу. Между многочисленными лавчонками уверенной поступью расхаживали вернувшиеся воины, их жены и дети. Уже как неделю город был открыт для путешественников, которые смогли пройти контроль меток. Теперь у каждого законопослушного гражданина от двадцати лет должны были значиться выжженные метки на руке от запястья и выше. Рунами указывалось семейное положение, место проживания, способ заработка, преступления, если таковы были, отбытые наказания, а также проверка на магические возможности, которые теперь были строжайше запрещены. Все колдуны и ведьмы, которые не гнушались применять свою силу, были почти полностью истреблены. Единицам удалось скрыться под шумок войны, затеряться в толпе, а позже найти самые уединенные местечки в Эльдоре. Митросу было недосуг их вылавливать, словно блох из собачьей шерсти. Но, тем не менее, метки невозможно было подделать. Даже магией. И пять городов теперь закрыты каждому, наделенному мистической силой. Митрос устало оглядел пустынную тронную залу. Здесь он по расписанию должен был отбыть еще час, после чего смог бы уединиться и прилечь. Промерзшие кости под зверскими холодами все сильнее ломило. Спина стреляла то и дело всполохами. Он уже не мог ни сидеть на троне, ни ходить, или не хотел. Одна радость у него все же была, маленькая утеха, которую он себе позволил. Во время странствий и битв он спас медвежонка, выходил его, как ребенка, как последнюю отдушину. Между лужами крови и человеческими ошметками этот комок тепла был для него единственной радостью. Медведь подрос, носил гордое имя Вельмонд, ел все подряд, не перебирая угощеньями. Он вольготно уходил из замка в лес и приходил через тайный ход, когда ему хотелось. Сейчас Вельмонд славно разлегся у подножья его трона на бархатном черном ковре. Смачно похрапывая, медведь выглядел вполне довольным жизнью. В отличие от своего хозяина. — К его Величеству Владыке Эльдора Миртосу, — мужчина тяжело вздохнул, обращая взгляд к глашатаю, — ведьма с Туманных болот. Прикажите казнить? — юноша наклонил низко голову, не смея поднять глаза от своих туфель. — И каким образом она оказалась в городе? В замке? — скучно поинтересовался Митрос, но семипальцевая рука воина сама сжала холодную рукоять меча, висящего на поясе в ножнах, неотрывного его спутника. — Мы не ведаем, мой Повелитель. — Чего ведьма хочет? — Поведать о заговоре. Митрос приподнял черную бровь с едва заметной проседью. Обычно это как раз ведьмы с колдунами эти заговоры и создают. — Впустить. — Интерес победил его. Несколько мгновений Митрос ждал, пока на черные плиты, выстеленные тонкой дорожкой до середины залы, ступит старая карга. Но и не слишком он удивился, когда вместо грязных корявых лап, в глаза бросились аккуратные серо-зеленые ступни. Тяжелое бесцветное платье обтянуло тонкую высокую фигуру, от которой, то тут, то там отходили темные тени. Словно дым от никак не загорающейся, коптящей свечи. В одной руке ведьма держала магический посох, другой кокетливо поддела юбку, открывая тонкие щиколотки, по которым мушками запорхали яркие искры. Насмешливый реверанс не впечатлил Митроса, он смотрел на ее потуги снисходительно. Ведьма, ничтожество, как бы ни баловалась и ни кичилась, будет повержена его мечом рано или поздно. — Мой… — голос с придыханием высокий, пронзающий до самых косточек, — Владыка, — смешок был никак не веселым. Митрос позволил себе встретиться с белыми белками глаз. Словно холодные колодцы, они утягивали, вызывали дискомфорт на душевном уровне. Лица было почти не видно за легкой дымчатой вуалью, покрывающей голову колдуньи. Митрос бы не мог с точностью сказать, была ли то вуаль или