Английский завтрак

      Вспоминая о своей жизни в Лондоне, я не устаю проклинать тот день, когда мы познакомились с Викторией. Конечно, рассуждения в сослагательном наклонении бессмысленны, но если бы появился шанс написать письмо в прошлое самому себе, первым наказом было бы чаще говорить родителям, как сильно я их люблю, а вторым — никогда не появляться в доме на Кенсингтон Парк Гарденс. Но тогда ничто не предвещало беды, и на следующий день после разговора с Дэйвом я позвонил Виктории и сказал, что не смогу пойти с ней в театр. Она без труда догадалась, в чём причина:       — Это из-за Дэвида? — у меня не хватило смелости соврать, поэтому пришлось пробормотать что-то в знак согласия. — Но будет такое чудесное представление!       — Мне очень хотелось бы пойти. Правда. Но так будет лучше.       — Хорошо. — На том конце трубки раздался разочарованный вздох. — Тогда, может быть, увидимся в другой день? Мы никому об этом не скажем. — В её тоне сквозила ирония, и я подумал, что эта девушка, пожалуй, слишком привыкла получать то, что хочет. И мне стало интересно узнать её поближе.       Мы договорились встретиться в пятницу у джаз-клуба «Ронни Скотт» в Сохо. Я мгновенно узнал Викторию в пересекающей Олд-Комптон-стрит разношёрстной толпе людей, закутанных в тёплые пальто и пушистые шарфы. Воротник её дублёнки и гладко уложенные короткие волосы слегка припорошило снегом. Она улыбнулась мне и побежала навстречу, и это до боли напоминало эпизод счастливого рождественского фильма: заснеженный Лондон, я — герой романтической комедии, этакий Джонатан Трейгер [1], договорился о свидании с прекрасной девушкой, с которой сначала поеду кататься на коньках в Хэмптон-Корт, а потом — варить домашний глинтвейн с апельсиновой цедрой.       Мы замечательно провели время за разговорами и прослушиванием альбома Twentysomething в исполнении Джейми Каллума, и после той встречи в течение декабря мы пересекались ещё несколько раз у неё дома, но уже один на один. За это время мне удалось узнать её получше: Виктория любила говорить о чём-то асбстрактном, читала намного больше художественной литературы, чем я, и с удовольствием обсуждала книги. Примерно за неделю до Рождества мы решили обменяться подарками, и я принёс ей мою любимую книгу Стивена Хокинга «Краткая история времени», а она подарила мне «Великого Гэтсби», вместе с подписью на тыльной стороне обложки: «Вспомни обо мне, в очередной раз перечитывая эту книгу».       Время, которое я проводил с Викторией, болезненно напоминало мне о родителях. Она, как и мой папа, верила, что меня ждёт большое будущее: с интересом расспрашивала, куда я собираюсь поступать и что для этого делаю, и при этом часто сетовала на то, что я трачу время впустую и должен стараться больше. После рождественских каникул Виктория собиралась пригласить меня на фуршет и познакомить с редактором научного журнала, а ещё принесла из Весминстерской библиотеки стопку сборников с нестандартными задачами, чтобы «было чем упражнять мозг».       Но при множестве её достоинств, Виктории был присущ некоторый снобизм. Нет, она не выходила за покупками с сумками «Филлип Лим», но старалась держаться подальше от людей «не своего круга» и всегда одевалась подчёркнуто идеально, будто собиралась вести утренний репортаж на центральном канале. Она не была вегетарианкой и не страдала от непереносимости лактозы, но если мы заходили в кофейню, и там не могли сделать «латте на растительном молоке с ароматом банана», то она забавно морщила нос и с недовольным лицом соглашалась на обычный. Несколько раз она бестактно замечала вслух, что мой джемпер «староват» и «неплохо бы купить новые лоуферы».       Зачастую моя новая знакомая нелестно отзывалась о Ли. Иногда мне казалось, что и о Дэвиде она тоже не слишком высокого мнения, но он достаточно колоритен и привлекателен внешне, поэтому до поры до времени его внимание ей льстило. Роджера Виктория никогда не упоминала в разговоре, словно его не существовало вовсе.       Чаще всего она проходилась по тому, как Ли зарабатывал, и что он помогает приобрести лёгкие наркотики тем, кто никогда бы к ним и не притронулся, не окажись они в шаговой доступности. Конечно, то, чем он занимается, меня тяготило. Иногда к Ли подходили ребята лет четырнадцати и просили «кое-что достать», и во мне закипала злость, которую приходилось маскировать, потому что мои нотации ничего бы не изменили. А если я замечал, как он в очередной раз оставлял неприметный свёрток в корнях дерева или за баком для пищевых отходов, то невольно становился соучастником его преступления. Виктория предлагала мне представить, что школьник, который заберёт этот свёрток и потратит на него карманные деньги, мог бы оказаться моим младшим братом или сестрой, и тогда бы я не относился к этому с пренебрежением. И она была права, но я не знал, есть ли у меня право судить друга.       