Английский завтрак

      Наверное, единственная часть жизни моих друзей, к которой мне не удалось приобщиться — это вечеринки. Сборища, где каждый норовил оказаться в невменяемом состоянии или, если повезёт, облапать кого-нибудь, всё ещё наводили на меня тоску. Ровно как и все их составляющие: забитые людьми комнаты, где разило потом и сигаретным дымом, вульгарно одетые девушки, парни, которые начинали вести себя как животные после нескольких банок «Стеллы Артуа», разбросанные повсюду окурки и использованные презервативы на полу ванных комнат.       Тем не менее, сразу после рождественских праздников Дэвид пригласил нас всех к себе, и я рассудил, что если уж и идти на вечеринку, то лучше делать это сейчас, когда практически все собравшиеся — наши знакомые по школе. Ли обещал парню из нашего класса, Фреду Херрингу, привезти несколько таблеток «Аддерала». Узнав об этом, Дэйв захотел попробовать их «ради эксперимента», но Эбби разозлилась на него так сильно, что ему пришлось сдаться и пообещать ей, что он больше никогда об этом не заикнётся.       Пожалуй, Эбби очень любила Дэвида — она готова была прощать ему что угодно, списывая ошибки на его легкомысленность. Но при этом явно высказывала своё недовольство, будь то случаи, когда он в очередной раз объедался острыми крыльями в «Бургер Кинге», перепивал, украдкой курил на задворках школы или заигрывал с женщинами намного старше себя. Среди девушек, с которыми общался мой приятель, многие были гораздо привлекательнее неё; у неё была тощая и почти по-мальчишески прямая фигура и не слишком выразительное лицо, но при этом одевалась она всегда довольно вульгарно: короткие юбки, прозрачные кофты, несуразные мотоциклетные ботинки. Она могла быть вспыльчивой и резкой и, по-моему, недолюбливала всю нашу компанию и считала, что мы неблаготворно влияем на её драгоценного бойфренда. Но я готов был простить ей любые несовершенства, потому что Эбби оказалась моим единственным союзником в том, чтобы держать наши развлечения в рамках приличия. По правде говоря, я даже радовался, что у Роджера не было денег ни на какие препараты, а у Дэвида был своеобразный надзор в лице его подружки. Иначе не знаю, чем бы эта история кончилась для них.       Наверное, окажись во мне хоть немного бунтарского духа, я бы со временем влился в тусовку. Но с алкоголем я старался не перебирать, а наркотики никогда меня не привлекали: я не хотел полагаться на химикаты, чтобы получать удовольствие от жизни, а в особенности справляться таким способом с потерей родителей.       Надо сказать, что на вечеринку я приехал по большей части для того, чтобы поговорить с Роджером. Оставшиеся до каникул дни в школе он старательно меня избегал (мы общались в компании, но ни разу — наедине), а Рождество я отмечал у Виктории. По словам Дэвида, настроение у Роджера было паршивое: за день до этого школьный психолог пожаловалась его отцу на отсутствие мотивации и ухудшение результатов. Мисс О’Келли была права: оценки оставляли желать лучшего, но дело было не в том, что он недостаточно старался, а в том, что невозможно прыгнуть выше головы.       Для неё он был всего лишь одним из сотен учеников-лентяев, но она ничего не знала о его жизни вне школы. Помню, как я разместился у них в гостиной, и мистер Беркли принёс стопку комиксов: обычно Роджер отказывался заниматься при мне, но я появлялся у них дома так часто, что со временем он смирился, но просил, чтобы я не встревал и не помогал ему с чтением — иначе, по его словам, он сгорел бы от стыда. Читать комиксы дислексикам намного легче, потому что благодаря картинкам контекст известен заранее. Тем не менее, Роджер читал даже простейшие фразы, запинаясь через каждое слово, и становилось очевидным, что успевать за школьной программой для него крайне трудно, и обвинения мисс О’Келли в том, что он «недостаточно сознательный» далеки от правды.       