же призрачные волосы, ниспадающие до самых пят, кое-где волочащиеся по полу. Тихо постукивая посохом, ведьма подходила ближе. Митрос не сводил взора с врага, готовый в любой момент вступить в бой, срубить проклятую голову с костлявых оголенных плеч. Видно, она что-то все же почувствовала или наглость ее исчерпалась, так как колдунья замерла в нескольких метрах от трона, где кончалась черная дорожка, уже не притворяясь подданной его Величества и даже не пытаясь придерживаться видимого пиетета. — Имя мне Ламия, пришла поведать, что дни твои с-сочтены. Великие дела творятс-са в Эльдоре. Великие и непос-стижимо ужас-сные. — Едва уловимое шипение в ее высоком голосе резало слух и заставляло волоски шевелиться на затылке. Как же Митрос ненавидел этих тварей. Мужчина пренебрежительно хмыкнул и неспешно похромал к трону. Обошел лениво дремлющего медведя, который никак не реагировал на происходящее. Хрустнув костями, король гордо воссел, выпрямляя, насколько мог позволить, ноющую спину и вольготно растягивая руки на позолоченных подлокотниках резного стула. — Великие дела закончились, Ламия. Твой род истреблен, вас остались единицы. И, поверь, ненадолго. — Думаешь, мне ес-сть дело до других колдунов? — Ламия неуловимым движением махнула когтистой рукой, больше похожей на куриную лапу, и тут же, не оборачиваясь, присела на сотканный из тумана такой же трон, как и у самого Митроса, словно заявляя свое равенство. Владыку лишь развеселило мнимое бахвальство в паре с фокусами. Звякнул металл, он вынул меч и оперся на него щетинистым подбородком, напоминая, кто здесь хозяин. Но колдунья не шевельнулась, смотрела своими белыми провалами куда-то мимо него. — Плевала я на мелкие дряз-ссс-ги, — бесхитростно пожала костлявое плечо, скидывая несколько призрачных грязных прядей волос. — Вес-сь Эльдор в опас-сности, грядет буря, великое зло с-сотрет твои прекрас-сные земли в порошок и погубит все живое. — О чем ты ведаешь, ведьма? — Митрос ни на йоту не поверил лживой твари. Она что-то затевает, не иначе. — Темные горы… — с придыханием, с легким благоговением, ведьма заискивающе наклонилась вперед к остолбеневшему царю. Темные горы, неприступные и далекие, мертвые земли. Там не было никакой жизни, лишь зло обитало в острых пиках вершин. А в самой глуби, куда не ступит ни одна живая душа, Митрос слышал в древних, почти позабытых легендах, был храм. Храм, в котором избранные вечные жрецы охраняли само зло. Никто не помнил уже, охраняли ли они земли от зла или Ад от посторонних. Но сила, окружающая ореолом Темные горы, манила лихом, легендами и загадкой. Митрос покорил четыре королевства, но ему и в мыслях бы даже не пришло пойти в Темные горы. Он был храбр, но не безрассуден, не глуп соваться туда, где ждало не только удовлетворенное любопытство, но и смерть. — Монахи кровавой месс-с-сой приз-с-овут существо в мир, где ему не мес-сто. Мне было ведение: двенадц-с-ать дев отданных на растерз-с-ание с-зверю понес-с-ут детей, с-сильных воинов, в умах которых будет бурлить лишь кровное с-соперничес-ство, жажда убивать, быть первым и неповторимым, с-стать по-с-следним, единс-ственным, кто выживет на С-смертельной арене, месс-сто которой с-займет Эльдор. В их дряс-згах будут выре-с-заться города, пока не ос-станется никого. И все из-за нее, ради прекрас-сной. Дитя тринадц-с-атой. Жена демона родит деву, с-спос-собную зас-селить этот мир адс-скими потомками. Тогда весь Эльдор нис-звергнут в Ад. А каждая погубленная душа будет обречена с-служить двору Великого Герцога Инферно Абигейля. Твоя земля превратиться в рас-с-садник зла, умас-сленными ос-станутся только