Обещана Адом

У Томмира был целый день на раздумья, а это даже больше, чем он надеялся. Перед глазами стояла победа, перед лицом он видел будущее. И желал его всем сердцем. Но было и то, что не давало покоя. Эта мысль, или даже не одна, назойливым москитом жалила и досаждала. Его не пугало то, что он планирует напасть на один из самых охраняемых городов Эльдора. Его не беспокоило то, что в Воренхарде его ждут не земледельцы, поэты, ученые, а истинные воины и защитники. Но чего он не мог упустить или вырвать, так это претящую мысль предательства. Он понимал, что его цель заставит умыть меч в родительской крови. Он раз в раз спрашивал себя, хочет ли он всю оставшуюся жизнь существовать среди леса между такими же обреченными Отверженными. Возможно, построить дом, и даже создать иллюзию счастья. И когда в мыслях, вместо обретенной мечты, ему приходилось довольствоваться лишь этим жалким подобием, Томмира захватывала необъяснимая ярость. Непримиримая, неутолимая, заставляющая сцепить зубы, чтобы не вырвался отчаянный рык. За свой век, единожды почувствовав себя окрыленно, единственный раз, ощутив это невероятное тепло внутри, он смог отказаться от него лишь с мыслью, что не на долго. Что рано или поздно это тепло вновь наполнит грудь. Живя с этой надеждой, он просыпался многие годы. Что вот, будет повержен последний неверный, и его отец, который когда-то так милостиво отдал на попечение Северина, дал армию и цель, призовет в Воренхард. Что уж не нужно будет скрывать родство, и, возможно, Митрос пожалует за службу хотя бы самый малый титул, который позволит обрести клочок земли или дом в одном из городов. А там уже и рукой подать к любимой. За многие годы этот план казался вполне реальным. Пока не сгорел вместе с письмом отказом Властелина. В течении дня его никто не побеспокоил. Воины молча приняли золотые монеты, сделав правильные выводы. Если бы им было жаловано помилование, Томмир бы уже отдал приказ собираться в путь. На вишневом небе восходил неровный кровавый диск месяца. Близился короткий вечер, а за ним немедля придет ночь, неся на своих руках трескучий мороз. Каждый такой недолгий вечер заканчивался ритуалом поиска Наставника. Томмир понимал, почему его учитель с раннего утра, как проснется, заставлял себя тут же через боль подниматься с импровизированного ложа. Те, кто пленились недугом, сдавались постели, уже соглашались нежить. Северин всю жизнь был воином, привычка со всем бороться была в его крови. Было также Томмиру известно, почему учитель уходил, скрываясь от чужих глаз. Не позволительно истинному воренхардцу демонстрировать свои слабости. — Учитель, что вы здесь делаете? — на этот раз пропажа нашлась быстро. Север сидел на поваленной высушенной добела коряге возле мелкого лесного пруда, который в эту пору уже начал отсвечивать кровавыми протуберанцами восходящей луны. Одной рукой он сжимал обломок кулона-крыла, висящего на шее. Томмир знал, что тот никогда не расставался с ним. И подозревал, что этот кулон как-то связан с брачным наручем на правице наставника. — Гербарий собираю, что не видно! — прокаркал воин, пряча местами почерневший серебряный талисман, пытаясь подняться, опираясь на свой меч. Но тут же оставляя попытки, устало, вновь привалившись к стволу. — Я в смятении, Наставник. — Томмир присел