Спросив у нескольких гостей, где он может быть, я наконец нашёл друга на балконе. Он облокотился о перила и смотрел вдаль, где темнели громады муниципальных домов в Саутварке, простираясь на долгие мили, а за ними сияли огни оживлённого бизнес-центра и башни «Осколок».       — Я не помешаю?       — Не говори ерунды, — отмахнулся он.       — Тебе принести пива или ещё чего-нибудь?       — Нет. Меня сейчас просто от всего тошнит.       Я встал рядом и некоторое время мы молчали. Он, судя по всему, действительно в тот день не выпивал — бутылка ирландского «Килкенни», стоявшая на ограждении, осталась нетронутой. Рядом с ней обнаружилась жестяная коробка от мятного нюхательного табака (подарок Ли на Рождество). Судя по всему, Роджер с ним немного перебрал, потому что периодически шмыгал носом и громко чихал.       — Расстраиваешься из-за мисс О’Келли? — нарушил молчание я.       — Да, немного.       — Она была не права. Ты много делаешь для того, чтобы поступить в колледж.       — Но этого недостаточно. Я просто больше не могу. Ходить в школу, чувствовать себя идиотом, тратить час на задания, которые остальные делают за пятнадцать минут...       — Самое главное, что ты не сдаёшься. Это почти всегда окупается.       — Это в твоём идеальном мире всё окупается. — Он тяжело вздохнул. — Иногда лучше вовремя сдаться. Вот, например, моя мама… Она таскала меня по дефектологам, надеялась, что мне не будет нужен никакой спецкласс и я пойду учиться вместе с детьми её подружек. А в один прекрасный день просто перегорела. Может быть, если бы она так не надрывалась, она бы и не ушла.       В ответ на это я просто ободряюще сжал его плечо. Но долго расстраиваться ему было несвойственно, и пару минут спустя Роджер начал искать что-то в галерее своего мобильного.       — Смотри. — На экране была брошюра летнего фестиваля электронной музыки. — Надо бы смотаться. Ты ведь слушаешь «Грув Армада»? И эту немецкую группу?       — Да, классная программа. — Я машинально кивнул и в тот же момент подметил, что он прислонил своё плечо к моему, когда показывал фотографию.       — Я последнее время думаю, может, научиться играть на синтезаторе? А то у меня никакого хобби и нет. Папа всё время жалуется, что я балду пинаю.       — У тебя есть хобби, — возразил я и от волнения начал отшучиваться. — Пробовать всё из меню «Макдональдса» и переписываться с какими-то мудаками с сайтов знакомств.       — Мне нравится ходить на свидания, — Роджер никак не отреагировал на мою язвительность. И его плечо всё ещё соприкасалось с моим. — Это отвлекает. Когда мужчина приглашает меня на ужин, я знаю, что я точно ему нравлюсь. Мне в принципе всё равно, кто он, главное, чтобы счёт оплатил и не был совсем уж извращенцем повёрнутым.       — А их не смущает, что ты в школе ещё учишься?       — Так я вру, что мне восемнадцать. Всего год разницы.       Как ни странно, именно этот диалог стал спусковым крючком. Если мои чувства взаимны, то пора положить конец смутным намёкам и хождению вокруг да около. Конечно, можно было дождаться более подходящего момента: когда мы будем, например, у него дома и не будет риска, что на балкон кто-нибудь заглянет в любую секунду… но мне надоело ждать у моря погоды.       — Почему ты вообще на меня рассердился? Это имеет отношение к той ночи? Когда мы фильм смотрели.       — Нет. Конечно, нет. — Роджер смутился, но не стал менять тему или юлить. — Я ведь сам это начал. Но на следующее утро ты сразу ушёл, а потом сказал, что поедешь к Виктории. И праздновал с ней Рождество. И я начал думать, что ты хочешь всё замять… потому что, ну, я тебе не ровня. Или, может, она тебе нравится.       — Всё было совсем не так. Я рассчитывал, что ты подашь сигнал и мы всё обсудим. Но ты промолчал, и задолго до этого переписывался с тем парнем, Люком, и ещё с кем-то, и у тебя всё в личной жизни и без меня было здорово. Но ты мне нравишься, поэтому мне было обидно, что ты общаешься с этими странными типами, а я тебя в этом плане не привлекаю.       — Если честно, я думал даже поцеловать тебя той ночью… но ты говорил об аварии и всём таком, и это было как-то неуважительно.       — Я бы этого хотел. — В тот момент я пожалел, что оставил банку джин-тоника в другой комнате, потому что у меня от волнения вспотели ладони и хотелось их хоть чем-то занять. Роджер тоже, очевидно, нервничал, потому что свободной рукой неестественно крепко сжимал перила, не решаясь поднять на меня взгляд.       — Знаешь, почему ещё я не заговаривал об этом? — спросил он. Единственное, о чём я мог думать, так это о том, как близко друг к другу мы стоим, но я всё равно рассеянно кивнул. — Я даже не думал, что у меня есть шанс. С тобой…       В следующий момент я помню, что мы одновременно повернулись друг к другу и сначала всё было совсем невинно, его губы невесомо касались моих. Но очень скоро он прошептал, чтобы я приоткрыл рот, и ощущения от одной этой просьбы были триумфальными. Однажды я пытался провернуть такое с моей бывшей девушкой, но она оттолкнула меня и заявила, что терпеть не может целоваться по-французски. Неумело и наверняка неуклюже я постарался отвечать ему, думая о том, что это так же восхитительно, как я себе представлял.       — Ник, — он отстранился, — ты так целуешься, будто хочешь меня съесть.       На короткий миг мне показалось, что сейчас произойдёт то же самое, что и в предыдущий раз, когда я предпринял попытку поцеловать так Милдред: он скажет, что у меня всё получается отвратительно и лучше перестать. Но он просто поцеловал меня снова, и в тот раз я делал всё гораздо мягче и как бы отзеркаливал движения его языка. Это было очень мокро, непривычно и приятно, и я помню, что мы провели так несколько минут, пока не услышали приближающиеся шаги. Мы отстранились друг от друга, и когда Дэвид открыл дверь на балкон, то ничего в наших позах или выражениях лиц уже не вызывало подозрения.       — Хватит уже здесь киснуть. — Голос Дэйва звучал ещё более зычно, когда он пьянел. — Тебе надо выпить, — он подошёл к Роджеру и попытался за руку утянуть его с балкона.       — Не хочется.       — Так не пойдёт. Скажи ему, Ник.       — Да, мы сейчас вернёмся, — согласился я, только чтобы нас оставили в покое.       — Только очень уж не налегайте. Ли уже такой угашенный, что ему нельзя соваться на улицу.       Вместо того, чтобы напиваться, мы просто присоединились к группе ребят, которые играли в приставку. Я сыграл с одноклассницей в виртуальный теннис, а потом бездумно наблюдал, как подруга Эбби по имени Амира пыталась обогнать Уолтера Флинта в Need for speed.       Вид у Ли был действительно ошалелый, поэтому он остался ночевать у Дэйва, и мы ближе к полуночи поехали домой на автобусе вдвоём. До Терлоу-стрит оставалось пару остановок; я смотрел на знакомые до боли вереницы домов, увешанных спутниковыми тарелками, здание общественного центра, рекламные плакаты с предложениями о покупке недвижимости в Эйлсбери-эстейт, и чувствовал невероятную эйфорию. Если бы я мог повторить эти мгновения, как в «Дне сурка», то не изменил в этом вечере ни секунды.       — Ты завтра свободен? — спросил я. — Можно к тебе прийти?       — Не получится. Я буду занят.       — Чем? — я постарался, чтобы это прозвучало безразлично, но видимо, вышло не очень, потому что Роджер рассмеялся.       — Если ты думаешь, что я чёртов Хью Хефнер [1] и вожу тебя за нос, то это не так.       — Я не хотел сказать, что ты…       — Да ладно. Ещё вчера запланировал оргию, пока ты будешь делать свою хренову алгебру.       — Перестань, — в отместку я легонько пихнул его локтем.       — Я иду в отдел социальной защиты. Папе нужно получить пособия и показать справку, что я всё ещё хожу в школу, чтобы на меня их тоже начисляли. И он после этого сильно выматывается, так что лучше не надо.       — Значит, до субботы? Ты ведь придёшь к Виктории?       — Ага, — он подмигнул мне, махнул рукой и сошёл на нужной остановке.