Его родители потратили последние средства, чтобы перебраться в Лондон, но почти не говорили по английски, и из-за этого днями пропадали на низкооплачиваемой работе. К тому же, помимо самого Ли, в семье было ещё четверо детей. Получалось, что на него навалилось намного больше, чем на любого другого подростка: приходилось и учиться, и выполнять сомнительные поручения для сомнительных людей, рискуя своей свободой и иногда жизнью. Но при этом он оставался невероятно беззаботным, как будто все тяготы отскакивали от него, как теннисный мяч от стенки. В любой компании все слушали его, как заворожённые. Он притягивал всеобщее внимание словно гамельнский крысолов, но при этом простой и весёлый, и я испытывал к нему благодарность, за то, что он разглядел во мне — замкнутом отличнике — что-то интересное и захотел стать моим приятелем.       Я думал об этом, разыскивая друзей на нашем привычном месте встречи за сараем для велосипедов. Из-за оседавших на стёкла очков капель дождя ничего не было видно, но я различил вдали несколько силуэтов и определил, что пришёл последним. Последние пару недель учительница математики задерживала меня после уроков и в очередной раз пыталась склонить к тому, чтобы я начал работать над одним из её проектов вместе с другими «продвинутыми» учениками. Однако даже сама идея вгоняла в тоску: я писал исследовательские работы с папой и только ради него, и разных сертификатов, полученных за долгие годы домашнего обучения, хватило бы на десять портфолио.       Ли сидел на ступеньках и курил какие-то горько пахнущие сигареты, кажется, «Ротманс». Роджер последовал его примеру. Он едва обратил на меня внимание и только вяло кивнул, когда я опустился рядом. Чуть в стороне Дэйв сидел на перевёрнутом деревянном ящике, а рядом с ним, закутавшись в его спортивную куртку, примостилась наша одноклассница Эбби Ллойд — насколько мне было известно, у них было что-то вроде открытых отношений. По словам Дэйва они были «открытыми», конечно, но Эбби однажды чуть не расцарапала лицо одной девчонке на пару классов младше, которая пыталась с ним заигрывать.       Роджер со мной не разговаривал, и я начал волноваться, что он не хочет видеть меня из-за того, что было накануне, когда я остался ночевать в его комнате.       Возможно, когда он рассказал мне о своей личной жизни и убедился, что я не стану относиться к нему хуже, друг стал чувствовать себя более расслабленно, но мне от этого становилось тошно. Всё потому, что теперь Роджер прямо говорил мне, что собирается на свидание в тот или иной вечер, а ещё я мельком просмотрел его анкету на сайте знакомств и переписки, пока он ходил на кухню, чтобы сделать порцию пасты с кетчупом на нас обоих. Пока я рассматривал его с ошибками заполненную анкету (хобби: путишествия, фотогрфия и комиксы), на экране появилось уведомление от кого-то по имени Люк.       «А в какой роли ты любишь минет?»       Другой мужчина с нечитабельным ником спрашивал:       «Какой у тебя размер члена? Я живу в Гринвиче. Свожу тебя на ужин».       Меня тянуло заблокировать их обоих и сопроводить это едким текстом, чтобы никто из них не смел ничего писать на этот адрес, потому что у меня возникало премерзкое чувство, что лучший друг меня мастерски провёл. Дэйв хорохорился о том, с кем и сколько раз он трахался практически ежедневно, а Роджер никогда не рассказывал ничего о личной жизни и казался таким неуклюжим и стеснительным, а от этих переписок у меня возникал диссонанс.       Роджера мало кто назвал бы красивым, но тем не менее, я всё чаще замечал за собой, что мне начинают нравиться его ладони с ногтями-полумесяцами, смешные торчащие уши и кривоватая улыбка, которая часто появлялась на его лице. Сложно сказать, что нашёл в нем я сам или что находили в нем другие люди. Сейчас мне кажется, у него было кое-что, чего на тот момент остро недоставало мне: он был непосредственным и очень искренним, и когда мы проводили время вместе, я знал, что он этому действительно рад.       И мне было неприятно думать обо всех этих странноватых типах, которые начинали диалог сразу же с конкретных предложений и без сожалений делали то, на что не мог решиться я сам. Он не досаждал мне никакими подробностями, но каждый раз, когда на его телефон приходило сообщение, мне казалось, что этим вечером он будет с кем-то трахаться, пока я буду разбирать по поручению учителя математики волновой алгоритм или метод секущих.       