на корточки, опуская голову на свои скрещенные руки. Впервые он сомневался, впервые боялся ступить на неверный путь. — Чем мне двигаться, умом или сердцем? Учитель резко выдохнул, раздраженно уставившись на своего ученика. Пройдут и годы, а он все так же будет смотреть на косматого великана, как на несмышленое дитя. — Что такое сердце? — спросил, и тут же дал ответ. — Это лишь орган! Единственное, что ты от него услышишь это стук. Не надо приписывать ему еще какие-то регалии и функции. — Но… — Томмир только хотел сказать о чувствах, но Наставник не позволил. — Все остальное это эмоции, которые твой мозг тебе подбросил. Это лишь реакция на те или иные события, не более. И что же смутило твой ум, Томмир? — Я хочу изменить свою жизнь. Еще вчера я был твердо уверен, что нам позволят вернуться. Я на многое понадеялся… — И не стоило! — Да, не стоило. Теперь же я не знаю, как поступить. Мы не можем скитаться как неприкаянные Призрачные. За столько лет, неужели мы не заслужили чего-то большего? — Отбрось надежды, Томмир. Я всегда тебе говорил, что нет чувства глупее. И прекрати жалеть себя, а тем более меня или своих солдат. — Что мне делать наставник? — А что ты хочешь делать? — Я хочу отправиться в Воренхард. — С какой целью? Решил славно покончить с жизнью? Митрос явно дал понять… — Я не вижу другого пути, как убить Властелина, — впервые за всю жизнь Томмир позволил себе перебить Наставника. Подняв голову, он смело встретил каменное лицо учителя. — Дурень! — словно плевок. — Ради чего?! — Ради любви! — Что?! — взревел, сатанея на глазах. Словно какая-то сила подняла его с коряги. Наставник возвысился над мужчиной, кипя от негодования. — Сто отжиманий! Томмир послушно принял упор, понимая, что сейчас последует тирада. — Какая любовь, остолоп?! Ты что себе удумал?! Чтобы ради бабы идти на смерть? Совершить предательство?! — Не смейте так о ней говорить! — с не меньшим злом, отжимаясь от земли. — Закрой пасть, собака! — чеканя каждое слово, Северин надавил ногой на напряженную спину. — Еще двести отжиманий! А пока пыхтишь, слушай и вниманий. Ни одна женщина не достойна предательства короля, чувство долга должно быть превыше всего! — Я люблю ее! — Какая любовь? Кого?! — Валесса… — ее имя опалило похолодевший воздух, вырываясь паром. Томмир упрямо вперился в землю, готовый отстаивать свою любовь к принцессе, даже если придется сделать тысячи отжиманий. — Идиот, — вся злость словно вышла с этим словом. Глухо брякнув, оружие выскользнуло из ослабевшей руки воина, которая тут же сжала через одежду кулон. — Забудь о ней. Простак и плебей — не ровня дочери Митроса. Куда тебе к принцессе, Отверженный? Что ты себе надумал? Когда только успел… — Простите, Наставник. — Великий Творец… — тяжелый вздох скрыла дрожащая ладонь. — Я не могу без нее… — Самообман. Годами жил без нее и не умер. — Я не хочу без нее… — Это ближе к истине. Томмир повернул голову, не веря своим ушам, не прекращая отжиматься от пахнувшей сыростью почвы, он смотрел на сгорбленного мужчину, спрятавшего лицо в морщинистых ладонях. — Ты видел ее много лет назад, одно короткое мгновение. Прошло так много лет. Она того стоит? — Как никто другой. — Каков твой план? Хорошо, что учитель отнял руки от лица, Томмир бы не поверил, что этот спокойный тон принадлежит Наставнику.