***

      Других планов на вечер следующего у меня не нарисовалось, поэтому я остался дома и начал читать книгу Саймона Сингха о последней теореме Ферма. В день нашего знакомства Роджер сравнивал меня с Эндрю Уайлсом, и я решил, что неплохо было бы изучить доказательство этой самой теоремы подробнее, потому что сам учёный потратил на него семь лет кропотливой работы. Элис слушала последний альбом Sugarbabes и делала уроки; рядом на столе лежало несколько фантиков от батончиков «Сникерс».       Книга была написана вполне доступным языком и отлично справлялась со своей задачей — отвлекала меня от бесконечных размышлений о Роджере. То, что между нами происходило, определённо мне нравилось, но иногда мне становилось боязно: я открыл ту сторону себя, к встрече с которой не был готов. До этого я успешно позабыл чувства к Тони и никогда не встречался с парнем в действительности. А когда встретил Милдред, благополучно списал те эмоции на временное помутнением рассудка.       Возможно, было бы куда проще влюбиться в Викторию или любую другую одноклассницу. Но я с самого начала знал, что несмотря на участливость и интерес Виктории ко мне между нами не будет никаких отношений, кроме дружеских. Она была привлекательной, но я никогда не замечал, чтобы в наших диалогах проскальзывали романтические намёки.       Родители наверняка бы пришли в ужас, если бы обо всём узнали. Я понятия не имел, как папа отнёсся бы к тому, что мне нравятся парни — я не слышал от него ни порицания, ни одобрения в сторону ЛГБТ-активизма или инициатив Тони Блэра об узаконивании однополых браков. Но дело было не только в этом: слишком уж живо рисовался отцовский осуждающий взгляд, доведись ему увидеть, как Роджер раскачивается на стуле или стучит пальцами по столу во время ужина, вставляет в любые предложения слова-паразиты или просит произнести по буквам слова вроде «научно-технический» или «урбанизация», когда их нужно использовать в эссе. Мои размышления прервала двоюродная сестра; она выключила музыку и окликнула меня:       — Можешь мне помочь? Пожалуйста.       — Конечно, — я придвинул ещё один стул, чтобы мы сидели рядом и заглянул в развёрнутые на столе конспекты. Пришлось заново объяснить ей параграф про эквивалентные дроби и подробно расписать несколько примеров.       Наши отношения с Элис наладились по сравнению с первыми неделями моего проживания у тёти с дядей. Сначала сестра игнорировала мое присутствие, но со временем оттаяла: ставила мне песни, которые ей нравились, или рассказывала, как прошёл её день в школе.       — Здорово, наверное, так хорошо во всём этом разбираться, — улыбнулась она.       — Обращайся сразу, если тебе что-то неясно. Иначе потом уже никогда за это не возьмёшься.       Элис разобралась с оставшимися упражнениями уже без моих подсказок, и я собирался было погрузиться в чтение, как она позвала меня снова:       — Ник?..       — Что-то ещё? — Судя по тому, каким серьёзным был её взгляд, разговор не сулил ничего хорошего.       — Ты ведь не принимаешь наркотики, правда?       — Конечно нет, — удивился я. — Что ещё за вопросы такие?       — Моя лучшая подруга, Рейчел, ходит на плавание с сестрой Ли, твоего друга. И она мне рассказала…       — Поверь мне, я ничем незаконным не занимаюсь. Не бери в голову.       Но Элис по-прежнему казалась встревоженной, что не вписывалось в её обычное поведение. Она закусила губу, словно взвешивая, стоит ли рассказывать остальное.       — Есть ещё кое-что. Только не сердись, что я подслушивала.       — Не буду.       — Я недавно шла на физкультуру мимо живого уголка, чтобы срезать дорогу. Там были все твои друзья. Ли что-то им рассказывал, и Роджер говорил, что хочет ему помочь, потому что ему деньги нужны. А Дэвид на него кричал и говорил, что время неподходящее. Ещё Роджер говорил, чтобы Ли не смел тебя в это вмешивать. А потом… я не услышала больше, потому что они меня заметили.       Я понятия не имел, о чём она говорила, но выяснить смог бы только на следующий день, когда увижусь с Роджером. Вызванивать Ли или Дэйва в пятницу — неблагодарное дело, да и навряд ли это был телефонный разговор. Мне не нравилось, что Элис беспокоилась о таких вещах. Несмотря на то, что она не приходилась мне родной сестрой, я не хотел добавлять причин для беспокойства ей или её родителям. Стэнли и Джейн и так оказали мне неоценимую услугу, и мне хотелось бы, чтобы я покинул их дом, оставшись с ними в хороших отношениях, когда настанет время переезжать в студенческое общежитие. Я пообещал ей, что ничего страшного не произойдёт. Элис явно мне не поверила, но вернулась к учебникам.

***

      Виктория пригласила нас на свой день рождения, который отмечала в семейном загородном доме в Хартфордшире. Большую часть года Чепмены сдавали его в аренду, но делали исключения во время праздников или летних каникул. Из просторной светлой кухни открывался вид на небольшой сад — тогда, правда, недавно посаженные и тонкие яблоневые деревья выглядели тоскливо, ровно как и припорошенный тонким слоем снега газон. Живая изгородь из туи с наступлением холодов немного редела, но всё ещё держалась ровным зелёным рядом вдоль вымощенных гравием дорожек. Интерьер был дорогой, но незамысловатый, и комнаты выглядели необжитыми, как фотографии из журнала по дизайну помещений; очевидно, из-за частой смены постояльцев.       Виктория радушно встретила меня и с самого начала «свела» с нудным молодым человеком, который оказался тем самым редактором научного журнала. Этот гений математической мысли бесконечно тянул руки к блюду с канапе, хотя его костюм сидел в талии и без того очень плотно, и постоянно, обращаясь ко мне, цеплялся за рукав моего пиджака.       Наконец, мне удалось заметить Роджера, который стоял у столика, где разливали шампанское, и разговаривал с фриковатым художником. Меня несколько пугали личности вроде него, которые разгуливали в костюмах, как у Безумного Шляпника, регулярно курили анашу и пытались убедить окружающих, что их картины — очередной шедевр, и смысла в них хватает, чтобы слагать поэмы.       — Привет, — радостно воскликнул Роджер и сказал начинающему Модильяни [4], что ему нужно отойти.       Роджер заранее одолжил у меня свитер «Марк О’Поло», чтобы выглядеть презентабельно, но внизу всё равно выбивалась одна из его несменных застиранных футболок.       — Извини, что задержался, — сказал я. — Опоздал на поезд из-за Стэнли, он не смог меня подвезти до вокзала.       — Ну и сборище. Этот тип рассказывал мне, что плюет на картины, когда рисует. Типа, пищевыми красителями. Набирает в рот, и…       — Я знаю, — кивнул я, потому что уже виделся с этим художником на рождественском вечере. — Здесь половина сумасшедших.       — Может быть, если я снова завалю экзамены, мне тоже податься в трансгрессивное искусство? Я думаю, плеваться у меня даже лучше получится.       — Даже не думай об этом.       — Пойдём сюда, — попросил он, распахнув дверь в ванную.       