монахи. Через-с с-семь дней Зарница очертит небо, наступит новое летосчисление. Это будет их шанс-с призвать с-сущес-ство, которое на недолгое время с-сможет выдержать прос-странство и не разорваться. А пос-сле он будет выжидать в Инферно, когда отпрыс-ски пополнят его двор душами. Потомки увеличат силу Герцога с-стократно. Лицо Митроса хмурилось с каждой сказанной фразой все больше. Не поверить в сказанное было тяжело. И глупо. К нему доходили слухи об исчезновениях девушек. Сначала поговаривали, что пропадали лишь красавицы из бедных семей, но беда коснулась и дворян. Владыка не видел смысла искать невинных дев. После войны много было пропавших без вести, всех не сыщешь. Вокруг разруха, новые порядки были по душе не всем, восстания не давали покоя. Куда там еще до поиска утерянных душ. Теперь же все становилось ясно. Почти все. — Что такого особенного в том отродье от тринадцатой жены? Почему за ее внимание будут бороться адские воины? — Она награда, приз-с. Идеальная, невоз-с-можно прекрас-сная для них, она будет манить. А дети от полукровки, полудемонес-с-сы-получеловека, будут с-сильны, вынос-сливы. Демоничес-ский воин, мужчина в первую очередь, не ус-стоит. Митрос встрепенулся. Перед глазами царя в быстрой перемотке вперед прошлись события, словно он только что уже в голове выиграл партию в шахматы, сделав первый ход. — А что, если?.. — и замолчал. Мысли заметались, как оголодавшие мухи. Выход, вот оно решение всех его проблем, всей его беды. Ведьма не спешила, она лениво вертела головой, смотрела белыми провалами на медведя, на большие витражи, рассматривала стены, напичканные ловушками, пол с множеством неприятностей для любого, кто захочет покуситься на жизнь царя. Шаг влево-вправо, и она не уйдет с этой залы живой. Глаза Митроса замерли на скучающей ведьме. Где-то на периферии он ощутил, как вспотела рука, сжимающая меч, как задрожало под горлом, как жар ударил в голову. Мысли шестеренками становились колесиками в нужном месте. — Один воин, всего один воин на защите Эльдора, на защите моей власти. Демоническое отребье пусть убивает и утоляет жажду кровью врагов. Ведьма безразлично едва кивнула головой, словно одобряя, но все еще молчала. — Но как же он будет слушать меня? Как его подчинить? — Вкус-сив твоей крови, как материнс-ского молока, он будет предан тебе и признает отц-сом. Но знай и следующее, Великий король, ребенок ос-станется полукровкой, демоном. В нем будет течь с-страшная сила, рано или поз-сдно он пожелает приз. И упаси Небесный от участи оказаться на его пути. — Это уже будет не важно, сначала пусть повергнет всех врагов. — Митрос откинулся на спинку, положив холодный меч на ноющие колени, о которых совсем забыл. Азарт заклокотал в животе и вновь гнал на приключения. — Дева… демоническая девчонка, она сможет родить дитя от моего сына, ведь он безнадежно болен? — С-сможет. Кровь вашей с-семьи очис-стится от с-скверны. Дети от твоего отпрыс-ска и полукровки будут здоровы и с-сильны. Митрос подскочил с места, уже не видя ничего. Едва не спотыкаясь через огромное тело медведя, король с горящими глазами, безобразно ковыляя бросился к двери. Что он говорил о Темных горах? Что никогда не сунется к кровавым монахам из любопытства? Что ж. Это правда. Но ради своего рода, ради своего сына, он был готов пойти на все. Это был единственный шанс. Ламия вольготно растянулась на кресле, расслаблено спуская грязно-бледную свободную от посоха руку вдоль тела. Белые белки глаз смотрели на брошенный трон. На черных нитках губ появилась хищная полуулыбка. Тонкий раздвоенный язык выстрелил в воздух и тут же спрятался в угольную щель рта.