При этом масло в огонь добавлял тот факт, что мы проводили много времени вместе. Я отдал Роджеру пару своих футболок, и мне нравилось, когда он носил мои вещи. Мы пили газировку из одного стакана, и никто из нас не смущался. Мы часто лежали в кровати рядом и наши локти неоднократно соприкасались, но он как будто никогда не придавал этому значения.       Сейчас я думаю, что всё происходило очень планомерно, как и должно было случиться. Возможно, мы оба подавали друг другу какие-то невнятные сигналы, но в силу возраста их не замечали. Сначала мы просто слонялись по улицам слишком уж долго для заурядного приятельства, потом регулярно наведывались друг к другу домой, потом как бы невзначай соприкасались ладонями или руками, когда сидели рядом. Но именно та ночь стала катализатором. Мы, как обычно, смотрели вечером фильм (кажется, «Форсаж»), и закончили так поздно, что легли спать ещё до того, как на экране замелькали титры. Посреди ночи мне приснился кошмар: я снова пережил смерть своих родителей, ужасный день аварии, только в этот раз я сидел в машине и видел, как всё происходит, но не мог пошевелиться или закричать, чтобы их предупредить. Проснувшись в холодном поту, я начал бесшумно плакать. Роджер проснулся, без слов нашёл под одеялом мою ладонь и держал её, ни о чём не спрашивая, и я не знаю почему, но мне захотелось всё ему рассказать.       Сначала я рассказал ему про аварию. Про то, что часто вижу её в кошмарах. И о похоронах: как я подхожу к гробу и вижу тело человека, который когда-то был моим папой, и вся его фигура съежилась, он кажется таким хрупким, и черты лица исказились до неузнаваемости. Как бальзамировщик пытался замаскировать шрамы, но всё равно изуродованное лицо выглядело ужасно, и это так меня потрясло, что пришлось выбежать из зала, и меня несколько раз стошнило у входа в часовню, где проходила панихида. Джейн отвела меня прилечь в машине, и я уснул на заднем сидении и проспал остальную часть церемонии, и ненавидел себя за это, потому что не попрощался с родителями как следует. Рассказал, что когда я был маленьким, мне не разрешали выходить на улицу, пока я не прочитаю пятьдесят страниц книги, что я выиграл турнир графства Нортгемптошир по шахматам, а потом стал специально играть плохо, чтобы папа решил, что я отупел, и перестал заставлять меня решать шахматные задачи. Рассказал, что моя мама любила путешествовать и мы несколько раз вдвоём ездили на пароме во Францию, как мы с ней готовили имбирное печенье и раскрашивали картинки…       Роджер слушал всё очень внимательно и гладил мою ладонь, это было странное ощущение — я знал, что друзья так не делают, потому что это было не просто рукопожатие, он ласкал её, и если бы я в тот момент так не расклеился, возможно, смутился бы или начал думать об этом, отдёрнул руку и всё бы испортил. С некоторой неловкостью я начал осознавать, что его близость меня заводила.       Если честно, я думал тогда, что он предпримет попытку поцеловать меня — мы были одни, в темноте, и вроде как было очевидно, что я не буду против, но он ничего подобного не сделал. Несколько минут я лежал и размышлял, а не приблизиться ли мне к нему самостоятельно, но так и не решился. Мой разум как будто переместился из этой комнаты, и я старался думать о чём угодно другом: о песне, которая играла в супермаркете, когда я ходил туда, чтобы помочь Элис и Джейн принести продукты, о математической задаче, над которой работал, и о том, что на завтрак хочу кофе со сливками, и в конечном итоге провалился в несколько эпизодов беспокойного сна. А наутро Роджер не подавал виду, что ночью происходило что-то особенное, и я решил, что просто всё это преувеличил.       «Тони тебе тоже нравился», — напоминал я себе. Я не хотел, чтобы Роджер стал в моей жизни вторым Тони. А в особенности не хотел его потерять — желание сохранить эту дружбу, было намного, намного больше чем назойливое желание переспать с ним. А теперь, когда мы встретились в компании друзей, он даже не разговаривал со мной, и мне хотелось провалиться сквозь землю.       — Лондон над нами сжалился и решил показать солнце, — улыбнулся Ли и зажмурился, повернувшись навстречу лучам.       — Лучше бы Дэйв над нами сжалился и поговорил бы о деле. Для этого же собирались. — Роджер неодобрительно покосился на друга, который увлечённо рассказывал что-то девушке, даже не взглянув в нашу сторону. — Когда-нибудь это плохо кончится, — проворчал он. — С этой Эбби… Она просто сумасшедшая.       — Всё лучше, чем когда он каждый день таскался к Вики. — Ли уложил рукой часть волос так, чтобы они походили на стрижку Виктории, и заговорил на удивление высоким голосом, изображая её произношение и стараясь звучать как можно более пафосно. — Ох, Роджер, почему ты ешь рагу десертной вилкой? Неужели тебя дома не учили никаким правилам этикета?       — Как это тебе не нравится вино? — присоединился к пародированию Роджер. — Это же пино-нуар. Пятнадцать лет выдержки! Ну ты и филистер, — это слово она и впрямь иногда использовала. Предполагаю, что Роджер не знал его значения, но подкол был стоящий.       — Я не собираюсь спать с Дэйвом, — продолжил Ли голосом Виктории, — потому что это ниже моего достоинства. Но ты, Ник, должен пойти со мной в театр, и я отсосу тебе в бельэтаже столько раз, сколько научных работ ты собираешься написать.       — Замолчите, — рассердился я, хотя получилось на удивление похоже.       Без труда можно было догадаться, на что они намекали: если мы проводили время вместе с привлекательной девушкой, стало быть, я положил на неё глаз. Но я не изменял своим принципам и ни разу не пытался с ней флиртовать или переиграть Дэвида и оказаться «достойнее» его. Оставалось надеяться, что и эту колкость, как и весь разговор, он пропустит мимо ушей и продолжит вешать лапшу на уши своей миловидной подружки.       — Ты просто ужасен, — рассмеялся Роджер, и они дали друг другу пять.       — За что вы с ней так? — спросил я. — Вы ведь даже не видитесь.       — Виделись, и не раз, — подмигнул мне Ли. — Всё мы про вас знаем.       — Мы ей не нравимся, — поддержал его Роджер. — Она как только заметит Ли, начинает читать ему морали. А от ужинов в компании её друзей меня передёргивает. Она спросила у меня, какую партию я поддерживаю, но я не разбираюсь в этих вещах. Национализация предприятий — это плохо или хорошо, например? Или приватизированная система здравоохранения? Социализм?       — На это всё нет однозначного ответа, — справедливо заметил Ли. — Просто говори то, что думаешь.       — Проблема в том, что я ничего об этом не думаю. Наверное, когда можно будет голосовать, я просто не буду этого делать.       — Поверь мне, многие не понимают, за что они голосуют.       — Да мне на это как-то наплевать. Я хочу, чтобы папа нашёл какую-нибудь работу, наконец, а не протирал штаны на диване. Чтобы ему ходить стало полегче. Или поступить в колледж — тогда я потом смогу ему помогать. Это моя мечта: поступить в колледж.       — Ты поступишь. — Я постарался звучать как можно убедительнее.       — Тебе хорошо говорить, ты собираешься в Кембридж и для тебя эти экзамены — сущая ерунда, — вздохнул он. — А эта школа и мы все — это так, перевалочный пункт.       Прежде чем я успел возразить и хоть как-то отреагировать на его внезапную язвительность, Роджер сказал, что опаздывает на дополнительные занятия по математике и, даже не попрощавшись, закинул рюкзак на плечо и исчез за углом здания.       — У вас случилось что-то? — Ли настороженно прищурился.       — Вроде как нет.       — С тех пор, как ты начал с нами зависать, он только о тебе и говорит. Роджер хороший человек. Иногда медленно соображает или говорит странные вещи, но хороший. И только попробуй его как-то обидеть.       — Да я никогда бы не…       — Не спорь. Просто будь с ним помягче. Подойди к нему сам. И есть ещё одно…       Я молча наблюдал, как Ли нервно складывал руки в замок, и не торопил его.       — Меня очень беспокоит Уэсли, — начал наконец он.       — В каком смысле? Он последнее время даже не смотрит в мою сторону.       — Это меня и пугает. Он не спустит это с рук просто так. Вся эта история с Моникой…       — Да он каждый день грозится разбить кому-то морду. Может, он уже и забыл?       — Нет, это серьёзно, — возразил он. — Я сомневаюсь, что они будут подкарауливать Дэйва. Он сам кого хочешь уложит. А вот ты например… Или Роджер...       — Всё будет хорошо. Но тебе стоит с этим всем завязывать.       — Я знаю. Но мне нужны деньги, Ник. Ты не знаешь, что это такое, когда нужны деньги. В этом году я выпущусь и больше не притронусь к этому всему. Иногда мне знаешь как страшно? На днях вёз стафф на север города в баскетбольном мяче — десять раз поминал Бога, пока проехал на всех видах транспорта.       Я улыбнулся и положил руку ему на плечо. Почему-то тогда всё казалось мне достаточно безоблачным: я знал, что помирюсь с Роджером, а Ли и правда перестанет заниматься этой ерундой — осталось всего несколько месяцев до счастливого конца. А Дэвид, может быть, начнёт воспринимать Эбби всерьёз и перестанет гоняться за Викторией и таить на меня обиду. Приближалось Рождество, и во мне теплилась надежда, что в новом году у нас всё будет просто замечательно.