Стены ванной были обложены узорчатым голубоватым кафелем. Как и в квартире Чепменов на Кенсингтон Парк Гарденс, здесь были вазы с сухими цветами, а на полках массивного трельяжа и по краям раковины выложили композицию из ракушек и белых кораллов. В помещении сильно пахло дезинфицирующими средствами и чем-то терпким, как часто пахнет в аквапарках и бассейнах. В холодном свете ламп лицо моего спутника выглядело бледным, как алебастр, и шрам на подбородке и веснушки стали видны отчётливее. А может быть, дело было в том, что я недавно купил линзы вместо старых очков и стал внимательнее к мелким деталям, которых раньше не замечал. Впрочем, без очков собственное лицо казалось мне незнакомым, и я всё ещё их носил.       — Я думаю, что этот вечер должен принести хоть что-нибудь приятное. — Роджер осмотрел полки в поисках чего-то, а потом повернулся ко мне: — Закрой дверь.       — Эй, не стоит, — я без труда вычислил, что у него на уме. Не скрою, я и сам только об этом и думал, стоило только его завидеть, но тогда я начал нервничать, потому что укрытие было очень уж ненадёжное.       — Судя по тому, как ты целовался тогда на балконе, очень даже стоит.       Я выполнил его просьбу, убедившись, что дверь не получится открыть снаружи. Потом отошёл назад к раковине и облокотился о неё спиной, замерев в ожидании, а Роджер приблизился ко мне. Выражение его лица стало непривычно бесстрастным, и возникло ощущение, что я видел перед собой кого-то незнакомого, а не суетливого школьного приятеля. Между нами проскользнуло понимание — если вчера всё сводилось к неловким объяснениям и поцелуям, то в тот момент мы оба отлично знали, чего хотим.       Когда он наклонился ко мне, я даже удивился, что в первый раз всё получилось так неловко. Несколько пробных, торопливых касаний, и его язык снова в моём рту, и мы продолжили с того же места, на котором остановились, как будто и не прерывались. И ведь всё так инстинктивно просто: в какие-то моменты можно быть агрессивным и буквально вторгаться языком в чужой рот, а в другие — смягчиться и плавно отступить.       — Не так уж всё и плохо, — выдохнул он, отстранившись.       — Эй, у меня было только пару раз. С девушкой… ещё до Лондона.       — Мне нравится, что ты так долго ждал, — прошептал он. — Но я бы, наверное, с ума сошёл, если бы несколько месяцев ничего не делал.       — От этого никто с ума не сходит, — возразил я.       — Ну, если я долго ни с кем не сплю, то у меня все мысли вокруг этого вертятся.       Я хотел сказать, что у меня последние пару дней, да и не только, мысли были точно о том же, и что я дрочил в душе на очередную фантазию о том, как всё между нами будет, но мне показалось, что это прозвучит из моих уст не возбуждающе, а разве что забавно, и промолчал. Край раковины неудобно упирался мне в спину, но я уже не замечал этого, когда поверх брюк меня начала ласкать тёплая ладонь. Я зарылся пальцами в его волосы и слегка потянул за отросшие пряди на затылке, а он в отместку укусил меня куда-то в плечо, разумно не оставляя никаких явных следов.       — Я так давно думал об этом, — прошептал он. — Ты мне сразу понравился.       — Тебе много кто нравится.       — Ну, симпатичных математиков и будущих студентов Кембриджа у меня точно ещё не было.       Тогда мне уже совсем не хотелось разговаривать и, видимо, он уловил, что я очень хочу, чтобы он наконец сделал со мной хоть что-нибудь. И я не отрываясь смотрел, как пальцы с короткими из-за вредной привычки ногтями тянутся к ширинке моих брюк. Звук разъезжающейся молнии прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине, и на секунду у меня в голове возникла дикая мысль, что сейчас весь дом услышит и узнает, что сын замечательного ученого, победитель нескольких олимпиад по математике Доминик Тёрнер заперся в чужой ванной, и его приятель здесь собирается ему отдрочить.       — Весь из себя такой скромный, — поддразнил он, — а заводишься по щелчку пальцев.       Роджер дотянулся рукой до одной из банок крема на зеркале, и в следующее мгновение уже трогал меня под тканью нижнего белья. Это не было похоже на нерешительные и мягкие прикосновения Милдред, в которых читалось больше любопытство, чем желание сделать хорошо. В его прикосновениях самым лучшим была как раз почти методичная уверенность в том, что он делает. Моё внимание фокусировалось то на нём, то на том, как быстро и в то же время осторожно двигалась его рука, то на посторонних шумах за дверью, то на собственных ощущениях, которые можно было описать только как потоки электричества, пробегавшие вдоль позвоночника.       — Поцелуй меня, — попросил я, потому что мне отчаянно не хватало контакта, несмотря на умелые движения рукой.       Тогда я уже не думал о том, что целуюсь неуклюже или слишком пылко. Мне просто хотелось чувствовать его везде. Когда я наконец кончил, то моё сознание словно ненадолго отключилось, я всё ещё облокачивался о раковину и тяжело дышал, больше догадываясь, чем на самом деле наблюдая, как Роджер отмывает руки. Это даже не заняло много времени, что неудивительно, учитывая, как долго я избегал какой бы то ни было сексуальной активности и насколько часто разыгрывал у себя в голове самые разные сценарии нашей встречи.       После мы оба сползли на пол и сели у стены. Мне казалось, что всё моё тело расплавилось и теперь медленно пыталось начать функционировать снова. Он пытался вновь втянуть меня в поцелуй, но у меня по-прежнему сильно кружилась голова, и я отвечал немного вяло.       — Ты совсем поплыл, — улыбнулся он. — Но тебе ничего и не придётся делать.       Он расстегнул джинсы и совершал движения в точно том же ритме, который только что принёс удовольствие мне. Это было очень интимно и здорово, и наблюдать за ним было стыдно, и вместе с тем завораживающе. Раньше мне казалось, что я не понимаю минет, потому что мне казалось невозможным, что какой-то человек понравится мне так сильно, что я захочу взять в рот его член. Но если бы Роджер попросил меня это сделать, я бы не отказал. Я периодически всё же дотрагивался до него — гладил под футболкой, целовал в шею, накрывал его мерно движущуюся ладонь своей, чтобы показать ему, что я тоже заинтересован в том, чтобы ему было хорошо. Пока он трогал себя, я думал о том, что хотел бы оказаться с ним вдвоём в более подходящей обстановке, чтобы не прятаться по углам и волноваться из-за замков.       Во второй раз вымыв руки, Роджер, как и я, поправил одежду, достал табак и вдохнул несколько щепоток. Я всё ещё был в разомлевшем состоянии, и думал о том, что перешёл некую черту сегодня, после которой моя жизнь уже не будет прежней.       — О чём думаешь? — спросил Роджер.       — О том, что будет дальше.       — Не знаю уж, когда подвернётся шанс, но в следующий раз я тебя трахну, — уверенно произнёс он. И это было отнюдь не бахвальство или самодовольство, потому что мы оба это знали. Но дата оставалась вопросом времени, потому что у него дома всё время был папа, а у меня — младшая сестра или кто-то из опекунов.       — Я знаю, — ответил я. А спустя некоторое время добавил: — Ещё думаю, что ты красивый.       — Ну, это ты уже перегибаешь. Такого мне никто не говорит. А если и говорят, то «до». — Спрятав табакерку в карман джинс, он вышел из ванной первым, а я ещё некоторое время стоял у зеркала, прыская в лицо холодной водой, чтобы охладить раскрасневшиеся щёки и пригладить волосы.       Роджер решил, что я ему льстил, но в тот момент он был для меня самым прекрасным человеком на свете.