***

После того, как Северин поужинал, впихнув в себя несколько ложек скудной похлебки, Томмир помог учителю вновь занять место на лаве. Сказать, что тот был недоволен планом, — промолчать. Проехавшись по умственным способностям и самому Томмиру в целом, Северин строго-настрого запретил применять колдовство. Скрестившись они пытались переупрямить друг друга, и в коем веке Томмир до последнего отстаивал свое. Он провел учителя в шатер, и проследил, чтобы костер, обложенный камнями, был достаточно накормлен сухими веткам. — Пора, — сказала ведьма, как только Томмир вышел ей на встречу, набрасывая на плечи дубленную шубу, подбитую волчьим мехом. Холод уже вовсю раскрасил влажную почву вычурным рисунком. — Что мне нужно делать? — безропотно следуя за колдуньей в лес, огибая ветки, покрытые тонкой корочкой замершей влаги. Они вышли на небольшое пространство, окруженное несколькими валунами, на одном из самых плоских Томмир и остановил свой взгляд. Огромный камень выглядел так, словно его срезали и заточили. Вымазанный в кровавых символах, которые под розовым светом луны переливались и отсвечивали. Толстые белые свечи горели ровно, не двигаясь. — С-сними с с-себя вс-се металличес-ское. Томмир напряженного нахмурился, но тут же сбросил шубу. Оружие, кольчуга и рубаха заняли место на неровной стопке, от горячей чуть влажной кожи отходил пар. Передернув плечами, Томмир попытался сбросить холод. Сняв ботинки, подбитые металлом, мужчина ступил на мерзлую землю, ощущая как в стопы впился иголками мороз. На нем остались лишь кожаные грубые штаны военного кроя. — Ложис-сь на камень, ногами в с-сторону луны. Морщась и шипя, Томмир заставил себя коснуться голой кожей ледяного каменного покрова, на котором кровь уже покрылась острыми колючками, впиваясь в захоловшую кожу. — Я погружу тебя в транс-с. Твоя душа отправитс-ся к мечте. Ты с-сам выберешь с-себе путь. Будь ос-сторожен, тебя никто не должен заметить, а тем более убить. Мертвая душа ис-счезнет. Другими с-словами это будет хуже с-смерти. Готов? — Просто сделай это, — через сжатые зубы, которые так и норовили застучать. Решительности Томмиру было не занимать, но под ложечкой неприятно засосало от осознания, на что он решился. Пытаясь собраться с мыслями он закрыл глаза и больше не смог их открыть. Издалека послышалось гудение, словно множество змей зашипели, перекрикивая одна другую. Ледяная тьма надавливала на голову все сильнее, переходила на шею, грудь и руки, распространялась и сдавливала, словно кобло оплетающих змей. Когда горло сжало кольцом, и дышать было уже невозможно, Томмир скинул с себя тьму и тут же рванул вперед, словно вырываясь из удушения. Открыв глаза, он не сразу понял, что находится в другом месте. Тусклый свет был приятен глазам, и Томмир тут же попытался определить, где он находится. Просторная спальня, по белым стенам тут и там бегали тени, которые откидывали взволнованные свечки в огромном хрустальном подсвечнике. Массивная черная кровать с белоснежным балдахином была не тронута, аккуратно устелена песцовыми мехами — спальня. Воздушные синие тюли, были неподвижны, и не закрывали стрельчатых окон — такие окна только в одном городе делают. Воренхард. В камине весело трещал огонь, в комнате было тепло и уютно. Томмиру не составило труда понять, что спальня была женской. Резное зеркало с комодом, множество цветов и подушек, разбросанных на пушистом ковре. Стеклянный, словно сотканный из тончайшего хрусталя, маленький стол, заставленный стопками книг, исписанных пергаментов, над которыми возвышалась большая ваза с цветами и блюдо, заполненное краснобокими яблоками. Рядом с камином стояла тахта, повернутая вычурной пузатой спинкой к входным дверям. А в углу, рядом с расписной ширмой, куда редко доставали лучики изрядно подтаявших свечей, на небольшом возвышении, ютился манекен. У Томмира непроизвольно дернулись пальцы на руках. Внутренности облило сначала ледяным потоком, а затем что-то горячее ударило в голову от осознания. Платье. Алого свадебного цвета Воренхарда, украшенного лукаво сверкающими камнями на металлическом корсете, щедро расшитое серебряными цветами по подолу. Еще до конца не понимая, Томмир сделал несколько шагов по стылому кафельному полу, ступая босыми ногами на мягкий ковер. Теплые облака окутали ступни. Удивленно улыбнувшись, воин заметил, что в комнате находится не один. На той самой тахте, заваленной мягкими покрывалами и подушками, кто-то явно был. Томмир хотел бы подбежать, чтобы побыстрее узнать, увидеть, убедиться. Но ноги как будто вросли в мягкости коварного ковра. — Валесса? — шепотом, губы не слушались. Маленькая девочка, которая манила его столько лет. Неужели эта невозможно прекрасная дева и есть та юркая девчушка? В следующее мгновение, синие юбки взметнулись, длинные волосы качнулись волной, а у его вытянувшегося горла оказалось острие холодного кинжала. — Кто такой? — глубокие синие глаза насторожено впились в лицо, ему бы не составило труда увернуться, захватить ее руку, затем другую и вот, она была бы безоружна. Но он не делал этого, как заколдованный таращась. — Валесса… — Кто тебя подослал? — Я… — в горле пересохло, Томмир осознал, что за все это время не смог сделать ни единого глотка воздуха. — Я тебя знаю? — девушка пристально оглядела ночного визитера, но лицо все так же оставалось безэмоциональным. С таким выражением делают все мирские дела, с таким выражением Томмир убивал. — Да-а, — на вдохе. Она узнала. — Мое имя… Томмир. Девушка отшатнулась, нож с глухим стуком упал к ногам мужчины. На короткое мгновение по белоснежному лицу проскочила тень. Между угольными бровями, где ютилась златая тиара с бриллиантовой каплей, образовалась едва заметная хмурая складка. — Прошу вас немедленно покинуть мои покои, сир. — Валесса… — Томмир потянулся рукой к своему наваждению. Шуршащие юбки колыхнулись и прекрасное создание уже не было достижимо. Осознав, что может двигаться, Томмир попытался сделать несколько шагов вперед. — Не подходите! — настороженно, предупреждающе. В небесных глазах засверкала опасность. — Прекрасная… — Закройте рот и убирайтесь, — резко отказала, сжимая кулаки. Томмир непроизвольно дернулся, как от удара. Грудь сжало тисками. В своем пересохшем горле он услышал стон. Прикрыв глаза, позволил взять передышку, и вновь посмотрел на девушку. Прошли годы, Томмир это осознал. Но теперь стоило и ей дать понять, что он держит свое слово. — Я пришел, чтобы предупредить. — О чем? — Через семь лун ты станешь моей… — Забудьте об этом, сударь! — резко оборвала, кратко остановив невесомым взмахом руки. — Но… — Я отдала свое сердце и руку другому. Он достойный, и победил меня в дуэли. Через пятнадцать лун я стану его женой, а он мне мужем… Томмир не отдавая себе отчета. В ушах с треском лопнуло и мир распался в замедлении. Раз — небесные глаза так близко и запах фиалок окружил ореолом. Два — пальцы на длинной шее, и эти же глаза, только теперь распахнувшиеся от нехватки воздуха. Три — губы, которые когда-то выбили почву из-под ног, лишили рассудка, очень близко, судя по движению, они что-то произносят, но звука не слышно. Четыре — шаг, в поисках стены для опоры. Пять — тонкое женское тело, выгнувшееся в его руках. — Ты — моя! — бешеное шипение он слышал со стороны. Ревностный гнев отравляющим ядом разошелся по венам. Мышцы скрутило как хотелось сжать пальцы чтоб хрустнуло, но останавливал себя из последних сил. Четкий болезненный удар пришелся по сгибам локтей, смахивая его руки, молниеносный выпад в область солнечного сплетения выбил сжатый воздух. Добыча выскользнула из рук, но ненадолго. Звонкий звук, и последующее жжение в тыльной стороне руки отрезвили. Легкое тело с глухим ударом повалилось на бок, укрываясь ночным водопадом волос. — Великий Творец… — молитва застряла на полувыдохе, когда он как безумный бросился к своему наваждению. В его голове не укладывалась мысль. Как он мог поднять на нее руку? Чем он двигался, как он мог допустить? Словно не в себе, дрожа всем телом, наклонился к ней, но тут же повалился на спину, под болезненной подсечкой, которая пришлась в и без того на нетвердые ноги. Дева возвысилась над воином. В сумраке комнаты кровь, стекающая из разбитой багряной губы, казалась черной струйкой смолы. Сапфировые глаза источали разочарование. Не в силах смотреть в них, Томмир отвернул голову, зажмурился до белых всполохов, а в следующее мгновение проснулся. Холод хлестко обдал обнаженную кожу болью. Но мужчина не обратил на просьбы тела о тепле никакого внимание. Глаза стеклянным взором смотрели в черный небосвод, алый Аспират, и в то же время не видели ничего. — Мой генерал? — потушив свечи взмахом посоха, ведьма тревожно заглянула в лицо мужчины. Очнувшись, Томмир резко поднялся, буквально соскакивая с алтаря, измазанный кровью, захоловший, он в не себя от ярости бросился прочь. Не знал куда, зачем, лишь бы бежать подальше. Другому? Она достанется другому? Поднял руку? Вот эту руку на нее?.. С ужасной силой Томмир снес со своего пути обледенелый столб дерева, ощутив где-то на грани сознания боль от удара, впившихся щепок в костяшки. Смола на ее губах. Кровь на ее устах… — одна и та же картинка вспышками прокручиваясь по колу раз за разом принося все больше боли где-то в области живота. Упав на колени, Томмир дрожащей окровавленной рукой коснулся алой глади льда, укрывшего лесной пруд. Синее пламя растеклось теплом и лед отступил, сдаваясь. Зачерпнув непослушными руками студеной воды, Томмир попытался донести пригоршню к лицу. Словно пытаясь смыть со своей головы образ ее разочарования, он снова и снова лил на голову жидкий лед. Вода безжалостно защипала, но привела в чувство. В чувство ли? Сорвавшись, Томмир раненным зверем заметался, то к лагерю, то вновь к пруду. Поднять всех воинов, немедля в путь. Сейчас же! — скорый шаг вперед. Нет, остановился, развернулся. Она отдала свое сердце другому воину, достойному. Другому? Вновь ноги ведут вперед. Лучшему? Как она посмела? Она принадлежит ему! И вновь к пруду, снова и снова омывая пылающее лицо. Наверняка богач осмелился вызвать на Арену принцессу. Куда ему проклятому батраку. Валесса будет счастлива с другим мужчиной. Счастлива с другим? Срываясь в не себя, ускоряя шаг. Нет, только с ним, только в его объятиях! Пытаясь совладать с собой, Томмир впился дрожащими руками во влажные волосы. Вдох и выдох, резкий, загнанный. Еще раз. Не признаваться себе, не обращать внимание, нет это не сметь. Это не боль в груди, не боль в животе, в горле. Это не внутренности обливаются кровью. Это не его любовь корчится и гибнет внутри него. Вдох-выдох. Перед глазами стотысячное войско, а за его спиной она, упавшая, раненная. Любимая. Не оборачиваться. Вынув меч, собрав всю силу, всю храбрость. Никто не посмеет отобрать, никто не посмеет обидеть. Никто. Ни один из многочисленной армии не прикоснется даже пальцем к священному. Он будет сражаться, он разорвет каждого, кто посмеет помыслить забрать ее. Она неприкасаемая. Меч вспыхнул адским пламенем, разжариваясь добела. С силой сжать, никто не сможет выбить, он защитит. Только он, и силы хватит. Очнувшись, Томмир дышал, будто только что действительно сражался со всем миром за свою любовь. Выпустив волосы из задеревенелых рук, мужчина оглянулся. Трава и деревья все кругом охвачено синим полымем. Хрустя и стоная, валились почерневшие стволы. Босые ступни заискивающе лизал огонь, лобызая, умоляя даль больше воли, как он голоден, как он хочет сожрать все. Махнув рукой, Томмир безжалостно укротил Силу, и пламя исчезло, оставляя по себе лишь вонь гари да черный коптящий дым, отходивший от разжаренной почвы. Больше не оглядываясь назад, Томмир решительно направился в лагерь. Пригнувшись, мужчина шагнул в воинский шатер. — Славгор! — Да, генерал? — спящий воин тут же поднялся по стойке, сна не было ни в одном глазу. Всегда готовый к бою. — Собирай всех! — Но Томмир, не ну, а как же… — Это приказ! — Слушаюсь, генерал. Если придется, он утопит мир в крови. Он сожжет Эльдор дотла, каждого, кто посмеет встать между ним и Валессой.